Глава 8 (1/2)

Одно лишь слово о моей неправоте — и мир вокруг обрел иное очертание.

— Сафия аль-Джабар, 1915

И снова она убеждается, что ошиблась в Малфое.

Эта навязчивая мысль в который раз пронзает ее. Какое странное чувство — постоянно заблуждаться, особенно для той, кто привык к непогрешимости собственных суждений. За время их путешествия это озарение настигало ее уже не раз, но именно эта неотвратимая цикличность лишает опоры. Это как каждое утро видеть, что солнце встает на востоке, и все равно замирать от удивления, глядя, как золотой шар плывет по небу, будто ведомый чьей-то невидимой рукой кукловода. Сухое знание всегда уступает живому опыту, и Гермионе приходится напоминать себе, — потрясения, которые несет с собой Малфой, отныне — часть ее реальности.

К этому моменту Гермиона уже понимает: если не считать его вечной угрюмости и обжигающих взглядов, которые он, кажется, бережет исключительно для нее, — в Малфое нет ничего заурядного. Но в то же время нет в нем и ничего из ряда вон выходящего. Он, как и все здесь, просыпается с рассветом, большую часть дня ищет уединения и строчит в своем дневнике с таким усердием, будто он — новое воплощение Барда-Бидля.

Сегодня она снова ошиблась — на этот раз в отношении того, как он поведет себя с другими участниками экспедиции. Гермиона была бы готова поспорить, что он просидит весь день в своей палатке, источая презрение к каждому, кто посмеет заговорить поблизости. И хотя с ней он ведет себя именно так, она ловит себя на том, что больше не задерживает дыхание, когда к нему обращается кто-то другой.

Ей понятно, почему он сперва держался ото всех в стороне: в том, чтобы открыться чужим людям, всегда есть какая-то беззащитность. И если сама Гермиона находит в безымянности здешней компании своеобразное утешение, то Малфой, подозревает она, видит в этом лишь опасную слабость. Его привычка держаться на расстоянии и по-тихому исчезать из людных мест никуда не делась. И в этом она чувствует что-то до боли знакомое, почти родное.

Та же инстинктивная потребность выстроить барьеры перед чужаками. Та же жгучая потребность в конце дня остаться в одиночестве, чтобы перевести дух. Или просто закрыть глаза и отгородиться от всего мира — ничего не видеть, ничего не чувствовать.

Но она наблюдает за ним достаточно внимательно, чтобы замечать, как часто другие сами ищут разговора с ним, и те редкие случаи, когда он сам делает первый шаг. В беседе вся его поза меняется. Он разворачивается к собеседнику всем корпусом и смотрит прямо в лицо, не отрываясь. Этот его взгляд, пристальный, пронзительный, мог бы заставить любого сжаться, но он же создает полную иллюзию, будто в целом мире остались только они двое. Она видит, как это притягательно — говорить с ним. Читает в глазах собеседников это желание подарить ему что-то — мысль, слово, — чтобы оно стало их маленькой общей тайной.

Именно эта мысль о сокровенном — о мимолетном мгновении, об общем разговоре с Малфоем — и есть та сила, что влечет ее. И та же причина, по которой она никогда не сделает и шага навстречу.

Дни сливаются в один бесконечный путь. Зеленые холмы сменяются суровыми заснеженными пиками, а те тонут в выжженных солнцем долинах, где за жизнь отчаянно цепляются аргановые деревья и оливы. За окном то мелькает бирюзовая лента атлантического побережья, то снова скроется за горным перевалом или полосой леса. Небо цвета индиго медленно наливается коралловыми тонами, прежде чем окончательно утонуть в ночной тьме.

И каким-то непостижимым образом Гермиона снова и снова оказывается с Малфоем в одной машине. Все строгие распоряжения Тони о рассадке идут прахом, и она почти не сомневается, что за этой подстроенной случайностью стоит хитрость Амины.

Вначале они пытаются меняться, но Гермиона знает: ему, с его длинными ногами, на заднем сиденье невыносимо тесно. И молча уступает место впереди. Странное ощущение — находиться так близко, в замкнутом пространстве машины, но она не противится этому негласному ритуалу, родившемуся в череде долгих переездов.

Напротив, она ловит себя на мысли, что это привычное предвкушение, которым теперь начинается каждая их поездка, ей… нравится.

Иногда их молчание перерастает в безмолвную игру в гляделки — тихий поединок, где проигрывает тот, кто первым отводит взгляд. В другие разы она просто слушает, как Малфой свободно переходит с арабского на французский, переговариваясь с попутчиками, и лишь изредка, поймав ее взгляд, нехотя бросает фразу на английском. Она и сама практикуется во французском с соседом, решив, что проще всего начать с языка, основы которого ей уже знакомы. Получается у нее не так блестяще, как у Малфоя, и это задевает ее ровно настолько, чтобы не бросать. И вот она уже начинает выхватывать отдельные слова из этого быстрого, журчащего потока, которым он так легко перебрасывается с остальными.

Порой, когда он замечает, как она вслушивается, чуть подавшись вперед, его произношение вдруг становится отчетливее, а речь подкрепляется скупыми жестами. Она не знает, для нее ли он старается, но это помогает, и она благодарна ему за эту молчаливую уступку.

Поскольку их совместные поездки становятся неизбежностью, случаются мгновения, когда Малфой обращается к ней напрямую. Это никогда не перетекает в долгую беседу, и он никогда не становится ее зачинщиком. Их разговоры коротки, почти всегда по делу, и чаще заканчиваются тем, что один испепеляет другого взглядом. Гермиона знает: Малфой снисходит до этих обменов репликами лишь потому, что их разделяет безопасный барьер автомобильного кресла. И она молча берет то немногое, что он готов ей дать.

Разумеется, ни одна поездка не обходится без их стычек. Те окутывают остальных попутчиков облаком неловкости, заставляя их мучительно решать: вмешиваться или нет? Гермиона всеми силами старается не скатываться в детские обиды, но ей кажется, он намеренно бьет по самым больным точкам.

Однажды они ссорятся из-за открытого окна. Гермиона жалуется на пыль в лицо, но Малфой отказывается его закрывать. Он бросает, что на улице пекло. Она огрызается, предлагая ему самому пересесть назад и насладиться вкусом дорожной пыли.

Он не отвечает. Тишина становится густой, напряженной. И только после ее резкого: «Малфой!» — он картинно закатывает глаза и наконец поднимает стекло.

В другой раз они сцепляются из-за сиденья. Малфой пытается его настроить, но «случайно» сдвигает кресло так далеко, что зажимает ей ноги. Она вскрикивает, требует подвинуть обратно. В ответ — лишь сухое: «Не знаю как». В отместку она просовывает ноги в узкую щель между его креслом и дверью.

Он не мешает.

После этого Гермиона погружается в ледяное молчание.

Немного погодя воздух в машине пропитывается густым, пряным ароматом жареного миндаля. Она сжимает ладонь на животе, усмиряя предательское урчание. У нее самой еще есть апельсины — их столько, что пальцы насквозь пропахли цитрусовой горечью, — но именно этот запах заставляет сглотнуть слюну.

Гермиону раздирает досада: где он их только достал? Она-то была уверена, что припасы у всех одинаковые.

Краем глаза она ловит в боковом зеркале, как его рука скользит в шуршащий пакет, как он подносит горсть орехов к губам. По салону разносится раздражающий хруст. Гермиона делает вид, что этот звук не скребет по нервам, как ноготь по стеклу.

Вся хваленая аристократическая выдержка Малфоя летит к чертям. Лишь бы вывести ее из себя.

Остальные увлечены разговором и ничего не замечают, и Гермиона заставляет себя хранить невозмутимый вид.

И, кажется, она слишком хорошо играет в «тебя не существует», потому что в следующую секунду Малфой разворачивается и громко предлагает орехи всей машине.

Дана и Идрис с благодарностью берут угощение. Когда Гермиона тоже тянется вперед, ее пальцы почти касаются шуршащего пакета, но Малфой резко дергается, отворачиваясь. И забирает орехи с собой.

Ее рука застывает в воздухе.

Челюсть медленно отвисает.

Он забрасывает в рот новую горсть орехов, отряхивает ладони от остатков специй и снова начинает копаться на дне пакета, будто ищет там золото.

Гермиона закипает.

Хруст, вопреки всякой логике, становится еще громче.

Гермиона распрямляет плечи. И, стиснув зубы, начинает нарочито отбивать ботинком по стенке машины назойливый, рваный ритм. Его кресло вздрагивает от каждого удара.

Шорох в пакете стихает. Она продолжает.

Тук, тук-тук-тук, тук-тук, тук… тук… тук-тук-тук.

В зеркале она ловит его яростный взгляд. И вызывающе вскидывает бровь.

Тук, тук… тук-тук-тук-тук-тук.

Малфой, стиснув челюсти, отворачивается. Она с тихим триумфом откидывается на спинку сиденья. Ноги остаются вытянутыми. Она утыкается в книгу.

Она с нарочито-громким шелестом переворачивает страницу, и вдруг по ее коже скользит прикосновение. Тихий вздох срывается с губ, когда она опускает глаза: на ее лодыжке сомкнулись бледные пальцы.

Сегодня на ней шорты, и, из-за стечения обстоятельств, под его рукой — голая кожа. Его ладони гладкие, если не считать мозолей от волшебной палочки. Странно — в тех же самых местах, что и у Гермионы.

Ее взгляд взмывает к зеркалу. Он уже смотрит на нее. Ждет.

Она щурится, пытается вырвать ногу. Он держит. И мягко тянет ее обратно.

Гермиона вздрагивает и замирает.

Их взгляды встречаются. Уголок его рта чуть дергается в подобии ухмылки, и пальцы на ее лодыжке на одно короткое мгновение сжимаются крепче.

Его взгляд — немой вызов, вопрос, повисший в напряженной тишине: И что теперь?

Этот вопрос эхом отдается в собственном сознании.

Что теперь?

Ее вторая нога свободна. Одно движение — и эта беззвучная война продолжится. Она могла бы просто вырвать лодыжку из его пальцев. Хватка у него почти невесома, она дразнит. Чистое подстрекательство.

Но Гермиона не делает ни того, ни другого.

Она замирает.

«Давай», — неслышно бросает она ему вызов. — «Посмотрим, что ты сделаешь дальше».

На его лице на миг мелькает обещание чего-то немыслимого, о чем она боится даже думать.

Но его пальцы разжимаются. И место, которого они касались, теперь обжигает ледяная пустота.

Гермионе стоит неимоверных усилий как ни в чем не бывало убрать ноги и вернуться к чтению. Лишь дрожащие пальцы, мнущие уголок страницы, выдают ее. Единственный отпечаток, оставленный его прикосновением.

Проходят мгновения — слишком долгие, и все же недостаточные. А потом из-за его кресла ей в бок протягивается пакет. Жареный миндаль со специями.

Оливковая ветвь. Молчаливое предложение мира.

Гермиона упрямо смотрит в книгу, делая вид, что не замечает. Пакет так и остается в воздухе.

Она не двигается.

Он терпеливо ждет.

Мгновение, другое… и…

Не поднимая глаз, она медленно протягивает руку и погружает пальцы в пакет, зачерпывая горсть миндаля.

Пакет исчезает. Спереди доносится тихий шорох — он тоже взял.

Заливаясь румянцем, Гермиона молча жует, уже не чувствуя вкуса пряностей, которых так жаждала всего мгновение назад.

И что хуже… она, даже не глядя в боковое зеркало, знает: на его проклятых губах сейчас играет самодовольная ухмылка. Проверять она, разумеется, не станет.

До самого конца поездки она так и не осмелится поднять взгляд.

***

Чистая, раскаленная ярость пульсирует в венах.

Ее руки дрожат, пальцы добела стискивают набросок законопроекта. Она до крови прикусывает внутреннюю сторону щеки. Взгляд скользит по резким, алым росчеркам на белоснежном листе. Она переворачивает страницу, но и там видит то же самое: его правки, въедаясь в ее слова и перечеркивая мысли, небрежно расползлись по строчкам.

Показать ему свой черновик было ошибкой.

О чем, черт возьми, она думала?

Досадное помутнение рассудка, не иначе. Ее просто выбило из колеи… то, что случилось в машине. И по какой-то необъяснимой причине мысль спросить его мнение вдруг показалась ей разумной. Возможно, Гермиона просто искала повод заговорить, тешила себя надеждой, что законопроект вытянет из него хоть какой-то осмысленный ответ.

Хотя нет, убеждает она себя, дело в другом. Ради Невилла она должна все сделать идеально. А Малфой в их последнем разговоре, казалось, встал на ее сторону. Так что идея была здравой, ведь он имел опыт в… бизнесе? Финансах? В умении зарабатывать деньги?

Гермиона и понятия не имеет, чем именно он занимается, но, без сомнения, заправляет какими-то делами. И, судя по тому, что он по-прежнему баснословно богат, весьма неплохо.

Она ждала похвалы. Восхищения безупречностью слога, гениальностью идей. Но, разумеется, она заблуждалась. И прежде чем она его прикончит, ей нужно высказать ему все.

Ее взгляд прочесывает лагерь в поисках знакомой платиновой макушки — и тут же находит. Его волосы, словно холодный факел, горят в сгущающихся сумерках. Склонившись над своим дневником, он небрежно водит пальцами по страницам. Гермиона делает глубокий вдох, пытаясь унять дрожь.

Она — взрослый, разумный человек. Она обучена искусству разрешения конфликтов.

С этой мыслью она решительно направляется к нему.

И, возможно, с излишней резкостью швыряет исчерканный законопроект прямо на его дневник.

— Что это, черт возьми, такое, Малфой?

Он медлит. Намеренно.

А затем, невыносимо плавно, поднимает голову и смотрит на нее в упор из-под светлых ресниц. На лице его — вселенская скука. Словно он только и ждал, когда она примчится с криками, и теперь разочарован, что это наконец случилось. Малфой шумно выдыхает, закрывает дневник и берет ее законопроект двумя пальцами, большим и указательным, с такой брезгливостью, будто боится испачкаться.

Его взгляд лениво скользит по бумаге.

— Полагаю, это твоя попытка составить законопроект.

Она прикончит его. Голыми руками.

— Это не попытка, Малфой. Это и есть законопроект.

— В таком случае, полагаю, моя помощь тебе не нужна.

— Серьезно? А это? — она тычет пальцем в строчку, где он зачеркнул слово «<s>незаконный</s>». — Какой в этом смысл?

— Я бы, пожалуй, выбрал другое слово.

Она скрещивает руки на груди.

— Например?

— Запрещенный.

— Это то же самое.

— Я всего лишь предлагаю, Грейнджер.

Он небрежно запускает пальцы в волосы, и на перстне вспыхивает солнечный блик. У самой его левой брови остается крошечное чернильное пятнышко.

Пальцы Гермионы дрогнули — так и хочется протянуть руку, стереть, — и она с усилием сцепляет их за спиной.

Она снова смотрит ему прямо в глаза.

— Я просила тебя отнестись к этому серьезно.

В ответ — лишь пустой, непроницаемый взгляд.

— Я и отнесся.

Она перелистывает страницу.

— А здесь ты просто нарисовал вопросительный знак.

— В этом предложении нет смысла.

— Какого именно?

— Я не нанимался делать за тебя твою работу, Грейнджер.

— Малфой!

— Честно говоря, еще рановато для твоего «Режима Грейнджер»…

— Режима чего?

Малфой делает небрежный взмах рукой.

— Ну, знаешь. «Режим Грейнджер». — Он делает паузу и, преувеличенно распахнув глаза, пародирует ее. От этой гримасы она мгновенно хмурится. — У тебя лицо всякий раз, когда что-то идет не по-твоему. Твои глаза становятся дикими, губы мелко подрагивают, и ты что-то бормочешь себе под нос. И, клянусь, твоя шевелюра в эти мгновения становится еще необузданней, чем обычно. — Он замолкает, словно и впрямь погружается в воспоминания. — В Большом зале мне всегда становилось немного не по себе, когда ты входила в этот раж. Пожалуй, только в те моменты я почти сочувствовал Уизли.

— Не существует никакого «режима Грейнджер».

Ее поражает сама мысль, что Малфой, оказывается, наблюдал за ней настолько внимательно, что даже придумал это дурацкое название. Да, возможно, порой она бывает… резковата. Но лишь потому, что ее вечно окружают идиоты вроде Рона и Гарри, и почему-то всегда именно ей приходится исправлять их ошибки и разгребать тот бред, что они несут с таким апломбом. Но она никогда не становится дикой.

Или все-таки становится?

С ее губ срывается недоверчивый смешок.

— Я не включаю «режим Грейнджер».

— Да все в курсе, что включаешь, — лениво бросает Малфой, вытягивая ноги. — Этот твой убийственный взгляд… Он… странный.

— Странный, — ледяным тоном повторяет она.

— На грани безумия.

— Все, с меня хватит.

Она резко подается вперед, чтобы выхватить пергамент, но Малфой спокойно накрывает его ладонью.

— Послушай, ты просила помочь — я помог, — в его голосе сквозит неприкрытое снисхождение. — Не моя вина, что ты не способна принимать конструктивную критику.

От такой наглости у нее отвисает челюсть.

— Я умею принимать критику, Малфой, — шипит она.

Он закатывает глаза.

— Да неужели? И когда это ты признавала, что можешь быть неправа?

— Потому что я почти всегда права, — отрезает она.

— Сквозь все мои воспоминания о Хогвартсе тянется один и тот же пронзительный и назойливый звук. Я не сразу понял, что это, но в итоге до меня дошло: это была ты, срывающаяся на какого-нибудь беднягу из-за того, что он сделал два, а не два с половиной оборота палочкой над котлом. — Он склоняет голову набок, делая вид, что не замечает ее окаменевшего лица. В глазах мелькает насмешливый огонек, пока он с деланной серьезностью погружается в размышления. — Так в чем же дело? В отчаянной жажде одобрения, из-за которой ты рассыпаешься от малейшей критики? Твоя самооценка летит к чертям, тебе становится так не по себе, что единственное, что остается — врубить «Режим Грейнджер»?

Гермиона смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Да как ты смеешь…

— А может, все проще? Ты — единственный ребенок, избалованный ощущением собственной исключительности и потому не терпящая ничего, что не превозносит твою гениальность?

— Надо полагать, ты в этом эксперт, — шипит она, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Ты ведь тоже единственный ребенок, Малфой.

Он отмахивается от ее слов с таким пренебрежением, что у нее снова отвисает челюсть.

— Моя натура склонна к иным порокам.

— Например, к тем бесконечным, изматывающим истерикам, которые все вокруг вынуждены терпеть, когда ты не получаешь желаемого?

— Порой ты являешься мне во снах, — произносит он, и голос его становится тихим, почти зловещим. — Возникаешь из тьмы и шепчешь на ухо одну-единственную фразу. Снова, и снова, и снова, пока я не схожу с ума: «Я же тебе говорила».

Она склоняет голову набок.

— Так значит… я тебе снюсь.

Тишина, что воцаряется после ее слов, густа и почти осязаема. Воздух тяжелеет, в нем звенит что-то невысказанное, опасное.

По лицу Малфоя скользит тень изумления. Он ловит взгляд Гермионы — прямой, пытливый, вызывающий.

Это был всего лишь укол в ответ на его колкость. Но она видит: на одно-единственное мгновение его безупречная маска дает трещину.

И замирает.

Неужели он и вправду видит ее во сне? Не может быть. Она несколько раз моргает, не в силах осмыслить это внезапное, оглушительное открытие.

Но вот он откашливается, и на лицо вновь наползает привычная маска безразличия.

— Я не говорю, что твоя работа плоха…

— Я знаю, что она не плоха, — тут же перебивает она.

— …но определенные моменты требуют доработки для большей ясности.

Он откидывается назад, встречая ее испытующий взгляд своим собственным.

И ждет. Ждет, что она возразит. Что она включит «режим Грейнджер».

Словно и не было того мига, когда ей удалось застать его врасплох. Словно не она была виной тому, что кончики его ушей предательски вспыхнули. Он вновь взял верх, ведь это он, в конце концов, нашел в ее работе изъяны, которых она сама не разглядела.

Гермиона знала — прекрасно знала, — что, прося его о помощи, с самого начала напрашивалась на критику. И дело было не в том, что она к ней не привыкла: любые замечания Амины она всегда принимала с благодарностью. Но его правки, по какой-то необъяснимой причине, выбивали почву из-под ног. Возможно, виной тому был первоначальный шок от этого кроваво-красного моря исправлений, создававшего впечатление, будто вся работа — сплошной провал, который остается лишь выбросить и начать все с чистого листа. Никогда прежде с ней такого не случалось.

Но в глубине души — и признаться в этом она могла лишь самой себе — Гермиона понимала: дело в другом. В том, что на этот раз Малфой, похоже, был объективно прав. А она — нет. И это ранило так больно лишь потому, что Гермиона знала, насколько он умен. Они всегда соперничали, шли ноздря в ноздрю, и его превосходство здесь означало победу именно там, где она дала слабину. Признать такое поражение было куда унизительнее, чем ошибиться в суждениях о его характере или гадать, нуждается ли он вообще в чьей-то компании.

Но это нужно сделать. Ради Невилла.

Сжав челюсти, Гермиона сглатывает гордость.

— Например?

— М-м?

Разумеется. Он и не подумает облегчать ей задачу.

— Ты сказал, что текст нужно доработать. Но все, что ты сделал, — это наставил вопросов и все перечеркал. Так что говори, что, по-твоему, мне делать. Потому что я начинаю подозревать, что все эти твои туманные пометки — лишь предлог, чтобы заставить меня саму подойти и спросить, в чем дело.

По уголкам его губ скользит предательская усмешка. Он пытается — и почти преуспевает — скрыть это безмолвное подтверждение ее догадки.

Несносный, невыносимый человек.

— Так значит, ты хочешь, чтобы я…

Она испепеляет его взглядом.

— Не заставляй меня просить дважды, Малфой.

Он изучает ее еще одно долгое, тягучее мгновение, словно взвешивая ее решимость, а затем коротко кивает.

— Хорошо.

Он перелистывает страницы, находя нужный абзац. Гермиона делает шаг и наклоняется над пергаментом. Ее тут же окутывает запах — тонкий, едва уловимый аромат ванили, от которого предательски сбивается дыхание. Она с трудом сглатывает и пытается откинуть волосы за плечо, но непослушная прядь падает обратно. Кончик касается пергамента, и она вновь торопливо заправляет ее за ухо — в отчаянной попытке найти, куда деть руки, чем отвлечься от этого запаха.

Между ними повисает напряжение. Она стоит так близко, что Малфой заметно деревенеет — то ли от ее неожиданной близости, то ли от этой бесконечной возни с волосами. Когда прядь наконец оказывается на месте и Гермиона замирает, он откашливается, и его голос нарушает тишину:

— Ты предлагаешь закрыть один-единственный проект, — начинает он, не отрывая взгляда от пергамента. — Но упускаешь из виду, что спрос на люциан от этого никуда не денется. Ты и правда веришь, что, прикрыв одну контору, помешаешь им просто перебраться на новое место и начать все с нуля?

— Очевидно, нет, — сухо бросает она. С такого близкого расстояния она ловит себя на том, что разглядывает, как солнце играет в его волосах. Неуместная, назойливая мысль прокрадывается в голову: какой же шампунь способен придать им такой объем и одновременно сделать их такими послушными? Неужели тот самый, что пахнет ванилью?

— Один проект не остановит всю индустрию, — продолжает она, усилием воли возвращаясь к разговору. — Речь о полном запрете — на все текущие и будущие разработки. Мой расчет на то, что шумиха в прессе отпугнет их и заставит свернуть деятельность.

— Никакой шумихи не будет, — отрезает он. — Прессе плевать на законы, принимаемые за закрытыми дверьми. Чтобы такое не повторилось, нужны реальные последствия. Экономический удар. Нужно, чтобы им стало просто невыгодно переносить проект в другое место.

— Я и так требую возмещения ущерба землям хитророслям. — Она с досадой выдыхает, когда непослушная прядь снова падает на глаза, и инстинктивно отступает на шаг, разрывая эту неловкую близость. Малфой выдыхает. Почти беззвучно, но она чувствует этот выдох кожей. — Какой еще нужен ультиматум?

— Тепличные фабрики, — его голос ровен, почти безразличен, словно он говорит о чем-то само собой разумеющемся. — Достаточно большие, чтобы собирать и перерабатывать гной растения. Проблема ведь не в самом люциане. А в варварском способе его выращивания.

— Теплицы? — из ее горла вырывается горький смешок. — Невилл с трудом наскреб команду из четырех человек, включая меня. От Министерства и кната не дождешься. Да у кого вообще… У кого в этом мире есть деньги на целую тепличную фабрику?

— У меня.

Два слова. Произнесенные тихо, почти небрежно. И наступившая тишина оглушает.

Ее взгляд резко взмывает к его лицу, губы приоткрываются в немом изумлении. Гермиона, должно быть, ослышалась.

— У тебя?

Малфой лишь пожимает плечами словно речь идет о покупке пары новых перчаток. На лице — маска почти оскорбительного равнодушия.

— У меня есть деньги.

— Я знаю, что есть, — она качает головой, пытаясь собрать воедино этот пазл, в котором не сходится ни одна деталь. — Но зачем тебе это?

— Тебе нужна помощь, — роняет он, и в его голосе звучит непривычная, почти испытующая осторожность.

— Да, нужна.

Признание, тихое и горькое, как поражение.

Его взгляд становится странным, а голос — резким, колючим.

— Почему ты не можешь просто поверить, что если попросишь, я…

— Назови мне настоящую причину, Малфой, — нетерпеливо обрывает она.

— Это достаточно веская причина, Грейнджер. — Он отворачивается, и она видит, как ходят желваки на его скулах. Едва заметно качает головой, словно споря с кем-то невидимым, а затем снова смотрит на нее. — Это выгодная инвестиция с многообещающим результатом. Разумеется, я захочу долю в компании. И место в совете директоров.

И вдруг всё встало на свои места. Мир, на мгновение пошатнувшийся, вернулся на свою ось. Вот это ей было понятно. Это был тот Малфой, которого она знала.

Она замолкает, обдумывая его слова.

— Я… я не знаю. Мне нужно обсудить это с Невиллом, составить план…

— Решай сама. Но это закроет дыры в твоем законопроекте, — он не сводит с нее глаз, словно пытаясь прочесть мысли.

Она лишь рассеянно кивает, уже прокручивая в голове предстоящий разговор с Невиллом.