Часть 20.2. Охота на лису (2/2)

К сожалению, при первой встрече на кухне, когда агент в черном костюме попросил заварить кофе без сахара — она уже слышала, с каким звуком его пальцы двигаются внутри.

Почему? Он пообещал глазами.

И сейчас, хоть в темноте и не видно, смотрит теми же глазами. Острыми и проникающими.

Зарисовки происходящего уже были, но только карандашом. Картина в красках не прожита. А если их обрисовывать, какие, кроме черного и голубого понадобятся? Тогда у двери он намекнул, что в курсе ее дебильной привязанности к нему, и что ее слова не вяжутся с мокрыми трусами. Поэтому он молчит. Она молчит теперь усерднее, отворачивается также, как тогда; теперь, миссия спрятать любые звуки…

Неисправимая, вечная ложь по привычке. Но он не осудит. Ему похуй. Два пальца бережливо двигаются по верхней стенке так, как будто ему не похуй. Как нравится ей — неизвестно, но он знает, как нравится всем. А тело — просто набор металлических деталей. Вставь, покрути, нажми — и получишь реакцию.

Реакция, как обычно, сдержанная. Но если бы Тринити была сдержанная до конца, она бы уже отрубилась в положенном ей сегодня номере, поэтому… не будем врать.

Напрягается и делает вид, что он ей не нравится. Делает вид, что не голодная, но крошки хлеба привели ее на шестой этаж. Делает вид, что все-таки ее заставляют, но дверь в номер открывается без ключа: вставай и уходи.

А что если он реально позволит уйти? Эх, женщины…

Женщины, к которым привык бездушный Сэм, проявляют инициативу. Максимум инициативы от Тринити — это возмущенно стоять с бокалом шампанского на пороге, поэтому… он понимает. Унизительной стойки на коленях от нее не дождешься.

А вот драматично запнуться об мередиан и приземлиться в его кровать она может. Лишь бы потом сказать, что не добровольно.

И лучше не задумываться, как часто и как хорошо Сэм трахается с другими. С другими, он хотя бы наслаждается, а не отрабатывает смену на работе. Изо дня в день приходится доказывать, что Тринити не права, разными методами. Она бы физически сопротивлялась больше, если бы алкоголь не укрывал теплым, тяжелым одеялом. Или жар исходит от Сэма. Глаза она так и продолжает сжимать.

Сжимает глаза до слез. До полной темноты. До него.

Он должен был быть грубым, настойчивым, отвратительным, чтобы создать все условия для ненависти, а теперь что? Ей опять надо враждовать только с собственным телом, а не с ним? Его можно ненавидеть только головой, перекручивая мысли по десятому разу, переподключая провода, ведь каждое включение ведет к электрическому разряду.

К разрядке.

Простреливает снизу до груди с каждым тугим заходом внутрь. И если уж сдерживаться, то надо показать, доказать? Тряпочное тело куклы и приоткрытые, пересохшие губы — плохая актерская игра.

Каждый толчок пальцев отрезвляет.

С каждым движением ее пробивает электричеством и запускает процессы в мозге: она обманывает кого-то. Каждую секунду, каждый вздох, каждое оправдание происходящего.

Себя, понятно. Самообман — выученная модель поведения, от зубов отскакивает. От еще одного обмана сводит живот до блевоты. До своих двух пальцев в рот. Придется. А может, просто алкоголь в животе бушует.

А может, она перестанет однажды придумывать тупорылые оправдания.

Он делает все, как надо, намеренно вводит в заблуждения мягкими движениями. Роль отыгрывает профессионально. Он бы так не делал, он так не делает, но он сыграет кого угодно, лишь вырастить в Тринити еще одну дыру.

Нет… чтобы она сама вырастила.

— Сэм, я…

Начинает, как в последней сцене романтической комедии. Только вот уже минут шесть не смешно, и романтикой не пахнет.

— Да-да, ненавидишь меня, — прерывает ее признание, но не свои движения.

Если он научился читать по закрытым глазам, то стоит начать бояться. Сжиматься, сглатывать, тяжело и громко дышать… ах да, уже.

— И ты меня?

Без контекста звучит романтично, но по итогу — просто смешно. Глаза тоже приоткрывает, чтобы убедиться в его искренности.

— О, да, — замедленный ответ звучит как угроза. Не как. Он не пьяный, и отвечает серьезно.

Но что можно разглядеть в ночи? Очертания плеч, свисающая челка у висков. Рельефные линии на его предплечье напряжены. Рука внизу, в ее джинсах, напряжена. Мышца руки едва заметно пульсирует с каждым движением.

Он безотрывно смотрит в глаза.

Но неизбежно безразлично.

— Хорошо…

Хорошо, что безразлично.

Впервые не обмен острыми иголками, а мягко шепчущей правдой. Вряд ли бы Трин сейчас восприняла информацию с двойным дном, в котором она обычно копается. Ее тело все равно безжизненно держится на поверхности. Вода на удивление спокойная, но только для обмана.

И ладно, пусть обманывает…

Он ее не любит, и даже больше.

Поэтому можно расслабиться и не разгонять чувство вины до двести по встречке, потому что завтрашний день будет таким же, как вчера. Ебанное молчание, презрительные взгляды и притянутые к ушам улыбки (если вдруг кто смотрит). А пока — кристальная искренность. Вода чистая, но глубина наверняка смертельная.

Разберемся с глубиной потом.

А пока — почему останавливается тогда, когда ее щеки горят красным от касаний, которых не было? Ему что, не видно капелек пота на лбу и изворачивание ужа на сковородке?

Тишина заполнилась ее сдержанными стонами сквозь стиснутые зубы.

Ну и в голове буквы алфавита смешиваются: самые слабые сливаются в неразбериху, а самые упорные ослепляют закрытые веки.

Его имя, конечно.

Какие-то три буквы. Не разобрать.

Да-да, как угодно. Но он останавливается. И знаете, хорошо, что пальцы застывают.

Иначе бы он услышал слетевшее с ее губ «Сэм…» и это бы было законченным предложением. Можно подумать, он издевается с этой резкой остановкой, и не ошибиться. Должно быть игра, но мокрые пальцы выскальзывают, заставляя Тринити распахнуть глаза. Начать всматриваться почти вопросительно.

Освободившаяся рука теперь упирается в кровать, а матрас еще больше проваливается.

— Будь виноватой до конца. Я не дам тебе оправдание для твоей поехавшей крыши.

О, Боже, надо вытаскивать себя за шкирку из озера маршмеллоу и начинать думать, двигаться, действовать.

Убеждается, что Трин слышит. Видит по сморщенному изюму вместо лица. Отрывается от кровати на выдохе, как будто только что проснулся. Разминает шею, отходит, но поворачивается боком.

Действительно — между ними первородная ненависть. А главное — реальность выдает звонкую пощечину и лечит алкогольное головокружение. У Тринити брови медленно подъезжают к носу. Приходится приподняться на локтях. Непонимание, но одновременно — охуительное понимание. Кристальное, как вода. Глубина смертельная, но все такая же гадкая и черная.

— Поэтому закрывай глаза, продолжай в соло, — издевательства мертвым тоном не закончились. Тем более, когда он достает свежую футболку из рюкзака, — представляй меня, — дотягивается до красивого сложенного полотенца на кровати, не до Трин, потому что все-таки похуй. Почти уходит, но добавляет: — ну, то есть, как обычно.

Шок слишком сильный, чтобы реагировать. Парализующий.

И… называйте ее дурой, но…

Да, назовите ее конченной дурой до того, как узнаете, о чем она подумала. Что представила.

Она бы опустила руку вниз и закрыла глаза, там оставалось пару движений, поэтому кончики пальцев скользят вниз по животу, чтобы почувствовать хоть какое-то расслабление, но она подумала,

в какой из комнат трахается Дин?

И начали ли они с того же?

В общем, она протрезвела, как будто не выпила ни глотка.

Мысль о Дине должна быть последней в списке, но она активно пробивается в топ пять. Топ три.

Три.

Ни сколько не странно.

Тишина кричит на нее матом и оглушает. Ее тело резко поднимается в вертикальное положение, как будто духи тащат за шкирку из накрывающего сна. Осознание? Да, пульсирующего жара внизу. Банального недовольства. Физической усталости, которую почти сняли.

Осознание того, что стоит вернуть время назад и не выходить за ним из лифта? Ага, щас… умные мысли догоняли, но пьяная Тринити пока быстрее. Навстречу летят привычные: конченный придурок, как же он надоел, мог бы довести и потом скалиться в темноте, козел, ничего нового, что вообще будет, если ему вернуть душу, может не надо, пока еще раз не положит на кровать…

В ванной шумит вода. Именно для этого он и раздевался. Опоздал в душ на несколько минут, не страшно. Дверь закрыта, но через щель у порога льется свет. Взгляд падает в линию источника света и теряется там. Куда бы она ни смотрела — она ничего не видит.

И когда заканчивает течь вода — тоже не замечает.

Потому что дождь идет в голове бесконечно, и то, что Сэм выключил кран — ничего не изменит. Когда он выходит и не разговаривает с ней — не замечает. В воздухе точно слышится слово «ключ-карта» и какой-то стук. Ключ карту оставляет на тумбочке у входа.

Почему? Да потому что он, блять, не спит, почему же еще.

На секс он может быть и настроен, но не с Тринити. И только в этом маленьком осознании и заключается оглушенный транс, в который она со свистом летит. Все еще с обрыва. Последствия идиотских решений. Но любое решение будет стоить ей психики рядом с Винчестерами, так что делать?

Уходить, пока никто не видит, помнишь слова мудреца…

Ага… но хочется остаться в надежде искусственной, временной теплоты.

И растрачивать остатки психики? Ага.

Просто эти жалкие остатки были подсвечены алкоголем. Тяжелые, нерешаемые проблемы пока что под водой. Остались легкие, по типу: какие бы цели Сэм ни преследовал, он все равно, наверняка, хочет ее использовать. В любом плане, в каждом плане. Можно и побыть использованной, такая ж честь…

Но он даже и использовать не хочет, закончив шахматную партию в начале. Даже позволил Трин ходить первой, а сам добил в легкую, пешками. Черными. Очередной цугцванг, ведь ему знаком прием Тринити под названием «обвинить Сэма».

А теперь ситуация такая: и Дину не пожалуешься, и кайфа никакого.

Чем дальше она пытается думать, тем меньше думается.

Снова лежит на кровати и смотрит в потолок. Может показаться, обида парализовала ее тело, но нет. Пустота и гудение в ушах парализовали.

Дело всегда не в оргазме, а в недостатке любви и холодной погоде. Пьяная погоня за унижением привела ее в сугроб. Теперь она замерзает голая в снегу.

Лучше уж было заснуть слегка расстроенной, но в одиночестве со своими жужжащими мысли. А теперь в голове ничего. Стадия заражения последняя. Он выиграл. Перекладывать ответственность на Сэма язык не поворачивается. Только за самообладание, но это субъективное обвинение. Даже больше: скорее всего виновата была каждый раз она с своей тягой к зараженным людям, и с отрицанием лекарств для себя.

Карусель продолжается даже под закрытыми глазами.

Но это уже алкоголь, а не сбежавшая крыша.

Может, ее бы и стошнило на одеяло (в отвращении к самой себе), но сон опережает. Она открывает глаза в чириканье птиц и слепящее солнце. Замена головокружительных вертолетов ощущается остро: песочный берег с мелкой галькой не крутится под ногами. Это место только засасывает внутрь. Уже было, знаем. Но конкретно это время и этот период дня на озере, ощущается как матрица. Приемной семьи нет, детей нет, Джулии и Майкла нет…

Не то, чтобы ей снилось озеро в первый раз, конечно, нет.

Но каждый раз она тратит драгоценные секунды сна, чтобы напрячь зрение и оглянуться: где все?

Сон, но точь в точь жизнь? Ангелы смеются.

Снова оглядывается на зеленую поляну и знакомый дом. Коровы не мычат, а окна блестят так, словно дома игрушечные, а жизнь — выдуманная. Ее запускают в прошлое, порыться в проклятиях и выяснить, что же Тринити сделала не так. Но вместо математического анализа обстановки, она бездумно смотрит на кристальное озеро. Еще и во сне не хватало мозги напрягать.

Из живого — помирающий голубь, которого она подобрала когда-то на дороге и притащила к озеру. Умрет так или иначе, но не хотелось бы, чтобы хрупкое тельце размазало по асфальту. Ему явно оставались считанные часы, раз летать сил не было, а на человеческие руки уже не реагировал. Каждый сон — голубь все еще шуршит крыльями в высокой траве.

Он умер года четыре назад, но сны продолжают напоминать, что ты ничего не можешь с этим сделать.

Косится на дрожащую траву слева.

Сидит на песке. В джинсах, в красной, колючей кофте на молнию (детской, она из нее давно выросла, но в этом сне ей не девятнадцать). Крутит между пальцами уже миллион раз помятую травинку.

— Почему я не вижу детей?

Чужая кровь пламенем горела на ее руках.

И будет гореть.

Естественный вопрос. Люди спят, чтобы отдыхать; люди видят сны, чтобы замучаться сильнее, чем наяву? Воспоминания о детях закрыты на ключ в пыльном ящике, но во снах можно открыть любой сундук. Даже замотанный в цепях на дне океана.

Что там, на дне озера? Они?

Как может такое красивое, глянцевое озеро прятать трупы?

— Почему у озера я всегда одна? В жизни было точно так же.

Эти ебучие, жизненные сны…

Лучше уж бессонница.

— Полагаю, так легче просыпаться, — у Каса есть ответы на вселенские вопросы, но вопросы людей — ставят порой в тупик. Пора бы ему меньше общаться с чужой расой. — Без ощущения навеянной реальности, — стоит рядом, руки в карманах, взгляд на озеро. — Думаю, это хорошо для людей. Ты считала их семьей?

Поворот его головы механический, выученный, заметный. Его голубые глаза стеклянные и анализирующие, и, возможно, его лицо робота при солнечном свете может отдаленно напомнить другого… Но его глаза ищут открытые раны, чтобы зашить их, а не вспороть глубже.

— Они считали меня.

А это уже стоит того, чтобы заполнять озеро слезами.

Смотрит сверху вниз.

Кас не дурак. Вспоминает, что уже залазил в ее воспоминания про озеро, в их первую встречу. И картина перед ним — похожая на тайные сады в Раю, в которых он прячется. Но он решил еще в первое посещение головы Тринити и озера — он бы не хотел появляться здесь снова.

Взгляд Трин вперед слишком удручающий. Добавляет озеру еще воды, неизмеримого веса, на котором взгляду невозможно состредоточиться. Касу необязательно видеть заплаканное лицо девочки на берегу озера, чтобы понять, что песочный берег мягче матраса в ее комнате. Песок будет впитывать слезы бесконечно. Точнее, девочкой она была тогда, в воспоминаниях, в шестнадцать лет…

Сейчас девятнадцать, слез нет, равнодушные глаза хочется разбудить.

…Касу тяжело не видеть в людях младенцев. Особенно, когда они задают вопросы по типу «почему светит солнце»? Слушайте, я видел, как взрывалась вселенная, и как из миллиарда атомов формировался огненный шар, но… что значит почему?

Оно просто есть.

— И ты осталась жить с чувством вины, надеясь умереть однажды в бою?

Не вежливо стучит в ее психику, а выламывает дверь с ноги. Ангельскую силу не рассчитал. Сносит кирпичные стены.

— Что? — впервые за минуты разговора возмущается Тринити и ломает шею, когда выгибается, чтобы взглянуть на Каса снизу вверх. — Нет… — отрицает с порога на всякий случай. На случай, что Кас говорит правду. — Что? — переспрашивает с прищуром то ли от солнца, то ли от осознания присутствия постороннего в своей голове. И материально и фигурально. — Ты — сон?

Только сейчас понимает, что не вся картина целиком — ее выдумка. Например, Кастиель в плаще — не постоянный гость приемного дома в Лонгмонте. Только если мозг намешал в блендере ингредиенты не по рецепту. Или…

…Кас ворвался в сновидение. Снова. Наконец-то.

— Я ангел Божий, — отвечает он серьезно, щурясь ребенку в песочнице. Что она, забыла что ли?

Очень скоро это его уточнение начнет вызывать улыбку. В защиту и оправдание — Трин поднимает руки:

— Да-да, я помню, — как забыть телепортацию, крылья, вторжения в сны. — Ты все еще не можешь прилететь по-настоящему?

Как будто в жизни можно летать. По-настоящему. Вроде бы, только во снах и можно, но вы поняли. Ангелы буквально порхают крыльями, если крылья не общипают, как у курицы. Ну, и если за лапку не привяжут. Кас собирает все «если», как покемонов. Как острия ножей под ребро. А крылья ему подпалил каждый, кому не лень.

Пока его сосуд не превратится в обугленное решето — место в Раю бок об бок с братьями он не заслуживает.

А надежда умереть в бою теперь четко построенный план.

Поднимает взгляд с наивной Тринити на песке и устремляет обратно в озеро. Можно подумать, что прятаться в чужих снах безопасно, но внутренняя борьба добра и зла полыхает. В тишине ее отчетливо слышно. Глобальные проблемы стоят на паузе, но маленькая, вообще ничего не понимающая Тринити сидит в ногах. А кто он такой, чтобы не помочь?

— Это условия работы с Кроули, — тяжело вздыхает, подтверждая свое ненастоящее и нереальное нахождение рядом. — Не приближаться к Винчестерам.

БОЛЬШЕ не приближаться.

А Тринити, тем более ее голова, не часть Винчестеров. Правда же? Правда? Честно говоря, только потому что от Тринити пахнет кожаными сидениями, и хочется с ней иметь дело. Они сидят в одной, деревянной, дырявой лодке, и ботинки уже мокреют. Легкий ветерок создал в озере морские волны.

Снизу тоже слышится продолжительный, безнадежный выдох. Раса и положение в карьерной лестнице разные, а издалека все равно смотрятся, как брат-сестра, как два приемных ребенка, с которыми другие дети не играют.

Кас делает шаг назад от воды, а Тринити поднимается и отряхивает джинсы. Делает такой же шаг назад, складывает на груди руки, и исподтишка поглядывает на Каса. Привыкнуть к не пойми кому тяжело. Говорит по-человечески, но механические движения в комбинации с глубокими, вечно грустными глазами — путают карты похлеще, чем с сами знаете кем.

— Как вы можете работать вместе, если он не доверяет тебе? — смотрят в одну точку впереди, щурясь от переизбытка солнечного света вокруг.

— Природа не предвидела сотрудничество ангела и демона, — эти разговоры сводят с ума человека, который полгода назад смотрел про ангелов и демонов по телевизору. Придется верить на слово. — И я тоже не доверяю ему, — уточняет, когда кивает в сторону Трин. — Но это вынужденная и временная мера, — решительная интонация не для слушателя, а для самого Каса. Убеждать себя в верности своих действий — новое хобби. Особенно теперь, когда пытается не соскользнуть с трех стульев. Вздыхает, прерывается, прокашливается, вспоминает. — Как себя чувствует Дин?

Осторожный вопрос требует зрительного контакта. Осторожного. Сначала косится в ее сторону, а потом поворачивает голову полностью. Теперь любые три буквы имени вызывают ступор и анализ ситуации: это допрос с пристрастием? Ее ловят или даже не пытались?

Удивляется и открывает рот. Проходят секунды без звука.

Вспоминает.

— Пьет, шутит, — универсальный ответ, универсальные рабочие дни Дина Винчестера. — Делает вид, что не расстроен.

Ну, знаете, предательство Каса и все такое, способно расстроить кого угодно. Вряд ли нужно упоминать, что он последние два дня спит с женщинами, потому что, это не новость? Не должна быть. Непонимание и легкий дискомфорт для Трин — да, но шок для других? Да и вплетать чьи-то развлечения в кровати в разговор вызовет уже заметный дискомфорт.

Кас не удивляется.

— Значит, в порядке. Где вы сейчас?

Откуда Касу знать местоположение головы, в которую забрел через вселенские, невидимые провода?

А откуда Тринити знать, что Кас не всезнающий разум?

— Спим в номерах.

Ответ из серии «я же ангел Божий», и теперь очередь Каса закрыть глаза с глубоким вздохом.

— Это понятно, Трин. Какой город?

— Сент-Луис, — слова быстро вылетают под давлением высшего существа. Время от времени Трин напрягается, выпрямляет плечи и забывает дышать, пока внимательно впитывает каждый взгляд, пытаясь его прочитать. Его взгляд падает в сторону по диагонали. — Они выследили убежище Кроули, в котором остался альфа вампиров, — добавляет информацию дозировано, чтобы успевать оценить изменения на лице ангела. Загруженность собственными мыслями, вот что происходить на его лице. — Ты что-то знаешь? — нападает вопросом.

Если честно, Тринити не варится в мире охотников. Пытаться скептически относиться к первому встречному можно, но тогда любая их догадка покажется бредом в реальном мире. Винчестеры и так выглядят, как сумасшедшие, которые не признают диагноза. Отличать черное от белого могут они сами, а не студентка на каникулах.

Но что поделать? Разговоры охотников проходят мимо белым шумом, а прямой взгляд Каса в одну точку заставляет задуматься. Заставляет вспомнить недовольное выражение лица Дина за столом.

— Я знаю, что если это правда, то вам туда не нужно.

Волны расплескиваются по ботинкам, задевая штаны, как будто кто-то раскачивал корыто с озером.

Не касается взглядом Трин последний раз, перед тем как отойти от озера. Вверх по небольшому холму, к домам. Медленно, зная, что Тринити последует за ним, как за наставником, хотя не назначал себя на эту должность. Ему хватает в распоряжении ангельских душ, которые мечутся сейчас между Рафаэлем, нынешним королем Рая, и им, вечным мятежником.

Ангелам свойственно подчинение, и они будут кланяться перед троном вне зависимости от того, кто его занимает. Каса не назначали королем. Ангелы не просили его о помощи: их программный код не позволяет. Тринити, Дин не просили достать душу Сэма любой ценой, но он, на всякий случай, выполняет неозвученную просьбу. Он сам себя избирает великомучеником.

И королем, и наставником, и если что — проигравшим.

Лучше умирать в бою.

Поэтому Трин, бегущая за его плащом, и мечтающая оказаться в эпицентре Апокалипсиса — ему понятна.

— Но альфа… — бежит она за ним и говорит то, что Кас уже знает, — значит, что он первый в роду.

Первородный. Слова Каса остались вырезаны на подкорке с прошлого сна в Кливленде. Ну, тогда, когда ей снился Кливленд.

Кас продолжает идти к домам и мимо них. Пороги пустые, потому что Тринити не любит людей.

— Да, и заполучить его сердце бы было вторым элементом, — важная пометка произносится так, словно Кас с горечью говорил про надвигающиеся тучи, а не про гребанные элементы ключа от Ада.

— Тогда почему?..

— Кроули не говорил мне, почему прячется, — шагает так, словно видел впереди цель, но на самом деле — Кас смотрел под ноги. Картинку перед глазами строит Тринити, но она слишком сфокусирована на Касе, чтобы менять обстановку. Стена из белых домов по бокам не кончается. — Но пытал он не одного альфу вампиров в поисках Чистилища. Ключевой информации у нас все еще нет, он продолжает пытать, — он бы хотел рассказать про достижения Дину, но тот его прикончит без вежливого приветствия, поэтому… говорит той, чью мотивацию знает. Она у них одинаковая. Помочь Дину, — но если он покинул Сент-Луис… — мотает головой и сжимает челюсть. Не похоже на безэмоционального Каса, — либо в убежище нет никого, либо там есть все.

— Что значит все? — у нее нет времени вглядываться в глаза. Отбивает его ответы обратно молниеносно, как в настольном теннисе. А молнии без грома сверкают в тучах. Белые дома на фоне серого выглядят обреченно. Неизменное чувство в детском доме.

Детские травмы не заметно, когда ты находишься в активном поиске новых.

С горящими глазами, которые видят будущее. Пламя, пламя, пламя — везде пламя.

— Все, кого он пытал. Если они живы, он не оставит их без охраны, — тараторит быстро. Надеется, Тринити еще в сознании: то есть без сознания, спит, чтобы слушать и внимательно впитывать.

В ее голове выкатываются ящики, в которых она и не планировала копаться. Охотники, жизнь охотников. Теперь и работа Винчестеров на нее ложится, потому что к общению с Касом готова только она? На благословение не похоже. Очередное, непрошенное проклятие.

Помимо воспоминаний нужно и в происходящее вслушиваться.

— Но этот Брюс, — восклицает с недоумением, как будто Кас сидел за круглым столом с ними, — он позвал их сюда для охоты на альфу.

Замедляет шаг, останавливаясь по-прежнему среди белых, картонных домов. Дальше дороги нет. В замутненную картинку наступать не хотелось. Гость сна ощущает, как почва рушится под ногами. Мягкая трава начинает проваливаться, как зыбучие пески. Вряд ли виновата Тринити.

Она смотрит в глаза и ищет ответы.

— Не буду судить наперед, Тринити. Я не знаю, чем занимаются остальные охотники и на кого работают, — избегает острых углов, заставляя глаза Трин намертво впиваться в холодное лицо, — но людям свойственно ошибаться.

Не будем ударяться в уточнения, и в «не только людям».

Касу же нужно выглядеть сильным, чтобы кому-то помочь, а не висеть милым, бумажным украшением на елке.

Молнии сверкают на их лицах. Волосы сдувает. Смотреть, дышать, стоять становится невыносимо. Погода изменилась за минуту, а ведь все началось с мокрых капель на ботинках…

— И там может быть здание с монстрами? — хозяйку сна не волнует обстановка.

Не чувствует внешнего давления, потому что давление внутреннее смертельнее.

Кас готов улететь отсюда к чертям, буквально, но стоит и договаривает.

Во-первых, ему нужно предупредить.

Во-вторых, он бы при любой погоде потратил несколько драгоценных секунд, чтобы постоять рядом с этой девчонкой. Честно? Даже если она умрет, он бы пару раз вспомнил про нее.

Не добровольно. Дин бы напомнил.

Один раз бы даже бы навестил. Смотря, на какой этаж отправят.

Поэтому и тратит время, потому что знает, на какой.

— Выглядит заманчивым местом для охотников, но не для двух и не для трех, — стоят близко, меньше метра, но приходится повышать голос и кричать. Ветер в ушах завывает. Гром больно бьет по голове, как будто стучит целенаправленно по черепушкам. — Идти туда или бессмысленно или опасно. А на счет сердца — мы найдем другой способ подобраться к альфе, — ускоряется, но надо предупредить. Предупреждает, но что толку? Гром грохочет прямо над их головами. Гром тоже предупреждает. — Не лезьте… — на смену ангельской речи приходит человеческая, грубая, бытовая. Их лица сереют. — Тебе пора.

Последнее не слышно, потому что лик Каса рассыпается в пыли.

Как будто очередной удар молнии попадает в яблочко, и расщепляет на атомы. Можно свалить на сон, но в жизни Кас исчезает не менее эффектно.

А тут — не добровольно.

— Но Кас, я же не буду переубеждать… — всматривается в непроглядную серость, пытаясь устоять на ногах. Коленки сгибаются. Но хуже всего — стуки по голове.

Глаза, сжатые в тонкую линию, пытаются рассмотреть загадочного собеседника. Такой загадочный, что уже и в воздухе растворился. Ох уж эти фокусники повсюду.

— Не буду переубеждать…

Слова застревают в горле, когда их обратно заталкивает ветер. Приходится схватиться за голову, когда гром начинает греметь не на небе, а внутри.

Сон посыпался.

Действительно, игрушечные были не только дома.

— Кас!

Еще три буквы, которые режут пополам. Половина алфавита отравлена. С каждым разные эмоции, но все с оттенком болезненного отчаяния. Кас, Кас, Кас… все там окажемся. Все, рано или поздно, начинают орать Кас, даже если не верят ни небу, ни Касу.

Три буквы.

Ни меньше.

Титры бы… Но разрушенные дома, трава, жизни: чем не титры? Только вместо черного экрана — белый. Типа, давай по новой. Зрителей в зале не осталось, смотреть на одни и те же грабли надоедает, не впечатляет, все главные герои — ублюдки, которые не хотят жить, но давайте по новой. Белый свет под веками резал ножом. Кусочки логики начинают вонзаться в рецепторы.

А так хотелось зацепиться за обломки озерного берега.

Новые сцены после титров. А это значит — ее вот-вот стошнит.

Должно быть, ее разбудил собственный крик, но стуки по голове невыносимые.

Когда она открывает глаза — по входной двери стучат.

Охота на лису сегодня.

О, нет. И что же мы будем делать?