Часть 21.2. Лиса на охоте (1/2)
How did we get here?
I think I know<span class="footnote" id="fn_40992753_0"></span>
Охотника и добычу меняют местами, как шахматные фигуры. Как меняют погоду. Как меняют чувства.
Если бы его фирменное, отстраненное, но правильное видение ситуации не расплылось — он бы понял еще на берегу, у обрыва, что Тринити туда нельзя.
Но он не понял.
Просто хлопает крышкой багажника и обращает на себя внимание охотников, породив волну эха в лесных просторах. Этот жест может означать только одно:
Пора.
Разговоры доносятся теперь снизу, на спуске к дороге и к убежищу, потому что задерживается только Дин, который бесплатно подрабатывает нянькой. Грех жаловаться, он же сам подписал контракт с дьяволом. С Тринити, то есть.
Банда помятых курток разворачивается к двум блудным сыновьям с очевидным вопросом в глазах. Сэм уделяет Тринити буквально секунду (похуй), и тут же перескакивает на Дина, ведь его эмоции надо разбирать, как слои луковицы. Что-то надел для потехи публики, что-то просачивается сквозь трещины на маске (сквозь кривую, самодовольную ухмылку), а что-то острое и ядовитое спрятано внутри, между мясными покровами, и если Дин позволит себе очередной, чересчур искренний, неровный вздох — укол в сердце будет смертельным.
Вот, что видит Сэм.
Как легко Дина можно разъебать, если поставить цель.
Гордо отворачивается от двух актеров погорелого театра к бетонной коробке.
Можно не иметь встроенный сканер Шерлока, чтобы заметить: последствия случившегося разговора исписаны на их лицах. Квентин прожил слишком долгую жизнь, чтобы обращать внимание на животрепещущие проблемы молодежи, а вот Брюс… с неизвестно какой по счету сигаретой в руке… встречает двух потеряшек с выкрученным на максимум недовольством. Брови сдвинуты, кривой рот приоткрыт, забытая сигарета дымится…
Но к тому времени, и Сэм поворачивается к Дину снова, к Тринити снова, и замечает оружие. В ее руках. У девчонки. Молча задает вопрос не Тринити (похуй), а Дину. Поднимает вопросительно брови.
Дин закатывает глаза.
— Не спрашивай.
В принципе, не спрашивайте про Тринити. А то придется объяснять искусственно созданное чувство вины, с которым Дин борется, как с очередной тварью на охоте, и пока что — очередная тварь выигрывает, потому что в охотничьей компании появился самозванец. Бесполезный, к тому же. Вязкая грязь, мешающаяся под ногами.
А вот Брюса не посвящали в правила игры Дина, где правило одно: Дин играет сам с собой, и никто другой не лезет, а если под предлогом заботы залезет, то получит в лицо. Тринити сжимает в руке не заряженный пистолет, но взгляд с тяжестью каменной глыбы намекает: гадайте, заряжен или нет.
Вот Брюс единственный и не хочет гадать, когда они подходят вплотную.
— Женщина? — громко, и со всеми красками отвращения этого мира, возникает Брюс. Женщин, он вроде, любил, но только в ситуациях, где мог доминировать он. — Она, типа, умеет стрелять?
Типа, вообще не умеет.
Безоговорочно прав, но Тринити захотелось возразить и доказать на словах, что умеет. Слишком уж настойчиво он пытается ее задеть, да еще и смотрит ей в глаза, обращаясь в третьем лице. Использует все признаки неуважения.
Они бы еще пару секунд пободались взглядами, но Дин двигает толпу:
— Не, это разряженный, — рука Дина на раслабоне падает на плечо Брюса, но сжимает плечо крепко, яростно. Охотники начинают движение через дорогу, через порванный забор, в зловещую пустоту. — Чтоб училась целиться, — не может не обернуться, чтобы покоситься на идущую сзади Трин. Та закатывает глаза. Продолжает: — Я разрешу ей стрелять только по банкам, — говорит куда-то в безветренный воздух, чтобы бессмыслицу услышал только Брюс. — В ти́ре.
Шутки-шутками, а стрелять он не разрешит ей даже в ти́ре. Зачем давать толчок таланту, который сам тебя потом столкнет вниз? А с другой стороны, откуда у Дина шестое чувство, чтобы следить за Тринити и после ее освобождения? Не знает. И не хочет думать об этом.
Мачете, пушки, разряженные пистолеты у всех наготове. Подходят к главному входу, как к тикающей бомбе. Издалека каменная коробка казалась большой, а вблизи — ебически огромной. Если запрокинуть голову, то можно насчитать в голове минимум три этажа. Пара окон есть, в решетках, и то, не над главным входом. Брюс, тем временем, закуривает очередную сигарету с пустыми руками. Прогуливается с остальными охотниками не спеша. Отстраненно улыбается шуткам Дина. Игнорирует лишний женский пол, который не умеет стрелять.
Но объективно? Тринити вписывалась в компанию идеально. Хмурое, состредоточенное лицо; черная куртка; молчит и тихо дышит, пока стоит за спиной Дина.
А Брюс, в одном сером свитере, как будто его согревало нечто другое, необъяснимое, изнутри, выглядит, как местный сосед, который пришел посмотреть на спектакль. Опоясывающая сумка дополняет образ.
Два пальца Дина скользят по ручке двери. Поднимает к глазам, нюхает, показывает остальным.
Приходится наклониться и присмотреться к блестящим подушечкам пальцев.
Сэм молча поднимает брови, не вынося вердикт, но откладывая информацию в ящик.
— Ставлю двести баксов на коллоидное серебро, — с приподнятым подбородком и прикрытыми глазами Брюс проводит анализ некого маслянистого материала на выставке. Пускает в сторону сигаретный дым. Может и так, но Дин отворачивается. — Кто со мной? — но делать денежные ставки в момент открытия двери никто не собирался. Никто Брюса и не слушал. — Никто?
Отец с сдержанным смешком хлопает Брюса по спине.
Кивок головы заставляет Сэма в перчатках нажать на ручку двери. Скрип пронзительный и нежелательный. В любой другой ситуации, Винчестеры бы выбили дверь ногой, но сейчас — застывают в ожидании ужаса и закрывают глаза.
Но ничего. Тишина что внутри, что снаружи. Никаких криков, хруста снега поблизости, и все члены команды в сборе.
Еще один резкий кивок от Дина означает «пошли».
Тринити оказывается предпоследней в змейке из охотников, потому что Брюс докурил сигарету, бросил в снег и наступил на порог убежища позже всех.
Что ж… можно осторожничать сколько угодно, но кроме металлического и затхлого запахов их ничего не встречает. Одинокие, желтые лампочки кое-где горят, и их достаточно, чтобы всматриваться в глубину коридора номер один. Через три ступеньки обзору открывается и коридор номер два, который видно через окошки двустворчатых дверей. Можно продолжить шаг вперед, не открывая никаких дверей, в темный и зловещий коридор, или открыть двери туда, где светили лампы.
Охотники молча переглядываются и кивают в сторону дверей.
Прежняя осторожность не помешает. На пальцах остается тот же маслянистый материал, который Дин брезгливо вытирает об куртку. К эху ботинков друг друга они уже привыкли. Не оборачиваются на ритмичные постукивания. Каждый прислушивается к шорохам, которых нет. Новый коридор светлый, слева и справа чередуются двери (с окошками) в другие комнаты, но в каждой пусто. Разве что шкафы. Может, перед ними пыточные комнаты, но цепей или высохшей крови на стенах там нет. В коридоре тоже пусто. В конце длинного коридора — еще одна металлическая дверь.
Начало и конец выглядят одинаково, как будто они попали в замкнутую петлю.
Попали когда-то давно, наверно, еще в детстве.
А это просто отголоски. Напоминания.
Любой самостоятельный выбор приведет к неизбежному, неподвластному контролю последствию.
Можно идти с мачете наготове дальше, но они уже прошли достаточно, и… как будто можно расслабиться. Опустить плечи и глубоко вздохнуть, а то все эти задержки дыхания вызывают спазмы в груди.
Предчувствие сдавливает, но его можно игнорировать.
Без предварительного договора — Дин возглавляет банду. Взгляды следовали за его угрюмой спиной. И когда его фигура вдруг останавливается посреди коридора — все останавливаются тоже. Пятиминутного напряга хватит на весь день. Заливание алкоголем отсутствие аппетита обеспечено.
Поворот Дина к толпе разрешает следующим за ним союзникам вздохнуть.
Сначала утвердительный взгляд заслуживает Сэм, который кладет нацеленный дробовик отдыхать на плечо; затем взглядом касается голов Лоури чуть подальше; Брюс разглядывает местность со сложенными руками на груди и не восхищается увиденным. Квентин не расслаблял сморщенный лоб. И, возвращается к Тринити по центру, которая послушно, в ожидании, с напором уже смотрела в глаза Дина. Отслеживает каждое его движение, как и положено, но Дин прокашливается. Опять. Ее искренность до мурашек пробивная. Зрительный контакт между ними слишком личный и неуместный, поэтому он меняет ракурс.
Еще бы.
Какая ей разница, спокойно или не спокойно снаружи, если внутри по прогнозу вечный цунами? Слышит потрескивание стен, но не может понять, с какой стороны рванет. Она внутри убежища, и где-то здесь есть клетка с альфой вампиров.
Предупреждения Каса вдоль и поперек игнорируются.
И что, а? И что. Ничего плохого, Кас, думается Трин, ты же сказал, все ошибаются, ну значит и ангелы — не ангелы.
Дин взмахивает руками и, наконец-то, открывает рот:
— Видимо, Брюс, ты получишь свои двести…
Видимо, что-то про ставку насчет смазанных ручек дверей. Дин не поспорил на пороге, но готов был вне спора подарить Брюсу денежный приз за качественную наводку. Вслух Дин не спорил, но у себя в голове — ох, сколько же ставок сделано. Долбанная Трин у машины чуть не надломила его намерение проверить, кто же выиграл в споре! Для этого нужно было проникнуть в здание.
И пусть Дин проиграл в битве с собой, как обычно.
Можно с кайфом поохотиться. Можно было бы и отдать Брюсу двести долларов у машин, но за дверьми, в которые они только что зашли — слышится собачий лай.
Не просто какой-то парочки пуделей. И не просто парочки.
Эхо приносит им горловой, мокрый, неистовый лай. Такой лай Дин ни с чем не спутает, к сожалению.
Один такой рев равняется красной вспышке, длиною в сорок лет.
Их головы разворачиваются в сторону тех дверей в замедленной съемке. Как будто уже сейчас стоило застыть и не двигаться, ведь из темного коридора есть два выхода — сюда и на улицу. Обязательно ли собакам врываться сюда, если посетители прилипнут к полу и забудут, как дышать?
Обязательно.
— Бежим, — собрать буквы в логической связке может Сэм, у которого голова не полыхнула истерическими воспоминаниями.
Все бы побежали и без него, но вразнобой, а по команде Сэма, спринт до следующей двери начинается будто бы по свистку. Трин понятия не имеет, почему двери распахиваются и ударяются об стены сами, невидимой силой, но спросит потом.
Если потом наступит.
Начинается то, что невозможно разобрать глазами. Возможно, она толкает кого-то, а возможно — кто-то ее. Никто не видит, но Брюс бежит в полуприседе и расплескивает воду из зеленой, армейской фляги. Ладно, Трин видит, но откуда ей хоть что-то понимать? Кто бежит, от кого бегут они, что за жидкость во фляге? Четкая картинка металлической двери впереди размазывается кистью адреналина. Как отрывки из сна, которые с трудом вспоминаются на утро. Трин уже с трудом может вспомнить, как двигать ногами. Почему ощущение сна обливает маслом?
Цоканье когтей по плитке ускоряется. Столько шагов и хриплых попыток вздохнуть, а эти ебанные собаки все равно скачут за ними с нечеловеческими звуками. Сэм слышит. Брюс, Квентин слышат. Тринити оглушает свист. Дина, думающего обо всех сразу, оглушает свист. И только вопрос времени, чья штанина окажется первой в пасти собак. Бежать, не слышать отчетливо звуки и надеяться на лучшее — Дин не может. Не учили. Бросает мачете и выхватывает единственный пистолет, который брал с собой.
Останавливается и стреляет. Мгновенно жалеет, что не взял дробовик. Приходится целиться на дрожащие капли святой воды и стрелять.
Но дробовик взял Сэм, и ему целиться особо не надо. Стреляет в пустой коридор на чистой интуиции: все-таки в его прошивку глаза-сканеры не устанавливали. Невидимое тело дымится и шатается, проявляясь красными, пульсирующими венами на пару секунд. Раздается долгожданный скулеж.
Но и более озлобленное рычание.
Охотники в курсе, почему капли святой воды подрагивают и шипят, когда их касается лапа адского отродья. Понятно, куда стрелять и попадать.
Тринити никто не объяснил. Книжку с картинками сверхъестественных тварей на ночь не показывали. Реалистичный сон ее проглатывает. Ей только кто-то орет «сядь» и она садится на корточки за спинами Винчестеров. Закрывает уши руками. Бездействует, но бешенными глазами вглядывается в пустоту коридора. Остается только представлять, почему пустота рычит на нее? И почему приближается? Судя по шипящим каплям на полу.
Дин стреляет серебряными пулями и даже попадает, но разрывной мощи недостаточно, чтобы задеть смертельно.
— Кушать подано, суки.
Из двуствольного обреза палит Брюс, выступивший вперед добровольцем. Еще вперед. И продолжающий стрелять, перезаряжать и шагать навстречу.
Обеспокоенный шаг Дина не помог, потому что вопрос решается за секунду.
Брюса валят на пол и тянут за ногу подальше от охотников. Штанина джинсов рвется в клочья. Роняет такой же черный пистолет, как у Тринити. Она проверяет наличие своего в руке, пустого и бесполезного, и продолжает прижиматься к стене. Дин бежит к нему, но его рукой останавливает Квентин и бежит первым. Со старшими не поспоришь, тем более когда надо постоянно фокусировать взгляд. Медленнее, чем кто-либо, размахивая мачете в воздухе, с рыком, как у собаки, но все же бежит к сыну.
Около его сына уже плещется кровь. Точнее, из него. Хорошие новости: только из ноги. Только разодрали кожу до мяса за десять прошедших секунд. Кусок джинсов выплюнут невидимой пастью.
К человеческой крови добавляется и собачья, когда очередной замах приходится по твердому телу адского пса. Еще бы знать, сколько их осталось?
Сэм, приблизившийся к краснеющему пятну в коридоре, отстреливает дальние углы. В семью Лоури не стреляет, чтобы не прибавлять там внизу градус жарки для своей души. Под летящую дробь — Брюс с всхлипами отползает, встает на четвереньки, бежит обратно, с опорой на здоровую ногу. Не оглядывается, чертила, просто тараканом сбегает.
Дело секунды. Квентин продолжает размахиваться в кровянистых и мясных отделениях, подошва уже скользит, другая собака скачет к Сэму, Сэм отходит и отстреливается.
Дело нескольких секунд — разорвать живот беспомощного человека пастью и добраться до внутренностей. Они, конечно, вываливаются, а собаки жадно набрасываются на долгожданный обед. Сочное, сочное мясо…
Винчестеры стояли ближе всех к эпицентру. Раненный Брюс уже исчез за дверью в следующем коридоре. С легкостью принял решение, что это родители должны спасать детей, а не наоборот. Дети могут смириться со смертью родителей, а не наоборот. Так было задумано природой, скажет он когда-нибудь.
Так задумывалось еще в детстве, а осуществилось сейчас.
Да и вообще — если бы уже замолчавшему Квентину дали право голоса, он бы, естественно, сказал «спасайся, сынок», так что, какие недра совести его должны грызть? Да и вообще — больше не придется тащить слабое звено на охоту, потому что, ебать, видите ли, семейный бизнес.
Невидимая тварь, нацелившаяся на Сэма, убита Сэмом.
Им движут выученные рефлексы. Картинка мертвого человека — всего лишь картинка, от которой он рефлективно отворачивается. Рассчитывал мысленно выгоду и понял, что лучше сохранить гильзы и бежать в следующий коридор.
Надо бы бежать…
Вопрос минуты, прежде чем пара собак обглодают ребра, закончат перекус, и бросятся дальше, за полноценным обедом.
Стоять, смотреть и осознавать времени нет, но так бывает: Тринити сидит в позе, в которую ее усадили криком (на коленях, держится за стену) и смотрит. На том же месте, на котором и была.
Ее закрывали Винчестеры, но они делают шаг вглубь коридора, к приоткрытой Брюсом дверью, и останавливаются. Движения резкие, непродуманные, дерганные. Именно с таким движением Дин хватает дубовое запястье Тринити.
Бешенные глаза застеклились, пока без моргания смотрели вперед. Вглядываться в красные всплески и куски свежего мяса противопоказано, но после одного неосторожного взгляда, невозможно отвернуться. Тем более, когда голова старика повернута в их сторону. Глаза все еще открыты.
Остались смотреть в ответ с вечным вопросом, адресованным не ей и не Винчестерам.
Это вообще не их дело и не их семейные разборки.
Но ведь он сам воспитал такого сына. Чему он удивляется?
К чему эти навсегда замершие, удивленные глаза?
Можно вырастить охотника, который продолжит охотиться по следам отца, лишь бы не заливать каждый вечер помоями чувство вины и никчемности. Что там с душой? А бог его знает. Если и на месте, то лучше ее не видеть. Да, Дин?
Можно вообще потерять душу. Всякое бывает, мало ли что из груди обронить можно. Добрыми намерениями вымощена дорога в Ад — история из жизни нормального Сэма Винчестера.
Можно вырастить маленькую, черную, подавленную агрессию вместо дочери, потому что ее вообще не пытались растить. Да, Тринити?..
А можно воспитывать до конца, по книжке и немного с любовью, как достойный отец, который свое тяжелое одиночество не хочет передавать по наследству. Подумаешь, воспитал охотника, что теперь, есть плохие профессии? Квентин ничего другого не умел, так и из сына слепил мастера семейного дела.
Не бросал по ночам, не винил в своих грехах, не пил, дарил игрушки на праздники, помогал держать оружие и целиться в бутылки на заднем дворе: ну никто же не думает, что однажды станет мишенью вместо бутылок?
Родитель же не думает, что кому-то противопоказана его профессия? Детям можно вселить любую идею, но если уж от рождения скверный характер, может лучше отправить в художку?
Если твоя менталка не отлетела, не значит, что и сыну повезет.
А сыну повезло. Только хороший охотник — мертвый охотник, а убежденный, что он хороший — опасен для общества. Тонкая грань оказалась слишком тонкой для просевшего зрения Квентина.
Иногда хочется просто верить в способности ребенка.
Винчестеров тоже учили с детства, но с красной, жирной пометкой спасать людей. Тоже не идеальный вариант, потому что каждого не спасешь, а психика держится до поры до времени. По крайней мере — фраза «семейное дело» выгравировано на черепе.
Брюса же учили убивать монстров. Вот и убивает, а спасение бонусом.
Подумаешь.
Сегодня без бонуса.
Брюс лично не убивал, но ему, прячущемуся за дверью, все равно. Что хуже?
Что хуже: совершенное действие или неозвученное намерение? Достойный материал для кошмаров: Трин будет с чем просыпаться в холодном поту.
Когда она наконец-то реагирует на приглушенные крики, словно из-под воды, и на руку, тянущую ее — она оборачивается, но взглядом метко, мимо плеч, попадает в Брюса. Через плечо Дина. Злющий Дин вообще занимал весь ее кадр, но она умудряется посмотреть туда, куда нужно ей.
У нее траектория взгляда запланирована: от мертвого тела до живого, которое почему-то даже не содрогается от слез. Разве что от горящей ноги.
Чувствует. Сегодня по прогнозу дождь, который сломает крышу.
Она не одна, которую заклинило на месте. Которая бы лучше сдохла прямо здесь, чем бежала дальше по лабиринту. Сэм рядом пытался отдышаться, и смотрел по точкам треугольника: то на разодранные куски мяса, то на Тринити, то на Дина, держащего ее запястье.
Высчитывал в голове безопасные секунды, чтобы добежать до двери.
Внутренний таймер пищит.
Разницы между Дином и Трин сейчас особо нет. В принципе — ее никогда нет. Это два долбанных кривых зеркала, которые в попытках выпендриваться, случайно выпрямляются и становятся неотличимыми. Его тошнит от злости и отвращения к напарнику точно так же, но роскоши купаться в этих эмоциях нет. Жгучие намерения что-то сделать у него выстраиваются в очередь.
Но он держит запястье Трин. Его приоритеты давно выставлены.
Грубым рывком тянет ее за собой.
Хорошо, что она не слышала всех сука бля, Трин, ты совсем ебнулась, приходи в себя, хватит этой драмы, сука тритритритри…
Она даже не истерила, но в ее глазах разыгралась целая жизнь. От начала до ее погибели. Он понимает ее. Да-да-да, он понимает Тринити, она девчонка, но такая же, она похожа, он разъебет убежище в ноль ради нее, не те мысли, да и вообще, что она здесь делает, что они здесь делают, что делать сейчас конкретно Дину? Сколько еще надо притворяться железным, если его бумажная защита подпалена эмоциями?
Новый коридор ничем не отличается от старого.
Опрокидывают шкаф, стоящий сразу за новыми дверьми. Блокируют двери. Стеклянные полки шкафа бьются у них под ногами, и острыми блестками рассыпаются. Черные, но все еще маслянистые ручки, Сэм обматывает ремнем джинс. Да, он железный, но органы человеческие: руки холодные, а дыхание сбитое. Перенаправляет адреналин в четкие движения.
В общем — слава Богу, что позаботился о дверях.
В следующую свободную, безопасную секунду — Брюс врезается затылком в стену.
— Ты работаешь на Кроули?
За воротник рубашки, торчащий из-под свитера, держит и приподнимает умника Дин. Его джинсы пропитываются свежей кровью от соприкосновения с ранами, но вряд ли бы Дин сейчас почувствовал ведро холодной воды на голову. Он бы все равно не остыл.
Трин остается стоять где-то у дверей и лежащего в стекле ящика.
Облокачивается на противоположную стену, удерживаясь за нее ладонями, словно вот-вот сомнет, как пластилин.
— Говори или…
— Не сходи с ума, Дин, — окровавленный блондин даже не брыкается, повисший в чужих руках, лишь улыбается и отворачивается на секунды. — На кой черт мне это нужно?
Вряд ли язык специально заплетается вокруг себя. Вряд ли он издевается. Его лоб мокрый от крови и пота, а ногу бы стоило перевязать. На бедре ничего не задели, но кусок мяса от икры остался, видимо, в предыдущем коридоре. Кожа свисает рванными лентами.
— Ты следил за убежищем неделями, и не нашел ничего странного, а? — прибивает его еще раз к стене, чтобы ударить затылком. Ударяет, Брюс морщится и стонет, но мимо ушей вопросы не пропускает. — Никаких, ну, — в припадке бешенства, Дин находит силы вспышкой улыбнуться, — я не знаю, двухметровых собак?! — орет ему в лицо, оглушая звонким эхом стоящих поблизости.
Коридор белый и длинный.
Тринити морщится и отворачивается, игнорируя физический дискомфорт в животе, который вызывают внешние, неестественные звуки. Их тут предостаточно. Возвращается хриплый и мокрый лай. Сэм держит ладонь на дергающейся двери, как будто, если что — она поможет лучше шкафа.
Стоит ли напрягаться? Помогать держать дверь? Трин косится взглядом, Сэм предчувствует ее волнение и кивает, убеждая во временной безопасности.
Но Дина и Брюса уже практически не интересует опасность сверхъестественного.
Конкретно Дина интересует опасность человеческая, непредсказуемая. С собаками понятно, что раздерут в клочья, а этот что? В чем заключался план семьи Лоури? Точнее, только сына?
Следить за ходящей туда-сюда дверью и реагировать на крики в другой стороне — слушателям тяжеловато. Сэм и Тринити напряжено дышат, но не предаются панике. Вместо слюны сглатывают ржавые гвозди.
— И что может быть странного в демонах и их питомцах, охраняющих территорию Короля Ада? — признается Брюс в том, в чем не обязательно. У него глаза горели красным страхом и сверкали озорством: он ожидал увидеть захватывающий фильм, заходя сюда, но фильм превзошел его ожидания. — Вы мечтали прикончить альфу вампиров, и он здесь, — тянет шею вперед, чтобы орать и плеваться Дину в лицо, — мы, блять, здесь, — охватывает взглядом и двоих у двери, чтобы почувствовать силу команды, — а ты испугался пары собачек?
Говорит так, словно у них в команде не минус один.
Где он пропитался иллюзией бессмертия?
На топливе первобытной ненависти Дин тараторит быстро, но тут даже он сводит брови и задумывается. Задумывается, насколько сильно у Брюса искажена реальность? Бегает взглядом по тупому, малолетнему, наглому лицу.
Бегает ли Дин по охотам с самоубийственным настроем? А когда он переставал? Наличие младшего брата, пусть сейчас и поехавшего, всегда заставляло отодвинуть эгоизм на второй план. У Брюса братьев нет, только отец, который свою роль защитника исполнил. Вроде бы, все правильно.
Но Дину похуй, как правильно.
— Твой отец, — резко кивает в сторону забаррикадированной двери, но голос подрагивает. Уточнений не надо. Слово отец запускает в голове пленку флешбеков, которые Дин с трудом отряхивает невыносимым зрительным контактом.
В ответ Лоури незамедлительно смеется, будто бы речь пошла о брошенных котятах в снегу. Несущественная проблема на фоне масштабного дела. Чувство вины у него отрезали с пуповиной.
— У старика тряслись руки уже несколько месяцев! — раздосадовано хрипит очевидные факты. Очевидная поломка механизма, которого ремонт не спасет, а значит — утилизация. — он потратил десятки серебряных патронов впустую! — жалуется на рабочие проблемы охотнику с безоговорочной уверенностью, что охотник-дин его поймет. Охотник-дин вслушивается с напором, потому что не понимает древнекитайский. — Мне нужны были нормальные охотники. А отец… Адская псина оказала ему честь, подарив достойную смерть.
Но ни один охотник бы не согласился штурмовать демонское гнездо с неограниченным количеством адских псов и их хозяев внутри.
Ни один нормальный.
Поэтому слегка не договаривая, пришлось позвать нормальных.
Его глаза продолжают блестеть не слезами. От них всего лишь отражается свет желтых лампочек, но со стороны кажется, что в глазах бахают салюты. Сегодня ебанный праздник, потому что можно рискнуть жизнью с достойным соперником.
Они оба охотники, и, кажется, даже если Дин не понимает принципов Брюса, он должен увидеть корни. Должен принять существование иной позиции.
— Ты больной ублюдок, — шепчет с выглаженным от мимики лицом. Только сжатые губы дрожат от злости.
Не принимает иной позиции по вопросу смерти человека.
— Зато я бесстрашный, — игриво копирует шепот Дина и снова вытягивает к нему непослушную шею.
Упрекает Винчестеров в трусости. Скорее всего, он даже прав, потому что трусость в нынешней обстановке продлевает жизнь. Но шарики терпения лопаются с характерным звуком. Дин сильнее прижимает Брюса к стене, заставляя его который раз долбануться затылком.
Бесстрашием Дина не удивишь. Он пробовал отравиться всеми сгоревшими блюдами в профессии. За маскированное самоубийство никто по плечу не похлопает, не оценит, а в Аду будут смеяться.
Ведь, что… так сильно устал наверху, что готов вечно загорать на курорте внизу?
Дин уже прожил несколько жизней, и он знает — готовность умереть ничто иное, как слабость. Брюс, видимо, еще ни разу не умирал. Не в курсе.
Прежде чем сказать следующее, Дин криво, надменно, ухмыляется:
— Лучше бы взял ружье из багажника, и покончил дело сам, в глухом лесу.
Ну, раз он такой бесстрашный.
Раз из него вырастили сильного и независимого. Из спрятанной коллекции идей Дин достает спрятанную на дне подсознания. Эта идея уже часть команды, часть корабля. Вежливо ею делится. Шипит. Надеется, Брюс способен увидеть в его глазах картинку, которая выжжена на роговице: хочешь сдохнуть, да? Какой же ты уникальный.
Слушать ходящую туда-сюда дверь Трин не может, и поэтому кладет обе ладони на ее поверхность. Прижимает. Отвлекается от спора. Добавляет давление к шкафу, ремню и руке Сэма.
— И не захватить при этом с собой десяток демонов и их псов? — искренне восклицает Брюс с закипающим раздражением от того, что Дин, который ему понравился, его не понимает. — Ты меня недооцениваешь.
Его молодое, голодное лицо бешенной собаки, похожее на тех, что скребутся в закрытые двери — кипятит кровь. А его непринужденные улыбки, и торчащие, блондинистые волосы, как после удара током… Весь его вид напрашивался, как минимум, на пощечину. А как максимум — Дин продолжает:
— А нас, охотников, тоже решил захватить? — подставляет локоть под подбородок, чтоб его голова не крутилась и не падала, как неваляшка. — В поход на тот свет с компанией веселее?
Язык не поворачивается добавить к аргументам Тринити, чтобы не разораться (разорваться) окончательно. Брюс, конечно, молодец со своим тайным планом покосить демонов любой ценой, но присутствие Тринити не его вина. Это ее и его вина. Она взбесила у машины, спутала холодные мысли воспаленным нервом, взглядом, глазами-глазами-глазами, и инерция охоты понесла их к убежищу вдвоем. Пока он ловил в кулак эфемерные, необоснованные чувства, сквозь пальцы ускользнуло все: незнакомые люди, врожденное недоверие, голос разума, объективный анализ всех за и против.
Он так устал, что предпочел проигнорировать важное.
Точнее, забыл, что важное.
— Истеришь сразу, как только запахло жареным, — ни слова про отца или людей, которых он загнал в ловушку. — Какой же ты охотник, Дин, если не готов умереть здесь и сейчас?
Да они просто недостаточно знакомы.
Дин готов умереть здесь и сейчас каждый день, и только звание охотника напоминает ему, что еще не время. Еще немного поборись, потому что без тебя завтрашний день не наступит. Кто угодно бы сошел с ума и умер еще в двадцать, вон, Брюс и есть типичный представитель охотников. Большинство теряется на поле боя. Зло бесконечное, потому что порожденное вселенной, а конец жизни так четко ощущается, что манит. Когда горячая кровь растекается вокруг (из) тебя, так и хочется расслабиться, прикрыв глаза. Каждый свой вдох можно контролировать, а рассекать темноту мечом можно до посинения. Пока не заебет, а Брюса заебало. Однажды осознав отсутствие смысла в борьбе — тяжело заряжать пистолет. Только если приставить к виску. И то, последние извилины и воспоминания о том, чему учил отец, кричат Брюсу — убей побольше тварей.
Что с этим Брюсом сделаешь? Дин готов пожалеть его, если они выберутся, и отправить в психушку. Можно даже позавидовать его безбашенности. Дин слишком сложный персонаж, чтобы рухнуть в какую-нибудь крайность.
Если Брюс готов лежать в окопе и дожидаться врагов, чтобы оторвать чеку, то Дин готов ползать по минному полю с разорванными конечностями, лишь бы найти живых товарищей.
— Я не бросаюсь с головой в пекло и не тащу с собой остальных.
Без особой причины, продолжает спорить с Брюсом, которому ничего не докажешь.
А что он пытается доказать себе?
Что он не бросился в пекло месяц назад, захватив с собой девчонку? Да, но это другое, он не специально, или как там Дин мысленно оправдывается.
В чем темное, демоническое отражение обвиняет Дина Винчестера во снах?
Брюс хотя бы отдает отчет своим действиям, а не просыпается ночью после коматоза и не вспоминает причинно-следственную связь допущенных ошибок.
— И зря! — он продолжает реагировать на обвинения Дина логически, не теряется. — С нами никогда по-хорошему не играли, так с чего бы нам, а? — что за психологическую травму он создал себе из пустоты, и почему у Дина такая же. Указательным пальцем Брюс тыкает в заблокированную дверь. — Мы зашли и застали их врасплох.
Двери, кстати, больше не держали. То ли собаки настолько умные, что притихли за углом в ожидании, то ли окончательно оставили попытки разломать двери. Тяжелого дыхания и рычания не слышно. Притворяются, если такое возможно, или вернулись в свои норы. Трин остается сидеть на опрокинутом шкафе, а Сэм проходит мимо неинтересующего его конфликта вглубь коридора. Оценивает варианты отхода.
— Ты, сука, разучился считать? — злится и вжимает запястье в его шею, чтобы на месте неуместной улыбки он увидел отчаянную попытку вдохнуть кислорода. После каждого слова, Дин яростно и внимательно всматривается в глаза, но взаимной эмоции не получает. — Это они застали нас врасплох. Ты нас всех погубил.
Он кашляет, пока пытается вдохнуть; вдыхает с позволения Дина, но мгновенно кривит губы в счастливой улыбке. Глаза Дина не пугают. Взгляд Брюса остается наркоманским и расслабленным.
— Значит мы прославимся там! — перекрикивает Дина, привлекая внимание обернувшегося Сэма. Трин опускает голову к коленям, чтобы не смотреть и не слушать. Смех, праздник, салюты! Дин постепенно убирает локоть от его чересчур подвижной челюсти. — Потомки адских отродий будут слагать о нас легенды, ты только подумай! — бешенные от злости и эйфории глаза теперь у Брюса, а Дин — брезгливо отпускает воротник. — «Самые бесстрашные охотники двадцать первого века», — цитирует несуществующий заголовок демонских еженедельных газет. — «Сражались до последнего!», — смеется один, прямо как за круглым столом в отеле. Местный сумасшедший. Его шутки поддерживал только отец, а теперь — никто не смеется. — Кто о нас вспомнит на земле, Дин? — несмотря на шаг назад, который Дин делает, шаг вперед делает Брюс, которому наплевать, кто его и с какой силой ненавидит. — Я уже говорил тебе за столом, да, но я был пьяный, послушай, — ему плевать, что Дин не друг и не враг, когда кладет руки на его плечи, но его руки через секунду смахиваются. — Люди, которых ты спасаешь? — он знает, что надо крикнуть в сторону сидящей на шкафу Трин, но Дин туда даже не смотрит. Не рискует подрывать самообладание. Отвечает Брюсу молча, прямым и горящим зрительным контактом. — Родители, которым лишь бы воспитать по образу и подобию своему? — искажает голос до саркастичного и издевательского, чтобы передать всю накопленную ненависть к заботливым родителям. — Враги.
Произносит по слогам, как будто смаковал свеже испеченную лазанью.
Отвращение во взгляде Дина сменяется откровенной жалостью.
— Враги, которым мы с ненавистью смотрели в глаза, потому что только смерть принесет смысл.
Тихая, осторожная жалость, потому что этого придурка уже не излечишь. Не все справляются с четвертой стадией рака: Брюс убеждал себя, что умрет от ножа в сердце, а не от поехавшей крыши. Пары шурупов там уже не хватает, балки в основе дома поскрипывают…
— Эта жизнь, это тело? Н-е-ет… Смерть! — смеется, восклицает, демонстрирует свое израненное тело, привлекает внимание Тринити, которая наблюдает за больным с сжатой челюстью и мокрыми глазами. — Смерть, родившаяся в борьбе добра и зла, — проповедует, разводя руками и оглядываясь по сторонам в поиске учеников. — Я готов умереть с достоинством, Дин. А ты, так и будешь…
А он так и будет мечтать о том, как бы умереть с достоинством, но с надменной ухмылкой попивать пиво и активно отрицать любые обвинения в цинизме. Все правильно.
Как бы там ни было, в конце коридора хлопает другая дверь. Открывается до стены нараспашку. В районе, где с дробовиком расхаживал Сэм и не вмешивался в шизо-терапию. Заодно на пол грохается и дробовик. Звуки взрываются одновременно, заставляя остальных свернуть шеи в сторону происходящего.
Сэм обезоружен. Два смокинга держат его за плечи и руки. Победили киборга количеством и внезапностью движения.
Третий смокинг не спеша, театрально направляется к оставшимся.
Времени на размышления не остается.
Дин начинает:
— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus…
— Заклинания из «Гарри Поттера» здесь не работают, — отмахивается высокий парень, которого экзорцизм не заставил даже прочистить горло. — Перестань.
Похуизм демона даже немного бьет по самооценке.
Тогда времени на размышления еще меньше. С тяжелым взглядом Дин выступает вперед и уверенно идет навстречу. По дрожащей веревке. Из-за тупорылого Брюса в наличии только бесполезное мачете для вампиров, которых поблизости нет. Ситуация неудобная со всех сторон. По сравнению с демоном в выглаженном костюме, Дин выглядит, как страдающий от бессонницы бомж. Коридор длинный, серый и с желтыми лампочками; между ним и врагом остается метров семь-восемь, соответственно, есть время подумать о другом, более сложном и бесячем. О сути.
Тринити с Брюсом стоят за его спиной.
— Брюс, давай забудем, что ты конченный ублюдок, — зрительное внимание Дина целиком переключено на двух демонов, удерживающих Сэма, но он не может не спасти всех, не может не договорить. Он — узел на канате. Его мясо раздирают на куски не собаки, а он сам. — Я прощаю тебя, только уведи ее отсюда.
Известно кого.
Известно, с кем он сейчас разговаривает спиной, потому что медленными, хищными шагами он приближается к демонам. Отдаляется от сути, осознавая, что связывать Трин с шайкой демонов, и даже идиота Брюса, он не хочет. Если бороться всей командой — кто-то пострадает, а он не сможет уследить за каждым. Проще уж двое на трое.
Проще умереть с достоинством ему, чем тому, кто еще не все экзамены сдал.
Молчание впереди. Приближающийся смокинг лишь ухмыляется.
А за спиной Дин слышит только учащенные дыхания, а не звуки ломающейся двери.
— Сейчас, сука! — орет, чтобы до Брюса наконец-то дошел смысл монолога: это не просьба, а приказ. Открывать дверь и бежать обратно.
Адские псы хотя бы предсказуемые, Брюс хотя бы умеет стрелять и он попадает. А вот хитровыебанные демоны, которые убивать не хотят — пугают больше.
Поэтому он не может ломать голову с беспомощными людьми на плечах.
Когда шкаф отодвигается, а в дверях приоткрывается щель, в которую можно протиснуться — легче никому не становится. Честно говоря, Дин думал, что выдохнет с облегчением, когда Трин исчезнет из поля зрения, но вот проблема: она исчезла из поля зрения. Просчитался с плюсами и минусами. Она — жирный минус в любом состоянии. Когда ее нет — его восприятие реальности делится на две части, но он не волшебник. Его разрывает. Он неосознанно усложняет свои привычные движения, слова, замахи. Вдыхает все еще ржавые гвозди. Все еще вонзаются в желудок.
И что делать? Он улыбается.
Два дезертира бегут по скользкому, красному катку. Существование Брюса вылетает пулей из головы, несмотря на то, что он буквально бежит перед ней. Но кто он такой? Это же не Дин, чтобы от всей души истерить и хватать его за руку, потому что с ним, в некоторых вещах, можно оставаться искренней. Так что… считай, она одна.
А если она одна, то наконец-то?
Ее ждут взрослые дела, на которые она сама подписалась. Пора воплотить смелые высказывания в реальность. Пора, как фея Винкс, обратиться в лучшую версию себя.
Ноги не слушаются, и бег превращается в хромую трусцу. К крови должна привыкнуть, но организм реагирует не по-геройски. Мысли выстраиваются не в четкий план, а в осиный рой.
От человека, по имени Квентин, остались куски мяса и полоса крови до самой дальней двери. Утащили. На улицу, направо, или в темный коридор, налево — неизвестно.
Остается только осторожно, вежливо обходить мягкие кусочки и пытаться не поскользнуться. Не думать о тошноте в горле. Спешить, потому что сзади слышатся выстрелы. Тринити вздрагивает, шарахается к стене, оборачивается, но Брюс хватает ее руку своей рукой.
А его рука словно была опущена в краску. Все еще теплая и липкая. Да и вообще, весь его вид с порванной штаниной, ногой и красными пятнами напоминал образ с американского фестиваля. Трин рефлективно отдергивает руку, но ее ладонь уже в следах. Чьей крови? Чья это кровь? Придется отрезать руку.
Почему сны с красным фильтром сбываются? Во снах подсознание ею манипулирует, когда подбрасывает под ноги трупы, а в руки кухонный нож. Каждый раз она роняет его, пятится назад, падает, потому что убивала лишь по мере необходимости. Не всех подряд, не в свободное время, не по настроению.
Искаженный внутренний голос ухахатывается над Тринити, которая смотрит на липкие, дрожащие пальцы. Кнопки «проснуться» здесь нет. Только вода, постукивающая по крыше, очистит.
Возвращается тремор. Руки надо опустить в теплую воду, как учил Сэм, который стоял сзади, когда заботливо включал кран в туалете клуба, а это означает, что адекватный анализ ситуации отсутствует.
Мусор из головы нужно срочно вытрясти.
Спасение возвращает ее к воде, которой она остерегается.
План состоит из легкой пробежки до конца коридора и поворота к трем ступенькам направо. Брюс бы вытолкнул ее на улицу и захлопнул дверь. Спасение рядовой Тринити бы закончилось с ее лицом в сугробе.
Такой план Трин не подходит.
Тринити привыкла тяжело дышать, тупить и осознавать, но времени снова нет. В коридоре с Винчестерами что-то падает, что-то стреляет, кому-то больно, но впереди невидимая сила снова распахивает двери.
Такое не придумаешь.
Оставалось выпустить из ладони паутину и приклеиться к потолку. Человек-паук, фея-винкс, волшебная палочка: какие способности сегодня помогут?
Обычный человек не вывезет.
В длинных стенах коридора были еще двери, сквозь окошки которых виднелись пустые комнаты. Туда никто не заходил, ведь не было цели прятаться.
Они проскальзывают в комнату, сбегая от ловушки. Облокачиваются на дверь, которая снова начинает трястись под давлением тяжелых лап. Этот день Сурка хочется прервать закрытием глаз, но Трин это не помогает. Мутный, красный фильтр накладывается самостоятельно. Если от Трин требуется своевременная реакция, то она ничего не слышит и не видит. У нее не было даже минуты, чтобы осознать. Она, задыхаясь, наблюдает как Брюс выбивает дулом оконное стекло в двери и стреляет. Выстрел из обреза должен оглушить, но свист в ушах не прекращался со времен первой партии собак. Глаза смотрят на картинку с выключенным звуком. Его рот даже двигается, что-то орет в отверстие. Наверно, опять «жрите, поганные твари»
Не слышит и отворачивается. Горячий пот выступает на коже вследствие непривычной физической нагрузки, и Тринити вынуждено стягивает с себя черную, липкую по ощущениям, куртку. Остается в белом, колючем свитере, который у горла оттягивает, чтобы подышать. Как будто виноват свитер. Вжимается спиной в живую, вибрирующую дверь, и надавливает. Надеется, достаточно помогает.
Неужели они все вот так умрут?
Как сказал Брюс, достойно?
Дверь начинает шататься с большей амплитудой. На пол падает обрез, который Брюс выкидывает. Затем лихорадочно копается в карманах, в сумке на поясе, пытаясь найти любое оружие с патронами. В наличии был еще и пистолет, но он выронил его, пока адские псы вгрызались в ногу.
— Так ты умеешь стрелять или нет?
Адресовано Тринити, потому что его лицо буквально ударяется в ее лицо. Шума, кроме неистового лая — нет, но приходится кричать, чтобы Трин сквозь паническую атаку прочитала по губам.
Она даже понимает, зачем он спрашивает.
Из кармана ее кожаной куртки торчит рукоятка разряженного пистолета. Невероятно.
Спустя несколько осознающих секунд — она мотает головой.
— Пиздец полный, — комментирует происходящее.
Пистолет вытаскивается рывком из ее кармана, заряжается магазином, и используется в выбитое окошко по назначению. У Брюса, может быть, тоже трясутся руки, но охотничий навык выработал холодный автоматизм. Да, он псих. Да, нити логических связей в голове разорваны. Да, именно за этим он и пришел в убежище короля Ада: получить незабываемые эмоции, отправляя домой его приспешников.
Но полностью спокойный вид не смог удержать даже Сэм. Души нет, а организм-то человеческий. Брюс справляется лучше всех, потому что отказывается осознавать масштаб последствий. Мертвый отец как будто и не был живым, чтобы оплакивать его. Нужно было брать больше охотников сюда, проебался, поэтому слегка потряхивает, но ничего, на курок нажимает, либо сдохнет, либо в следующий раз спланирует лучше.
Дин знал, что абсолютно помешанный на работе охотник выживет дольше, чем его де…
Чем какая-то девчонка.
Вспышки разума сверкали у каждого, но не у Трин.
Там полный мрак, и в голове тоже.
Трясется. Последний раз она так тряслась… да каждый раз, блин, ведь она, оказывается, не супер герой и не Сэм Винчестер, хотя очень старается, когда надевает его ядовитый взгляд и из кожи вон лезет, мечтая залезть под его кожу, померить, но в его костюмах она выглядит очень неправдоподобной, уморительной пародией.
Она чуть не схватила инфаркт на футбольном поле, в лесу с дробовиком, на дороге с клинком, и спустя стольких смелых замахов и спуска курка — пора привыкать. Она быстро дышит, осознает, что быстро дышит, и начинает панически дышать еще быстрее. Но охотники рядом и то еле целятся. Спустя столько смертей, своих, чужих, и еще немного своих — все равно кости мякнут.
В этот раз ситуация осложнена. Ее восприятие делится на две части: перед глазами и там, где Винчестеры.
Ай ладно. На Три.
Нити переплетаются.
Ей нужно найти в убежище какие-то клетки и альфу вампиров. Если это все не очередной, грандиозный прикол Брюса.
— Тринити? — к собственной дрожи добавляется внешнее землетрясение. Сзади ее толкают дверью, спереди теперь трясут за плечи. Его окровавленные руки снова с ней в контакте, отвратительно, а взглядами никак не встретятся. — Тринити, блять, или как тебя там? — может называть ее хоть Фредди Меркьюри, она все равно уставилась в одну мутную точку, а уши так и не откладывает. Именно поэтому Брюс тратит время на то, чтобы потрясти напарника за плечи. Трясет сильно, напоминая о застрявшей тошноте в горле.
В замедленной съемке она все-таки поднимает голову к какому-то придурку напротив, который пытается вытащить ее из астрала.
Смотрит. Бешенные, красные глаза. Мокрый свитер, мокрая кожа лица. Белые волосы липнут ко лбу. Готовность действовать выкручена до предела. Раздражение по причине равнодушного лица напротив. Полная противоположность Тринити, которой хочется только стошнить в свободный угол. Если ее будут продолжать трясти…
— Ты хочешь жить?!
Читает по карикатурно движущимся губам. Брови вопросительно сдвигает к носу, поражаясь излишнему драматизму.
Или он решает устроить посреди замеса сеанс психотерапии?
Нет, не то.
Он спрашивает с акцентом на «ты», потому что его собственный ответ очевиден. У себя он уже спросил. Время школьных постановок Гамлета прошло. Вопрос в нынешней обстановке серьезный. Да и с Дином у стены было понятно, как он недооценивает человеческие жизни. Свою, отца или какой-то Тринити — какая разница, когда умирать?
Брюс, может, сейчас хочет распахнуть дверь и встретить озлобленных псов с объятиями, но он молча пообещал Дину освободить одного заложника. Точно пообещал, потому что не остался с Винчестерами в коридоре.
Приказ по спасению обязан исполнить, так приучили и воспитали, но Тринити не отвечает.
Просто покачивается, случайно осознавая, что ее самопожертвование не оригинальная черта. Даже скучная. Предсказуемая у людей, которые свешивают ноги с обрыва ради досуга. На смену бурлящей ненависти к нему приходит горькое принятие их судеб. Ходим тут, отражения друг друга…
Только она считает себя хотя бы адекватной в отличие от Брюса, что ж…
Не оригинально.
— Если хочешь, тогда уходи через ту дверь. Я их задержу.
Показывает рукой на дверь, ведущую в коридор без освещения. В тот самый, который охотники миновали на пороге, и выбрали поворот налево с приумножающимися коридорами.
Если она хочет, то пожалуйста. Брюс же подчеркнул, если хочешь, и это не фигура речи. Потому что если не хочет, то он просто кивнет. Примет ответ солдата. Скажет типа «понимаю» и вручит нож, палку, трубу или что тут можно оторвать от стены? Помереть без боя не даст, потому что стыдно. У классического самоубийства много вариантов исполнения, а у охотничьего один — с улыбкой.
Но дело не в том, хочет она жить или нет. Вопрос задан некорректно и не вовремя. Лучше бы встряхнул Тринити с «у тебя есть незаконченное дело?». Часы еще не звенят. Колокол в голове не грохочет. Невыполнимая миссия еще не началась, а без Тринити, главного героя, и не начнется.
У Брюса был выстроен свой личный трамплин, с которого он нырнул в пекло. Флаг ему в руки, каждому свое.
А Тринити надо заполучить сердце первородного, чтобы с вип билетом, в одиночку, спуститься вниз. Как предложил Дин: лучше уж решить психические проблемы с ружьем в глухом лесу.
Чтоб никого рикошетом не задело.
Не говорите Дину, но она послушает совет, адресованный не ей.
В ногах валяются куртка, нож и пустой обрез.
Прежде чем сигануть к свободной двери, Трин наклоняется, чтобы схватить нож, и бежит. Сзади раздаются бесконечные выстрелы вперемешку с лаем.
Не думает и не тормозит.
Толкает ладонями дверь и бежит направо. Вглубь темноты. Черные дыры глотают ее и снаружи.
— В другую сторону! — кричит Брюс вдогонку, как будто бы Тринити ошибается случайно и не знает, что выход в другой стороне.
В другой стороне пахнет ледяной свежестью. Улицей и снегом. Светом. Но все это детские байки, которые Тринити уже не впечатляют. Белое полотно лишь повод для галлюцинаций, а дорисовывать черным на черное безопасно. Бесполезно. Адреналин несет по неизвестной местности на ощупь. Уверенности, что собачий радар не зацепил бегунью, нет. Сердце бьется так оглушительно, что может перекрикивать лай, топот и когти.
Во всяком случае, тревога рисует неугомонных зверей за спиной, которые вот-вот схватят за ногу.
Классно, конечно, но в Ад пока рано.
Поэтому бежит без оглядки.
Мимо пролетают черные коридоры. Отсутствие электричества не помогает отключить паранойю. Непонимание пространства можно спутать с наступающей смертью. Субъективные ощущения выигрывают, когда обманчиво маскируются под реальность. Трубы над потолком металлические или спящие анаконды? Дверь открылась под давлением Тринити или кто-то нажал на ручку с другой стороны? Адские псы рычат по памяти или над ухом?
Но Трин бежит от своих выдумок к другой выдумке: я должна исполнить предназначение.
Оно ни в каких скрижалях не записано, как пояснил Кас в Кливленде; на ее помощь никто не рассчитывает, за туза в рукаве не держит, и возвращать души необязательный пункт в списке посмертных дел, но Трин убеждает себя: не эгоистичный поступок освободит.
Перечеркнет полосу трупов, которые она оставляет за собой.
Как след из конфет, по которому зло возвращается к ней и задает вопрос: что выберешь на этот раз?
Она выбирает принести себя в жертву, как последнее упавшее домино.
Никчемную жизнь положено наполнять смыслом. А смысл только в… да она же сейчас Брюса в истерическом припадке начнет цитировать!
В общем, бежит и толкает все возможные двери, которые открываются. В некоторые врезается, бьет кулаками, и ищет следующую. Когда после очередного коридора вдруг утыкается ладонями в стену, поворачивается и видит лестницу вниз. Заманчиво. Спускается вниз уже не сломя голову, но с хрипящей отдышкой. Если кто-то мог ее услышать, уже бы убил.
Видимо, пусто.
Нож в руке сжимает так же, как разряженный пистолет. Как игрушечный, пластиковый. Без готовности. Без явного намерения использовать по назначению. Хочется выглядеть смело и естественно в зловещих стенах. Но что нож, что зонт или чупа-чупс…
Она забывает, что именно держит рука. Все равно не умеет правильно замахнуться или прицелиться. Дробовик в лесу был уже заряжен, только бери и стреляй в пол. И слепой бы попал. Клинок Каса появился в момент коктейля из ненависти и отчаяния — силы пробития хватило.
А сейчас ей очень хотелось сосредоточиться на нужных дверях и интуиции. Той самой, женской, которой у нее нет. Охотничьей тем более.
Выломанная дверь в конце лестницы обращает на себя внимание. Куда именно ведет дверь — рассмотреть трудно, но только в той области и заканчивалась черная краска. Через проем виднеются капли дневного света и решетки.
Похоже на прогресс.
Помятая, железная дверь валяется на пороге. Вынес Халк, не иначе. Учитывая, что монстры из телевизора бегают по улицам, можно и в Халке не сомневаться. На разбитых стенах следы когтей. Штукатурка валяется по углам. Труба под потолком сломана пополам так, что одна ее часть свисает сосулькой вниз. Похоже на место преступления, которое никто не обследовал. Хоть что-то интересное, помимо опустевших коридоров.
Логично наступить на выбитую дверь и зайти в комнату.
Но знакомое постукивание когтей без сопровождающей картинки настораживает. Тринити могла заподозрить капли дождя, как обычно, как всегда, но дождь в голове белый шум. Незаметный фон. И только потому что звуки воды стали домашними и привычными, она обращает внимание на звук, не попадающий в ритм.
Вместо того, чтобы наступить на дверь, зайцем прыгает к стене у дверного проема. Примагничивается с ударом. На корточках. Свободной рукой зажимает рот. Неконтролируемое дыхание загнанной лошади вот-вот сдаст ее.
Ко второй руке возвращается чувство осязаемости. Пальцы вокруг холодной рукоятки ножа. Опускает взгляд, чтобы убедиться в наличии постороннего предмета. Остаточный голубой свет из тайной комнаты касается острия. Серебро переливается. Только сейчас рассматривает подобранный нож Брюса и осознает: до этого первобытный страх размывал зрение.
Что, ей типа сейчас не страшно?
Когда выбора нет, она позволяет страху существовать вместе с решительностью. Убойное комбо. Типичные повадки психов, но чистый разум никто и не обещал.
Когти точно приближаются и точно из комнаты, в которую она хотела зайти. С решетками. Поэтому остается дышать в руку и прислушиваться к шагам, ведь адские псы невидимые. Или кто они там? Если вспомнить, а Тринити усердно пытается вспомнить, ранение раскрывали их сущность на несколько секунд. Красные, пульсирующие вены на голом, прорисованном мышцами, теле. То есть, надо попасть ножом хоть раз, а дальше она увидит, куда бить.
Надо попасть первый раз.
Надо вслушиваться.
К неспешным шагам добавляется легкое, сдержанное рычание. Похоже на собачий кашель. Надо не задыхаться с потными руками, а размышлять логически (ага, блять): если бы пес знал, он бы не прогуливался спокойно до порога?
Вряд ли бы она заметила его первым.
Тринити вжимается в стенку так, словно в ней можно раствориться. Хотелось оказаться проглоченной желе, но проглатывает ее только коридорная, черная дыра. По всем законам физики. Тело жвачкой растягивает, ощущение времени и пространства теряется, со стороны наблюдателя — Тринити застывает в одном месте и не двигается.
Но она двигается так быстро, что сама не отдает себе отчета.
Первым ударом попадает, как и планировала.
А дальше ужас — отец скулит и спрашивает ее «неужели я настолько плох, что заслужил нож меж ребер?».
Или пес скулит.
Ей не видно, потому что следующие удары происходят по наитию. Только по хлюпанью мяса от разрыва артерий она понимает, что попадает в тело лежащей собаки. В глазах сверкают красные, мутные вспышки. Нет, никаких галлюцинаций или волшебства: просто кровь хлестает струей наверх. Везде, но особенно в лицо.
Разум манипулирует ею во снах, или она ловко манипулирует реальностью?
Если бы глаза рассмотрели лысую, беспомощную собаку — она бы уже давно из жалости остановилась. К себе подобным.
Но ей кажется, что надо добить отца.
В чем виновата запрограмированная собака?
А вот родители, у которых есть выбор…
Надо же, приучил к трусости и беспомощности, которые теперь никакой адреналин не может вытеснить. Дохуя полезный побочный эффект отнятого детства, спасибо, куда отправить письмо благодарности? Ах, да, можно передать вживую.
Убивать надо за дело. И первой, желательно, не нападать. Ладно, напала, но из-за инстинкта самосохранения. Остальные двадцать ударов — манипуляция воспоминаний. Месть из внутренних оков не освобождает, не освободила, но оправдает, если кто спросит.
Брюса она ненавидит за безразличие к своему отцу, потому что, вердикт — ты не оправдан. Ты просто больной. Тебе повезло, сука, жить с отцом, который кланялся к тебе, к королю, в ноги, но ты не оценил подарок вселенной.
Ты больной, а я не больная.
Убийства не освободят, но перед другими оправдают.
Мои поступки можно объяснить, а твой трусливый бег — нет. Ты неизлечим, а я еще соображаю, что делаю.
Она убивает в защиту, а измерить уровень наслаждения в момент пронзания ножом, к счастью, не получится.
Кто знает, сколько раз она ударила уже мертвого адского пса? Уже замолчавшего. Из звуков остаются брызги, всплески. Останавливают ее только изнуренные руки, поднимающиеся с каждым разом все ниже и ленивее. Мышцы немеют и отказываются напрягаться. Прошло не менее двух минут бесконечных ударов…
Пока нож окончательно не застревает в раздробленном мясе. Тишину нарушает хриплая, почти кричащая отдышка. Наконец-то не от тревожного расстройства, а после физически затрудненного задания.
Она как-то призналась Дину, что испытывает облегчение после убийства, так вот… она не доводит ощущение экстаза до конца. Теплые пульсации в теле приятные, но не на пике. Как будто расчесала рану, а теперь хочется чесать еще больше, до мяса и костей.
Непривычное послевкусие. Опять.
К взрослым делам ее нельзя допускать, потому что она любит перегибать палку. Ломать ее. Душу.
Пальцы не могут разогнуться. Намертво прибиты к теперь горячей, липкой рукоятке. Температура в ледяном помещении изменилась. Четкость картинки кто-то выкрутил на максимум. Она поднимает голову, и глазами пантеры высматривает следующего желающего. Прислушивается к шорохам.
Тишине страшно.
Молчит в ответ на брошенный вызов.
— Эй? — доносится эхом из светлой комнаты, путь в которую теперь свободен.
Поворачивает голову молниеносно. Враг там или что похуже — она не знает, но поднимается с коленок и уверенно наступает на железную дверь. Ожидаемо — выбитая дверь скрипит и качается. Перешагивает зарезанное животное. Наступает в бордовую лужу. Раздается хлюп, но она не обращает внимания и идет дальше.
Весь порог залит кровью.
А если бы она посмотрелась в зеркало, она бы увидела зловещую Тринити из своих снов, которая выпилила всех знакомых.
Никаких зеркал. Только тюремная комната с клетками по обе стороны дорожки. Пол и стены каменные, подвальные. Через маленькие прямоугольные окошки с решетками просачивался белый свет. Она спустилась на этаж ниже, соотвественно окна находятся на уровне земли. Обзор на улицу закрывают сугробы.
Клетки можно было внимательно, без спешки, рассмотреть, потому что все они пустые. Где-то раздвинуты решетки. Где-то выбита дверь. Место преступления расширяет границы. Если предполагать, то заключенные Кроули сбежали?
И Кроули вместе с ними?
Очередной поворот головы в сторону клетки вынуждает застыть. Таинственный голос принадлежал таинственному мужчине в клетке. Сидит на пятой точке, прислоненный к стене. Камера светлая. Щуриться не надо, чтобы рассмотреть цепи, камни, волшебные знаки на стенах, а единственная тень падает на его лицо. Свет из заснеженного окна прямо над ним, под потолком. Абсолютно все на нем порванное, грязное и на вид старое. Джинсы, футболка, черные волосы. Засохшая кровь на одежде превратилась в черные пятна.
А вот кожа рук и шеи в полном порядке. Как из салона красоты вышел.
— Кто ты? — логичный вопрос, который она может задать первому встречному. С места не двигается.
Только беглый взгляд отслеживает его микро движения: тяжелый вздох, закатывание глаз…
— Оборотень, — как будто десятый раз за день у него берут подобное интервью…
— Кто? — Тринити переспрашивает, поднимая брови в замешательстве. Лицо у нее морщится так, словно мужик в клетке намеренно издевается неправдоподобными ответами. Она упрямо ожидает другого ответа, не желая наивно верить сказочному дол…
Сказочник тоже поднимает брови в недоумении и ждет.
Думает, издеваются над ним. Ожидание такое долгое и вовсе не наигранное, что ему приходится озадаченно усмехнуться.
— Тот, кто затащил тебя сюда, явно желает тебе смерти, — комментирует от скуки.
Сеанса психотерапии не избежать, но Тринити отчетливо слышит слова и игнорирует их. Оборачивается, чтобы разглядеть остальные тюремные камеры. Выбита дверь, сломаны решетки, а где-то торчали и чьи-то не живые ноги…
— Альфа вампиров здесь?
Переходит сразу к делу, потому что понимает, что преимущество за ней. Она не за решетками, а значит свободна (сомнительный плюс), и у нее в руке нож (сомнительный плюс), а значит, может допрашивать узника до ночи.
Узник тяжело вздыхает и дергает рукой.
— Альфа перевертышей, альфа кицунэ, альфа джинов… — уставшим голосом с похуистической интонацией перечисляет неизвестные Трин слова. — Оглянись вокруг, — она уже оглядывалась, поэтому продолжает смотреть в тень его лица. — Уже никого нет. Поэтому и хозяина здесь нет.
— Почему?
Дебильные вопросы выведут из себя кого угодно. Даже оборотня, которого лучше бы пытали по классике, серебром, чем школьными вопросами. Или это новый вид пыток? Он уже ни в чем не уверен. Снова разводит руки в стороны, которые держит на согнутых коленях.
— Ну не знаю, может потому что их пытали и они мечтают отомстить? — через равнодушие к происходящему слышатся остатки характера: ленивый сарказм. — Я в их числе, — добавляет тихо себе под нос. Искренность оборотню не свойственна, но девчонка все равно не представляет угрозы, хоть и старается. Взгляд пристальный, но искусственный и театральный.
Это так… утренняя развлекательная программа, которую нельзя переключить.
А до человеческого мозга Трин доходит: одни альфы в разговорах. Сбежавшие и озлобленные. План Кроули по открытию Чистилища рушится на глазах. Король Ада — звание достойное, но тысяча монстров, выслеживающая тебя, делает трон неудобным.
— Ты тоже альфа? — осторожно уточняет, почти с неуместной жалостью, по-триновски, приближаясь к клетке. — Оборотней? — раз такое слово существует вне «Сумерек», то допустим. — Почему ты остался здесь?
Но можно догадаться самостоятельно, если бы на месте Трин стоял Винчестер. Любой. Да и вообще — любой охотник, который бы заметил трещины на потолках, которые нарушали замкнутость волшебных знаков. Или бы потрогал решетки, покрытые серебристым инеем, как двери.
Оборотень в обличии мужчины поднимается на ноги и отряхивает ладони. Выходит на свет и пожимает плечами:
— Понравилось.
Повезло всем, кроме него.
Ну или демонам удалось схватить единственного сбежавшего узника и вернуть в клетку. Сценариев миллион, а делиться историями из жизни не было в планах. Можно тихо, в одиночестве пофантазировать. Особенно сейчас, оба выходят из тени в тусклые лучи солнца, просочившиеся сквозь толщу снега.
Устанавливают недоверчивый, анализирующий зрительный контакт.
Ему лет сорок. Хорошо сохранился, думает про себя Трин, не имея представления, стареют ли оборотни, меняют ли кожу, обращаются ли в джейкобов? Регенирируются, как минимум. Ни одной царапины на гладком лице.
В глазах надежда не сверкает. Вздохи обреченные и никаких «спасите, помогите» еще не восклицал. Шаги и движения уставшие, ему эта жизнь абсолютно понятна, а Тринити неплохая смена обстановки. Ее появление вытащило временно из комы.
Конечно, если она не подставная.
Все может быть. О доверии друг другу речи не идет.
Каждый молча измеряет уровень опасности, исходящий от второго. У Тринити нет ничего, кроме изляпанного ножа. В паузах разговора слышно, как капли крови падают с кончика острия на пол. Взгляд оборотня падает туда же.
Серебряный нож.
Ему будет очень, очень больно, если вдруг девчонка не в себе.
Если вдруг…
Как оценить состояние? Ну, она не одета в охотничью одежду. Дресс-код демонов тоже не соблюден. Пропуск сюда не получала, но раз умыта кровью, значит пришла убивать? У нее такая изюминка — на охоту при параде? Белый свитер, джинсы, да и что уж там отрицать — сама по себе красивая. Странное явление среди этих стен.
Если она тут добровольно, то не в себе.
А если не добровольно, то почему панически резала мертвую собаку?
Они представляются друг другу измененными версиями. Уже поевшими дерьмо с лопаты, и ударенными по башке той же лопатой. Можно не знакомиться, а просто поразглядывать. Увидь он Тринити пару месяцев назад, с рюкзаком на велосипеде… он бы вообще ее не увидел. Не задумался, почему на ней белый свитер.
Увидь она оборотня, сверкающего белыми зрачками, она бы не успела заговорить вообще.
Но обстоятельства рассыпаются перед ними пазлами из разных коробок. Картину не соберешь, но можно фантазировать.
— И что, ты… — продолжает Тринити колдовать над пазлами и одновременно анализировать вид незнакомца, — превращаешься в волка?