Часть 21.1. Лиса на охоте (2/2)

Не выдерживает и поворачивается всем телом. Потому что, ну… а что происходит? Подкрасться загадочной, снежной королевой и начать пускать сухой снег в глаза, чтобы запутать ясный вид? Если честно — Дину и так не по себе от охоты с другими. Квентин еще ладно, его знает Бобби, но этот сын? Сукин сын? Одно его явление бесит без причины. Искать скелетов в шкафу Кроули и надеяться, что тот под песочницей не заметит и простит? Не уверен, что идея хорошая, но как может быть плохой идея убить главу вампирского семейства? Разговор с самим собой утомительный. Усилия для нормального, внешне уравновешенного состояния прикладываются с самого утра.

И когда на аккуратно сложенный карточный домик пытаются подуть…

Тринити блять.

Как она только почувствовала его головную боль издалека и решила постучать дятлом по черепушке?

— Послушай, — приподнимает руки, чтобы не поднимать градус обстановки, хотя пару градусов тепла в воздухе бы не помешало. Дин тем временем смотрит так, словно не слушает. — Снаружи никого нет, но зачем монстрам сдавать себя, если они ждут, что вы зайдете?

— Так, стоп! — забывает во второй раз, что надо потише.

Смешно. А раз смешно, он усмехается. Ее попытка сумничать подрывается на детском слове «монстр», потому что названия монстров еще не осели в памяти. Смесь из необоснованных сомнений и отсутствия зачета по сверхъестественным тварям вызывают только возмущение. С улыбкой, потом без улыбки, потом просто разведенные руки застывают в воздухе.

Усмешку щелкает быстро, незаметно. Пристальный, озадаченный взгляд особенно тяжелый на морозе.

А громкий голос Дина заставляет три головы повернутся в их стороны. Затихшие разговоры привлекают внимание парочки, и им обоим приходится покоситься на охотников. Они, занятые работой с биноклями, естественно, смотрят с нахмуренными лбами.

Фальшивые смешок и ухмылка идут в бой:

— Извините нас, — вежливо приподнимает руку в сторону зрителей, пока вторую кладет Трин на спину и надавливает.

Задает направление подальше от обрыва и заостренных ушей. Ему что потом, еще и перед семьей Лоури оправдываться за бабское поведение? Настрой на охоту должен быть целенаправленным и холодным, а не эмоциональным и болтливым.

Снег хрустит под ногам не в ритм.

Ее шагов больше, ее движения частые, но решительную походку Дина не догнать. С широким размахом он идет в сторону машин, слыша за спиной бегущего зайчика.

Начинает разговаривать с пустотой перед собой, по учебнику заматывая ситуацию в шуточную обертку:

— Трин, это либо недосып, либо кислое шампнско…

— Я выспалась, Дин.

— Даже думать не хочу, как ты выспалась.

Обрывает и грубит. А шампанское, получается, было кислым? Интонация мало того что не радует, так и еще удивляет. Действительно заставляет Дина замолчать. Диалог по заученным правилам, видимо, отменяется.

Придется вскрывать грудные клетки голыми руками, а пальцы и так еле двигаются.

Рванными шагами догоняет Дина уже около машин, когда плотный снег кончается.

— Я думаю, этот бункер выглядит странным. Почему ты мне не веришь?

Подрывается на своей мине.

Господь всемогущий, с чего бы ему начать… начинает с того, что не доходит, как планировал, до Импалы, а ахуевает и разворачивается с приоткрытым ртом. Надеется, она достаточно умная, чтобы самой вспомнить ответы на вопрос? Вариантов ответа много, и если бы мы играли в кто хочет стать миллионером, то приз уже в кармане — все варианты будут правильными.

Соврала про Кайли, соврала про отца, соврала и продолжает врать про себя, и… еще про что-нибудь точно врет.

Осудительное молчание Дина ей понятно. Умная. Осознает ошибку и на вздохе кивает.

— Ладно, да, прости.

Простить за сейчас или в принципе, за много чего?

Что имелось в виду под «странный бункер» не смогла бы объяснить и сама Трин, потому странные бункеры примерно все.

Подозрительного прищура заслуживает каждый.

Так что не аргумент.

Тем более для охотников, которые кропотливо выискивают странное.

— Просто не ходите туда без подготовки, — достает из ящика памяти весь месяц, проведенный на заднем сидении Импалы. — Без изучения карты, сканирования ультрафиолетом, — не уверена, какие воспоминания являются отрывками диалогов с заднего сидения, а какие кадрами из фильмов, — …или как вы еще решаете браться за охоту или нет?

Вот именно. Она не знает деталей, но кран непрошенных советов не закрывается.

— Бросаем монету.

И разворачивается, чтобы доделать пару шагов до багажника. Все ее попытки отговорить от охоты — пропускает мимо ушей, и цепляется только за последний риторический вопрос, чтобы поиздеваться.

— Дин, я серьезно. Просто не ходи туда.

Конкретно он?

Надо бы сказать в множественном числе, но только его присутствие и его лицо путают движение языка. На выходе получается именно то, что предполагает Дин: она волнуется на пустом месте. Достаточно знакомы, слишком долго общаются, еще дольше молчат. Привязанность неизбежна, думается Дину, но думается не в ту сторону.

Он ждет ее не в той стороне, и каждое ее возмущение обманчиво скрашивает одиночество. Его личное одиночество, где он, конченный идиот, ждет ее. Примеряет на Трин свою маску, ведь других в коллекции нет.

Волнуется и бесится, что ж, взаимно.

Но скандалить, значит придать значение, значит не будет, значит проглотит сейчас и подумает позже, что делать с этой Тринити, как уже проглотил двести раз до этого и до сих пор не подумал…

Пальцы правой руки полусогнуты, подушечки пальцев прижаты к нижнему краю крышки багажника. Вот-вот откроет его, и закроет ее упрямое лицо, которое маячит на периферии. Заняла место сбоку у машины, чтобы попадать в угол обзора Дина.

— Назови одну причину, — дает ей последний шанс и последнюю секунду, прежде чем откроет багажник и начнет собирать оружие на охоту.

Слова, которые он резко бросает, застывают в воздухе. Нетерпеливое ожидание Дина бьет Тринити секундными стрелками по голове. Его прямого и ленивого взгляда избегает, чтобы подкопить силы и вытянуть хоть одну достойную причину.

Но его взгляд раздражает и без зрительного контакта. Вглядывается с приподнятым подбородком, чтобы его разглядывание не было слишком подозрительным. Обстановку не накаляет. Спрашивает, а пока она думает — безотрывно смотрит, а потом моментально среагирует, как будто бы не тонул только что в размышлениях. Профессионал, что тут скажешь…

Если бы она только знала, что его мысли — это поле боя, и за очевидным недовольством скрывается причина недовольства.

Думает: «во-первых, ей нужно одежду потеплее»

«Во-вторых, ее глаза всегда были такими черными или это на контрасте с белым?»

«В-третьих, она несет бабскую чушь»

Тема обсуждения только в-третьих.

Но она не читает его глаза, пока ищет ответы в себе.

Ничего не остается, кроме как развести руками и позволить им безжизненно ударится об бедра.

— Женская интуиция, — выдыхает.

— Иисусе.

И он со скрипом тянет крышку багажника наверх. Последний шанс просран.

Тут с ним не поспоришь, потому что от своего же аргумента Тринити выворачивает, и она тратит время на то, чтобы закатить глаза, пока он не видит. Кровь кипит, но хотя бы согревает. Раздражает сама себя, раздражает непробиваемый Дин, раздражает Кас, который миссию переубеждения поручил самой неубедительной.

Молчание и шум за открытой, блестящей крышкой.

Уже наклонился внутрь багажника, чтобы начать греметь инструментами. Серьезности разговора не ощущает.

— Ладно, тогда… — не сдается и обходит угол машины, чтобы оказаться рядом с Дином у открытого багажника, — эти охотники, — говорит твердо, громко, потому что расстояние между охотниками приличное. Просверливает профиль Дина, который активно копошится руками в тряпках, пистолетах и ножах. — Ты их не знаешь, и они тебе не нравятся.

Типа аргумент.

Слушает одним ухом.

Чего-то не находит и хрустит по уже протоптанному снегу до водительской двери. Тринити навязчивой собачкой бежит за ним.

— Я постоянно делаю то, что мне не нравится, Трин, — отвечает утомленно на выдохе и захлопывает водительскую дверь обратно, на пятках разворачиваясь к препятствию на дороге. — В том числе… — его взгляд, которым он ее окатывает с головы до ног, субъективно ощущается ведром холодной воды. Ей похуй, она внимательно слушает, — ты знаешь, — имеет в виду Тринити, которая ему не нравится, и может даже не уточнять, потому что ей понятно с полу-взгляда. — Твоя ситуация выбешивает каждый день.

Огрызается с короткой улыбкой и обходит Трин, выгибая плечо в сторону. Возвращается несколькими шагами к багажнику.

Если в первую минуту было мило, во вторую смешно, то на третью минуту он искренне раздражается.

— Это уже болезнь, Дин, — но она не сдается, когда плюется в спину.

— Тогда я болен, — а он сдается, потому что даже не оборачивается.

Диагноз, которым поставлен им же, не оскорбляет. Болезнь — это целое событие, оно либо случается, либо нет.

И речь не про болезнь вовсе.

— Тогда я здесь, чтобы дать совет, — отстреливаются профессионально. Приемы и увороты друг друга изучены. Почти скучно.

Почти наклоняется в багажник, но решает выпрямиться и договорить. Выпустить уже всю обойму, чтобы получить свои заслуженные пять минут сбора.

— В универе будешь советы раздавать.

На эмоциях — Дин промахивается.

Злится, но…

Вот опять, посмотрите на него. Уже чувствует, как подошва ботинков противно липнет и вязнет в грязи из детсадовских соплей. Разборок. Выяснение отношений. Там, где они стоят, воздух раскаленный. От одного ее голоса хочется выблевать яичницу с говядиной, которая и без Тринити тяжело сидела в желудке.

Он бы мог эмоционировать и сверлить взглядом чуть меньше, у него же почти получилось вернуться с головой в багажник. Подсознание над ним издевается, когда он хмурит лоб и жжется взглядом, ведь ее лицо жжется в ответ. Ее лицо в принципе постоянно рисует не те картины, что надо. А тем более, когда она выводит на эмоции, она выводит не на те.

— Но ведь ты не даешь уйти, — быстро выпаливает Трин, вскидывая победно брови. Забывает, что пришла поговорить о деле, но по итогу не сдерживается и переходит на личности. Его же заклинаниями против него и все такое. Он бы что-нибудь ответил и на первую фразу, он уже открыл рот, но Трин не может заткнуться: — Долго еще будешь командовать?

Какой кошмар. Что он пропустил?

Наверно, всю ее жизнь?

Почему Трин, которую он якобы знал, лопается ото льда на глазах и обретает свою истинную форму сейчас? Сомнения или мгновенного сожаления не видит, нет: она хочет услышать ответ. Она готова озвучить свои чувства, потому что не боится Дина. Потому что привыкла, он — ближе всех, и от него тошнит.

Если бы можно было не смотреть, а разговаривать спиной к Дину, она бы сказала заснеженным елкам еще больше: почему ты командуешь, почему не отпускаешь, почему внушаешь ощущение нужности, но ты не уточняешь, почему тебя настораживает мое общение с Сэмом, но ты не уточняешь, почему ты единственный в жизни, который заставляет гореть от злости, и ты горишь, и я горю, но мы не уточняем, как будто эта тупорылость взаимная, но ты же старше, почему ты…

Она бы сказала, но они безотрывно смотрят друг на друга, как будто каждый поражался наглости другого.

Обычная просьба принять меры предосторожности превратилась в «ты, нет ты»… Как он и привык. Так проходили тяжелые будни с Сэмом, когда его что-то волновало. Ну, и… замена прошла успешно?

Если бы. Он почти в ужасе.

Точнее думает, нужно ли ужаснуться? Что он в ней упускает?

В глазах бойцовской болонки огонь, которого раньше не было. И он не естественный, не из камня и палки, а из петарды и бензоколонки. Неконтролируемый и противный. Радоваться или нести воды? Раньше она боялась воды, а теперь, вряд ли каплю почувствует. Дождь или заледеневшая его форма ощущаются комнатной температурой. Из Стэнфорда он забирал ее полумертвой, равнодушной, со стеклом в глазах.

Из нее можно было слепить что угодно.

Кто из нее слепил что угодно?

Сейчас глаза бегают, следят, выискивают, что бы еще подпалить.

Давно они стоят так близко? Горячие вздохи и выдохи через нос отвлекают. Вглядываются с напором. Тишина между ними оправдана, напряжение естественно, спорят, бывает, поэтому грех не помолчать пару секунд.

Ну, пять, шесть секунд. Тем более — они оба вглядываются.

Опять думает: что я не вижу?

Внимательный взгляд прыгает с одного глаза на другой.

— Боюсь спросить, где ты научилась так дерзить?

Почему ты спала в его номере?

Спрашивает медленно и осторожно, чтобы и ей точно было понятно — ответ он знает. Акценты расставлены, тем более с прищуром и наклоном головы. Вид уверенный, но его собственные мысли на цыпочках танцуют возле правды, как возле чумы.

Обезвредить надо, но страшно же, сука.

Жаркие споры с девушками он всегда решал одним способом, но нет… С ней придется разговаривать. Поэтому он разговаривает с высока (хотя падает), с кривой ухмылкой, типа ему все понятно (нихуя не понятно), подростковую истерику раскусил за минуту. Так проще, чем воспринимать всерьез.

Надеется, она достаточно ослеплена снегом, чтобы не рассмотреть в его чересчур напряженных глазах причину, а причина все такая же не оправданная: ты, типа важна, и я беспокоюсь.

Без уточнений.

Вечное разочарование в ее симпатии к Сэму не помогает. Да, естественно, ей противно одно только упоминание имени, и если спросить, она будет отрицать и морщиться, но не это ли подтверждение? И надо быть идиотом, чтобы не понять. Если бы не тяжелый зрительный контакт, он бы спиной к ней сказал больше: какая разница, что ты делала в его номере, если номер его? Хоть ошиблась номером, но почему его? Хоть зашла послать нахер, почему ночью и почему…

Почему молчим?

Очень много вопросов.

Особенно, почему лицо Тринити возвращает его в четыре стены? В одиночество, в темноте? Когда входная дверь закрыта? И голова приятно тяжела от выпивки? И почему в этой, на первый взгляд, привычной фантазии, она обязана быть где-то рядом?

Ну и идиот.

Дело не в симптомах болезни, которые он игнорирует. Мало ли, какую заразу можно подхватить на холоде, переболеет. Он себя не интересует. Что с ней, что он не видит?

Ее наглый, напористый взгляд разматывает. Телепортирует в кресло со стаканом виски в руке. Сводить брови, яростно дышать и плеваться ядом на каждом слове не хотелось. Трин, клянусь, даже сейчас не хочется. Это просто оболочка, привычка, выученная роль, костюм, зашитые раны.

Но она нехотя распускает швы на его коже, когда так искренне понимает вопрос не по буквам, а по глазам. Он надеялся, что она оценит точечный удар ножом, и она оценивает, но что хорошего? Он получает такой же рикошетом.

Мы оба знаем, где я научилась.

Можно было не отходить от номера Сэма и начать кричать друг на друга уже там, не сглатывать и не умалчивать, чтобы не взрываться сейчас. Но не это ли подтверждение чего-то? Нет, решением ребуса является очередная отработанная роль, томно сидящего алкоголика в углу с приглушенным светом… Им не переиграть друг друга, если в конце оба будут поражены.

Если будем играть в прятки, то вы знаете, где искать Дина, поэтому не ищите его.

Сейчас нет возможности отравить рой мыслей градусом. Приходится играть дальше, хоть переодически ее слова и проваливаются в тишину. Его тоже.

Разговор не о том. Разговоры в принципе, давно, не о том. Все острые, метательные фразы, его, ее, летят мимо цели. Свист в воздухе отдает эхом и заставляет задуматься: что ты хочешь, Дин? Трин?

Охотники среди елок думают, что мы нормальные и просто разговариваем.

Но мы молчим.

Он думает какой-то бред. Ее черные глаза сильно выделяются на белом фоне, теперь он понял. Сильно привлекают внимание: ее черный буквально отдых среди света. Никуда смотреть больше не хочется. Только падать.

Она, отчасти, думает какой-то бред. Взгляд смещает наверх, к его макушке, на которой еще не растаяли снежинки. Снежинки портили его угрюмый вид. Злиться слишком сильно невозможно.

Окей, молчим, но это всего лишь секунды.

За секунды еще никого не сажали.

— А чему мне еще учиться рядом с вами? — тихо, точечно, адресовано конкретно ему, эмоций особо нет, поэтому Трин и не промахивается с очередным обвинением.

Где их разговоры у мотеля? Когда хотелось по-человечески друг друга знать?

Узнали, блять. Нормально общаться не представляется возможным. Трин слишком много скрывает. Дин слишком много скрывает. Скрывают разное, но сталкиваются лбами, как будто дерутся в одной плоскости. Бултыхаются на поверхности и делают вид, что силы еще есть.

Ну и ладно, спорят, с кем не бывает.

С ними не бывает, но вот уже второй раз — бывает. Исключение из правил или неизбежность?

Там, на перекрестке, шел дождь и сверкали молнии, а ее продрогший вид не позволял мыслить объективно. Вызывал жалость, а не головную боль. Ее разгоряченные слова охлаждалась на выходе, и какого-то осадка не оставляли. Он же пообещал, что отпустит, когда ситуация устаканится.

Ситуация не устаканилась. Да еще и выпал снег. Да еще и ночевала не там, а теперь зубы заговаривает.

Или он бредит?

Оправдания кончаются.

Да, тут вершится вопрос, идти в убежище или не идти, но,

какого черта тебе не пригодилась моя ключ-карта?

Так и хочется спросить не по теме.

Но тогда он бы выглядел полным идиотом. А пока — он идиот карандашом.

В паузах и тишине он задумывается до предела. Предел раздражает и сдавливает виски. Он постоянно лбом утыкается в эту тишину, как в искусственно построенную преграду. Да, он видит глаза Трин, и он знает, что она сейчас возразит, уже предугадал пару реплик, но он читает не то. И у него в мыслях — не то пишется. Пытается прочитать не сказанное, а что-нибудь про номер и ключ-карту… И молчат дальше, а скрежет зубов можно списать на хруст снега.

Тишина на то и тишина, что Дин ее не заполняет, а уперто дышит, по всем законам драматических сцен.

Но что уж он, один чувствует повсюду стены и недосказанности?

Пусть он сумасшедший, да, но какая темная сила заставила ее спать в номере Сэма? С ним или без? Это вопрос разумный или необоснованный со стороны Дина? Любопытство с оправданием заботы или без оправданий? Его надо уточнять или его важность ясна?

Да хоть какое любопытство: несущуюся вниз крышу Дин видит издалека, знакомая ситуация. Крыша его дома слетела раньше, оставив четыре стены. Предел. Надо выходить и смотреть, что за стенами?

Она добавляет:

— Сидеть в машине, в мотеле и ничего не трогать?

Трин тратит тишину на активный анализ выражения лица и подбора новых аргументов. Никаких мечтательных, бездумных походов в чертогах разума она не исполняет. Работает, как хорошо настроенный механизм…

Дин отточил свои аргументы до превосходной остроты. Любой выдуманный, пусть и ожидаемый, но детский лепет, легко рассекается в воздухе мечом Самурая. Не глядя, на опыте, но где же этот ебучий опыт, когда ему надо постоять пару секунд в тишине и посмотреть в глаза?

Драться не хочется, говорить не хочется. А ты продолжаешь говорить, Трин.

Черт знает, что бы было, если бы ты заткну…

— Опять ты про это, — громко вздыхает, и даже дергает уголком рта. — Я уже говорил, что не могу по-другому тебя защитить, — укоризненно поднимает палец в ее сторону, но не касается: просто готов закончить разговор. Или его попытки случиться.

Взаимно, ясно. В понимании Дина, у них взаимное чувство, которое возникает на краю обрыва: уже тянет вниз, потому что нужно обыграть вязкую землю под ногами, засасывающую целиком. Но работа перевешивает безграничный полет мысли, и пока что — разумно отойти и не подаваться.

От обрыва отошли, но земля тянет, снег проваливается, уже завтра растает, и так профессионально скрывать запачканные души не получится.

Да, взаимно, она за Дина умрет и все такое. Да за кого угодно умрет, в принципе. Можно и без цели. Но если надо будет за кого-то умереть, и если будет выбор — то за Дина.

А теперь к реалиям: его вид раздражает до желания вывернуть собственную кожу наизнанку, лишь бы не ощущать этот взгляд на себе.

Особенно когда его взгляд небрежно соскальзывает с нее внутрь багажника, словно не особо хотелось смотреть, да и вообще — не особо хотелось, вглядываться в черные, искать отражение, вгрызаться в открытые участки шеи, сглатывать желание закутать, сглатывать желание сказать еще, сглатывать желание хоть что-нибудь.

Именно так он и возвращается в багажник. С невыносимой, мать его, легкостью.

— Но я столько лет жила одна, — Трин наклоняется слегка туда же, чтобы не разрывать зрительный контакт. Но Дин разрывает, потому что хочет удержать то самое звание командира, в котором она его справедливо обвиняет. — И, видишь? — разводит руками, демонстрируя наличие конечностей и их превосходную функциональность.

Видишь, что ничего со мной не случилось, только постоянно случается с другими. Можно обвинить Тринити в использовании кукол-вуду, но не в самоистязании.

Вопрос, упавший в тишину, заставляет Дина выпрямиться и посмотреть, но уделив ей только половину внимания. Глаза сфокусированы на серебряном пистолете, который он заряжал.

— Да, собрала за собой хвост из сверхъестественной дичи, от которого теперь приходиться отбиваться, — тарабанит без запинки, потому что настолько уверен в своей правоте, что даже и рассматривать живую Тринити не надо. К тому же, он может перечислить раны, которые она получила, когда пыталась умничать в одиночку. — Не отрицаю твой талант, — коситься на нее снисходительно.

Щелкает затвором, проверяет исправность.

А то, что у Тринити уже неисправимый синдром спасателя с примесью безбашенной самостоятельности — ему понятно.

И с примесью типичной, женской истерики, так он обзывает случившееся.

— Ты ждешь, что я послушно сяду в машину? — последняя манипуляция, которая замыкает кольцо разговора.

Проблема, озвученная в начале решена: переубедить Дина не получилось. Охотники охотятся, а студенты…

Раз формулировка такая, то, видимо нет, послушно не сядет.

Она же смирилась с тем, что они, бедные охотники, пойдут выполнять работу, а ей осталось отключить шизофрению и отпустить их одних. Посидеть в машине.

Она, видимо, так волнуется, что это становится подозрительным. Это же волнение заставляет ее идти с ними?

Ну или она просто хочет нарушить просьбы каждого и забрать сердце альфы самой. Хотя Кас сказал нельзя. Хотя Дин против ее участия вообще. Хотя знать про ингредиенты Сэму нельзя. Пора учиться жонглировать горящими ножами.

Ее действия взбесят всех.

Ага, ну заплачьте.

И что это значит для Дина? Еще один разговор на повышенных тонах, пока пальцы ног не начнут неметь? Пока кожа не покраснеет от мороза? Или пока он не запихает ее на переднее сидение, чтобы прицепить наручниками к рулю?

Вот-вот должны поменяться ролями, чтобы Дин начал наезжать и переубеждать.

Но Дин не хочет больше разговаривать. У него в джинсах пистолет, а в руке мачете.

— Ничего послушного я от тебя не жду, — хлопает крышкой багажника с характерным звуком, подтверждая свое знание любыми жестами. Трин даже вздрагивает. Двигает только зрачки в сторону его движений. — У нас сегодня охота на лису, уже пойманную в клетку, поэтому, — взгляд падает туда, куда Дин уделяет чрезмерное внимание. В руках еще один, полностью черный пистолет, — туристам проход разрешаю, — пистолет протягивает ей рукояткой вперед. Красиво, доверчиво.

Шутит, должно быть.

С учетом того, что Трин планировала украсть что-нибудь ненужное и завалявшееся на дне багажника — Дин выглядит экстрасенсом с плохим чувством юмора.

Но даже после выдержанной тишины и взгляда Трин исподлобья, он не сдается и не улыбается.

— Держи, — вскидывает брови и дергает протянутую руку. — Не заряженный, для детей.

Без приколов все же не обойтись, а вот без полезного, острого предмета придется обойтись. Дин не ржал и не усмехался, потому что сам процесс одалживания незаряженного пистолета и есть повод смеяться.

Никто не смеется.

Что тут объяснять? Учится на ошибках, и никаких заряженных дробовиков сегодня нет в программе.

Не доверяет Трин, не доверяет себе, не доверяет обстоятельствам. Но прежде всего — Трин не должна стрелять. Или кого-то резать. Кайли, отец — понятно, личная, накопленная неприязнь, но легкость и желание, с которыми она лишала жизни — не понятно.

Не думайте, что он забыл.

Он просто пытается забыть.

Если на пороге в номер было неясно, бредит ли он, то сейчас четко осознает — ребус повышенного уровня. И как решать — не хочет сейчас забивать голову.

Разум оставляет лишь крошечный горсток воспоминаний, которых хватает ровно на столько, чтобы отшутиться и дать ей пустышку. Что ей делать с пистолетом? Сфотографироваться напротив убежища Кроули? С Винчестерами бок о бок? Для портфолио? В психушку?

Как бы то ни было, багажник уже закрыт, и Трин, с видом пораженной и обиженной, быстро забирает пистолет.

Продолжает смотреть на Дина.

Думает про себя, и транслирует текстом на глаза: «Доволен?»

— Целься, изображай важную и сильную.

Видимо, не доволен, раз пытается докрутить эту шутку, как уже высохший лимон. Была надежда, что он скажет что-то насчет работы и каким образом убивать альфу, поэтому на втором слове — Трин уже огибает Дина и уходит, как он ее минутами ранее.

Неинтересно.

— Но Трин.

Интересно, как он хватает кисть ее руки, останавливая в шаге от себя.

— Тебе нужно пообещать.

Пониженные нотки в голосе горчат. Бредит.

Трин уходила с опущенными от усталости веками, но разворачивает он ее в пол-оборота к себе вновь проснувшуюся. Передал напряжение за секунду. Легкий заряд электричества щекочет горло.

Его внимательный, душераздирающий взгляд ищет ответ заранее. Нежно, аккуратно, как будто обещать придется ему.

Она не дышит, и, к сожалению, ее взгляд невольно падает к нему на губы, чтобы увидеть слова прежде, чем они будут произнесены.

— Обещай, что будешь защищать меня от монстров.

Невероятно.

Ее наивно внимательные глаза расслабляются и закатываются.

— Господи.

— Можно просто Дин.

Их звуки накрывают друг друга: она раздосадовано фыркает и разворачивается прочь, пока он несколько секунд победно, по-детски, смеется. Его излюбленный второй способ сгладить ситуацию. Шутки. Ну, кроме первого.

Он лучше будет смеяться до смерти. Пусть его лучше стошнит от смеха, чем от тяжести принятых решений.

Или от тяжести одного непринятого.

Ее так сильно тянуло побыть серьезной, что он не мог не подарить несколько секунд этой пафосной драматургии, от которой у нее аж дыхание сперло. И смешно и грустно, все-таки, что охоту она воспринимает близко к сердцу.

Как будто она здесь не временно, а давно и навсегда. Ладно.

Пусть думает, что хочет, лишь бы, как говорится, не ебала мозги.

Последнее слово все равно за Дином, а не за девчонкой, которую сейчас, если что, можно победить с пластмассовыми пулями.

А в гонке разума и психологического утомления — угадайте, кто побеждает…

Его несет инерция будней, охоты и желания избавиться от чужих людей. Сила обрыва все-таки перевешивает, потому что падает. Лишь бы быстрее. Коллеги ждут на спуске, внизу.

Если бы не помойка в голове — Дин бы понял раньше.

Будь это первый день знакомства — он бы дал Трин холодные и четкие указания. Он так, собственно, и сделал в первый день. Высадил у дома, бросил дежурное «уезжай отсюда, и удачи». Она его не послушала, да, но какая разница? Главное, что Дин поступил дотошно правильно и сбросил груз вины. Действовал по учебнику.

И сейчас он должен был соблюдать инструкции, но чем выше солнце, тем мягче снег под ногами. Опора только в онемевших пальцах, сжимающий рукоятку мачете.

Ангелы, должно быть, не только наблюдают.

Охотника и жертву меняют местами, как шахматные фигуры. Как меняют погоду. Как меняют чувства.

Если бы его фирменное, отстраненное, но правильное видение ситуации не расплылось — он бы понял еще на берегу, у обрыва, что Тринити туда нельзя.

Но он не понял.