Часть 20.2. Охота на лису (1/2)

Чужой поцелуй горит пламенем на ее губах.

О, нет. И что же мы будем делать?

Лифт не проветривается, а чем ближе к шестерке, тем жарче становится на коже. Так уж задумано природой и проклятыми числами. Губы горят то ли от алкоголя, то ли от не высказанных, вечных претензий, то ли…

Мысли без спроса вырисовывают картины чьих-то мокрых поцелуев, хотя, глаза не запомнили Дина и его девушку на ночь. Что они делали минуту в лифте и почему мозг додумывает события там, где ее нет?

Но губы горят.

То ли сегодня отдыхают все, кроме нее, и банально смесь алкоголя в голову ударила. С чего начиналось, с ними и заканчивается.

Ты, я, русская рулетка, барабан крутится шестой раз, а запас везения обещает вот-вот закончится…

Щелчок. Повезло?

Нет, звонок лифта.

Двери лифта с уже привычным звонком раскрываются, позволяя самым первым гостям выйти. Начало.

А началом была стрельба на футбольном поле, а теперь, посмотрите на них…

Лифт был тесной консервной банкой, где они томились, как два ядовитых паука — каждый на своей стене. А теперь, надо выходить, посмотрите на них.

Успела снять свитер на первом этаже и оставить висеть на рандомном стуле. Под кожаной курткой только красная майка на бретельках.

Стоит, как загадочная туристка в Лувре с бокалом шампанского, и рассматривает картину в толпе зевак с легкой ухмылкой, типа… и этим модно восхищаться?

Этой мощной, рельефной прорисовкой стихии в человеческом обличии? Этим контрастом холодных цветов, который на удивление окутывает лихорадкой, а не спокойствием? Или-или они засматриваются на произведение без понимания эпохи и без возможности проанализировать краски, как в химической лаборатории, и охают, просто потому что красивое? Ха, смешные, предсказуемые люди. Тринити ни черта не понимает в Сэме, но делает умный вид. Он — поверхностно красивая картина, а если еще с шампанским…

…то можно начать дорисовывать.

Они стоят в лифте и пялятся друг на друга до упора. Тринити качнется головой в зеркало, если сдвинется с места, а Сэм подыгрывает. Когда двери начинают закрываться обратно, его рука останавливает движение. Проверяет ее пьяную выдержку на прочность. Вердикт: такая спокойная, аж скучно. Хватает сторону своих выезжающих дверей так, как будто он задвигает двери обратно, а не сенсор. Зрительный контакт удерживает вместе с дверьми.

Черт знает, что с этой дурой. Не докапывается и не убегает. Отворачивает от нее голову только когда, когда выходит в коридор с мягким красным ковром. Какой номер нужен Тринити — нужно проверить на ключ-карте, да, но на всякий случай выходит за ним. Если бы ему не было лень, он бы отпустил уже знакомую шутку: «и кто кого кошмарит?»

Да-да… будь голова светлая, как летнее, утреннее небо, она бы с отвращением начала тыкать все кнопки лифта подряд, лишь бы двери обратно закрылись.

Но голова в тумане, как осеннее болото. По ощущениям, ноги вязнут в распухающем вокруг пластилине. Да-да, отвечает она молча на его неозвученный вопрос, вообще-то кошмаришь ты, когда молчишь и играешь роль безобидного и незаинтересованного. Это особенный вид пытки: не давать понять, каким именно оружием и где тебя протыкают. Кровью истекает, виноват несомненно Сэм, но когда он успевает, если прикладывает ключ-карту к двери и заходит внутрь?

Знаете, это не помогает. Как говорится, она уверенна, что Сэм что-то затевает, но она пока не может доказать… Мысль про спасение души, которое пытается предотвратить пустой сосуд, сейчас последняя в списке. Но мысль все же есть, бултыхается в месиве разных видов алкоголя. А на поверхности, знаете, поверхностное.

Когда он много молчит, надо начинать прислушиваться. Это первая причина посмотреть в сторону его номера.

А еще… остальные картины в музее не завораживают. Типа, вот эта картина с тюльпанами на фоне безоблачного неба — скучно. Картина с кувшином чуть дальше по коридору — предсказуемо. А около номера Сэма ни одной картины, потому что, ну, суть внутри темноты.

Дверь в номер осталась приоткрыта.

Сука, подонок, как же он зае…

Аж приходится усмехнуться и сдержать более громкий смешок при виде выложенной красной дорожки до его номера. Выложенной им. Усмехается, как будто продолжает возмущаться в остатках неслучившегося разговора.

Они не говорили, но какую же херню он сейчас замалчивает с этой не закрытой дверью.

Бокал с остатками прирос к руке. Честно говоря, память убедила ее, что алкоголь был выпит в ресторане. Сцена в лифте стерта и забыта, как страшный сон. Другой рукой Трин резкими и неуклюжими движениями вытаскивает ключ-карту из заднего кармана джинс. Тянет с трудом, как будто и карта приросла к ткани.

На самом деле липкие мозги прилипли к черепу под действием разгоряченной крови. Губы и руки горят так, что приходится стянуть куртку и закинуть на плечо. Бокал уже часть команды, часть корабля. Рассматривает сонно цифры на ключ-карте.

Третий этаж. Три. Естественно, лол. Несомненно, ей придется спустится на третий этаж и войти в пустой номер Дина, потому что Дин там не ночует. Обязательно. Запомним этот план.

И отложим на минут пять.

Надо проверить, почему Сэм оставил открытой дверь, как бездомной собаке. Может, уже и миску с водой у порога поставил… только куда уж, Трин и так захлебнулась.

Дышит под водой полной грудью, раз гордой походкой (но на цыпочках) подходит к номеру. Держит подбородок поднятым, на случай, если ее захотят подъебать. Может, она просто волнуется об открытой двери. Может, она вежливо ее закроет. Может быть, в ее жизни наступит момент, когда двери вроде этой навсегда исчезнут.

Может, она однажды перестанет выдумывать тупорылые оправдания.

Не толкает дверь, но сует нос в леденящую темноту. Попробуй увидь что-нибудь из светлого коридора и не сломай глаза. Если бы не бокал в руке, она бы выглядела невинно потерянной гостьей, а с бокалом, к сожалению, навязчивая алкоголичка.

Ричард подсказал ей короткий путь к спасению души, но упомянул ли он короткий путь в Ад?.. вот же он. Его спальня.

Щурится в темноту приоткрытой двери и прислушивается.

— Долго будешь там стоять?

О, бля.

Раз с порога ее окатывают наглостью и высокомерием (упустим тот факт, что в чужой номер зашагивает Тринити), то и она толкает дверь, чтобы зайти окончательно. Типа, какого хера ты разговариваешь так, как будто я обязана была зайти и иначе быть не могло?

Да, не могло, и что?

Обратно дверь не закрывает в целях безопасности. Часто вы заходите в горящий дом и рассчитываете на лучшее? Желтый свет из коридора успокаивает и напоминает о живых людях. А этот неживой… с ним надо свести счеты.

В ее выдуманном списке непростительных вещей — галочка стоит напротив каждой. И предал, и использовал, и угрожал, и пытался… пытается убить. Наша схватка обещает закончится смертью, и, пожалуйста, Сэм, сука — можно моей?

Зарядите уже этот револьвер полностью, и дайте сыграть в рулетку не по правилам.

Она пришла на поле боя без оружия, не по правилам, и она надеется, Сэм уловит намек.

— Я ухожу в свой номер, — говорит она какому-то темному силуэту у кровати, пока стоит и не двигается. В чужом номере. Не двигается…

— Тогда закрой дверь с другой стороны.

Варианты решений ей предоставляются, как вызов. Правильный выбор пахнет слабостью, а алкоголики не проигрывают. Зная ее нервозный характер с примесью шампанского, а Сэм знает, он вежливо дарит ей ошейник под названием «свобода».

Надевай и гордись собой, с вылупленными щенячьими глазами.

Если бы ее засняли в таком состоянии и показали компромат утром — она бы выкрала и утопила телефон. Но эй, сейчас? Сейчас голова слегка покачивается и взгляд еле фокусируется на высоком, темном пятне.

Она заходит в номер, чтобы что-то доказать ему. Чтобы крикнуть в спину «я не договорила», хотя и не начинала. Хотя она и продолжает молчать, дышать, возмущаться в искусственно созданной тишине.

Так и хочется сказать:

«Да знаешь что, Сэм, ты тоже тут не самый умный и не самый расчетливый, каким хочешь казаться. Отсутствие души якобы равно отсутствию эмоций, но злость плещется из тебя. Ты только и делаешь, что прячешь эмоции, потому что не хочешь возвращать душу, но и не хочешь спалиться. А не хотеть может только тот, кто помнит, что такое, иметь душу. С душой — злость это вершина айсберга, и ты это знаешь, и не дай бог начать испытывать что-то кроме, да? Ты готов убить всех, лишь бы не страдать потом из-за их смертей. Как Дин. Лишь бы убить как можно больше, пока совесть позволяет. Ты ведь смотришь на Дина и точно знаешь, что его душа рвется каждый день. Кто же захочет возвращаться к такому? Но Дин скомкает остатки утром и запихает в себя обратно. Иначе — где смысл охоты? Какой твой смысл? Убивать? Убивать монстров, а если получится спасти людей — это приятный бонус? Жить подонком проще, поэтому твоя злость ясна, и даже оправдана. А твое состояние — даже желательно. Даже завидую… и может, ты, все-таки, и самый умный среди нас…»

Но она, конечно, не говорит. Даже в голове не договаривает, потому что не получается выиграть спор у самой себя.

Но в глазах можно прочитать тома текста.

В ее голове — он отвечает и шутит про Дина, поэтому Трин молча продолжает:

«Ты спросишь, почему я хочу помочь? Я скажу правду: Дину нужен брат. Дин хочет человека, который будет страдать точно так же. Дину нужно кривое зеркало, потому что в настоящее он смотреть не сможет. Звучит опять плохо, возможно ты опять прав и ты самый умный, и вообще, блять, ты прав, нам всем коллективно надо продать души…»

Если честно, номер маленький. Обычный отельный номер с одной двуспальной кроватью у стены. Две тумбочки по бокам. Если честно, Сэм повернут к Тринити спиной. Снимает куртку и думает о своем, а не о злом гноме на пороге, который продолжает тихо противоречить себе и захлебываться пеной. Кто ж знал, что за спиной — цирк на выезде?

— Меня ты ненавидишь, Дина еле терпишь, — капли сухого, выжатого лимона не добавляют сгоревшему блюду вкуса, но их достаточно, чтобы Сэм, оставшийся в рубашке, с пальцами на верхней пуговице, развернулся. — Сколько ты еще будешь играть роль нормального?

Куртка на плече, бретелька майки сползла ниже, бокал в руке, рука поэтично жестикулирует, жидкость на дне плещется, несколько капель уже на полу… Сэму надо секунды на анализ этого. Выглядит еще безбашенее, чем в лифте. Где-то тикает таймер?

А Трин уже не нужны секунды, чтобы рассмотреть темноту в темноте. Глаза привыкли к смене обстановки, и теперь, свет из коридора идеально подсвещает центр комнаты, в которой стоял Сэм. Синяя клетчатая рубашка, джинсы, ебанутый рост, пара пуговиц расстегнуты, и кажется…

Внимание предательски перескакивает, пока два глаза сканируют фигуру на пороге с головы до ног. Он делает вид, что незаинтересован, но дверь в номер была открыта.

…кажется, он сейчас начнет раздеваться. Уже начал. Ежедневный демонтаж оболочки. Бесплатно без регистрации. Вот-вот расстегнет кожу на молнии, чтобы добраться до титановой брони. Постучит, проверит на прочность. Выкрутит гайки, доберется до искрящихся проводов, которые не позволяют ему оставаться спокойным все время. Заставляют вспыхивать, как внутри глюченное электричество. Надо заклеить, починить, открутить железные органы и отполировать, чтобы продолжали выполнять человеческие функции…

Наверно, этим он занимается вместо сна.

Вряд ли она вообще культурно ждет ответа от Сэма, а не пялится, стерев из памяти вопрос. Ах да, что-то про роль нормального…

К сожалению, Тринити бы постояла и посмотрела, как он каждым точечным движением подтверждает, что не живой. И что одного удара вазой с подоконника или просто, об стену, достаточно, чтобы прервать альтруистический припадок Тринити.

Но это легкий уровень сложности для Сэма. Он, с момента возвращения из Ада, играет на смертельном. Вселенная заточена на расширение, размножение, потому что заражает пустоту темнотой. Обновление прошивки Тринити запущено. Зарази темнотой?

Но сначала, в порыве врожденного альтруизма, ей бы хотелось поджечь себя, чтобы напоследок взглянуть на Сэма в свету.

Сэм бы ахуел, если бы научился читать мысли.

— Мы охотники, если ты не заметила, — если вдруг кто-то не заметил, прошло несколько секунд анализа, а не часы в жужжащем блендере (в мыслях), и Сэм лишь холодно отвечает на тупой вопрос. — Работаем с другими охотниками, — произносит медленно и растягивает каждое слово, для особо одаренной на последней парте. — Чтобы охотиться, — ну это уже просто издевательство, потому что Тринити вслушивается и недовольно фыркает в сторону. Тем временем, рубашка расстегнута наполовину. — Если кто-то и играет роль… — цокает, разводит руками, рубашка полностью расстегнута, — давай не будем показывать пальцами.

Да-да, бла-бла-бла, давай не будем, но она бы позвонила в полицию и показала пальцем на загорелое, накаченное тело, которое нарушает закон. Но одна мысль и фокусировка взгляда на нарушителе, делает ее нарушителем. И что? Это подстава, ловушка, дверь была открыта, а раздевается, якобы, не специально, Сэм. Не специально Тринити летит со свистом со скалы.

Она хочет стать хуже, чем сейчас, чтобы никому, кроме него, не нравиться.

Ее цвет по жизни — прозрачный, но хотя бы раз, сейчас, ее приглашают в категорию черного.

Темнота по имени Сэм Винчестер отвела ее к пропасти, но не настаивала. Позволила вдохнуть свежего ветра. И дальше. Дальше ты сама. И в голову бы не пришлось толкать тебя вниз. Сэм не попросит, никаких трюков. Он подведет тебя к самому краю, а пока вы идете, ты поймешь, что сама хочешь прыгнуть. Пара минут адреналина пахнут заманчиво, когда всю жизнь таскаешь за собой мешки кирпичей.

Выкарабкаться из грязевой ямы, в которую она грохнулась, и отчиститься в озере или под дождем — уже не получится. В том озере трупы, а дождевая вода делает круг от земли. Вселенная не оставляет вариантов. Дождь заполняет грязевую лужу — грязевыми лужами. Да ей уже похуй, вы что, не понимаете…

— И что? — взмахивает она руками, забывая, что рука сжимает бокал с остатками на дне. Остатки бултыхаются и расплескиваются, попадая и на паркет, и на кисть, но… все ощущения в глазах. — Охота завтра, Дин развлекается, а ты…

— Тебя это бесит?

Все ощущения в глазах, а не в ушах. Мысли озвучивались по очереди, и не в логическом порядке, а так, что побыстрее сказать и отвлечься. Побыстрее оказалось обвинить Сэма в отыгрыше даже за кулисами. Охота завтра и охотиться нужно завтра, а культурный и не такой как все охотник Сэм — уже сегодня. Он издевается.

Он издевается вопросом и голым телом без рубашки.

Пьяная Тринити много разговаривает, но не может издать ни звука с открытым ртом. Бесит что?

Надо вспомнить, что она предъявила. Охота завтра, Дин развлекается…

Дин развлекается… зачем голова закинула в рот мусорные мысли? Последние в списке важности. И надо же упомянуть Дина в разговоре с Сэмом! Он зацепился за оплошность моментально: предложение еще не успело закончится, как оборвалось риторическим вопросом. Это как потом надо оправдываться?

— Что?

И с оттенком возмущения, и с оттенком неважного слуха. Еще и глаз прищуренный, как будто она действительно не расслышала.

Сэм доводит тишину до гудения.

— Тебя это бесит? — шепчет.

Голос гремит.

Хочется в порыве бешенства крикнуть «не бесит!».

Нет, она точно расслышала, и Сэм идти на поводу тупизны не собирается. Не добавляет такой маленькой детали, как темы вопроса, потому что тема известна. Тема в воздухе. Тема в очередной тишине, но уже без разведенных рук и взгляда «я не слышу». Слышит, но почему вопрос именно такой?

В голове закипает новый ответ, но в ушах все еще звенит его издевательский шепот с поднятым уголком рта:

тебя это бесит?

Роль нормального уже не предъявишь. Прямой взгляд безразлично хватает за горло издалека. Рубашки нет, потому что ему все равно. Интонация низкая, ленивая, но слова дотошно четкие. Он сейчас без масок и почти без одежды.

Почти. Желтый свет из коридора тонкой кисточкой обрисовывает детали в темноте.

Скорее бесит докапывание Сэма и его идеальная фигура по центру комнаты, высеченная из камня привидением Микеланджело. На губах жарко, в груди дымится.

Но почему разговор уводит Тринити в другой номер? Она и мыслями и телом вросла в паркет этого номера.

— Это опять твои намеки? — щурится обоими глазами с сердито сжатыми зубами. Наклоняется вперед, но они стоят достаточно далеко.

Если три метра далеко, то далеко.

Он это исправит.

Пока мысли собираются в язвительную, атомную кучу — стучат шаги. Уже без ботинок. Мягкие, но Сэм железный только внутри, а вид снаружи — повод залипнуть, сглотнуть, представить, залипнуть, понять, что сукин сын приближается и отпрыгнуть в сторону…

Ее движение в сторону резкое и болезненное, потому что ладони уже приподнятые в защиту. Одна ладонь, одно шампанское (про которое она забыла). Да, я напрашивалась, но один твой шаг работает лучше отрезвителя.

Его движение до двери спокойное и раздражающее: идет к двери так, словно прошел бы насквозь через Тринити, если бы та сама послушно не отпрыгнула и не заняла карате-позу (на секунду).

Минуту назад было смешно. Захватывающе. Адреналин покатал ее на Американских горках: она то искренне злилась, возмущалась, то чувствовала себя на пике, то чувствовала себя выброшенной за борт.

Она выброшена за борт.

— Нет, Трин… — выдыхает и закрывает дверь, как форточку после проветривания, — это уже твои намеки.

Темнота.

И в комнате тоже.

Мысли формируются по мере событий, но никак не забегают наперед. Происходящее доходит только сейчас, когда тухнет свет. Между нами. Ни одни запасы алкоголя не вымоют из крови яд. Его взгляд в двух метрах — змеиный укус. Область поражения минимальная, но вскоре смертельна.

Про какие он там намеки говорил? Случайное упоминание Дина? Или намеренное проникновение в номер без причины? Какие там оправдания остались? «Я тебя хочу» уже было…

Ничего не изменилось.

Он не удивлен, пока смотрит на Трин. Возможно, он и приближается, но ее кроссовки прилипли к полу. Растеклись, и не только кроссовки. Осознание и привыкание к темноте происходит прямо сейчас. Испуг должен был сработать на движение назад, в коридор, но так как заплетающийся язык хотел договорить… ей пора договорить, но Сэм уже не достаточно далеко. Поднимает палец будто вот-вот продолжит.

Ага, ладно-ладно-ладно…

Как на него смотреть, если… взгляните на его лицо.

Как будто вместе с бездушием, нарцисстичностью, надменностью, необоснованной жестокостью бонусом идет невыносимо красивое лицо. Пьяный анализ исключительно поверхностный. Умные мысли тонут в алкоголе.

Так и хочется закатить глаза без причины, хотя реальных причин предостаточно.

— Не переводи тему, — ее указательный палец все еще выступает единственным барьером между ними, а язык не сдается. — Ты знаешь, что Дин не перестанет искать душу, — он медленно шагает в ее сторону, а она быстро, короткими шажками, пятится вглубь комнаты. — Чего ты ждешь?

Пусть расскажет свои злодейские планы сейчас, пока Тринити бесполезна. Ну, или такой хочется казаться. Хочет не хочет, а ноги в тяжелых кроссовках мутируют в неуправляемое желе. Уже не поднимает их, а просто пытается отскользить от Сэма подальше. Он не спешит, пока лениво, слегка заинтересовано — жжет взглядом.

— Можешь выяснить отношения завтра, — он не спешит, и даже не реагирует на ее попытки уколоть палкой. Тупой, сухой, ломающейся пополам об его каменный пресс. Высеченный из камня тоже, — Трезвая, — начинает перечислять, когда Тринити вырисовывает очередной круг посреди комнаты с Сэмом на хвосте, — одетая, — на секунду опускает взгляд на бретельки и голые плечи (куртка свалилась еще на пороге). — При солнечном свете, — честно говоря, каждый раз, когда он открывает рот — с ним сложно поспорить, — но тогда какой шанс, что мы потрахаемся, да?

Сука, сука, сука.

— Отвратительно, — шепчет или шипит. Надетую эмоцию особо не разобрать, когда желание выигрывает.

— Конечно.

Ее грудь начинает заметно подниматься и опускаться, как будто она шокирована его проницательностью. Во-первых, он еще при встрече на футбольном поле мог предвидеть, что Тринити неизбежно зацепит злой терминатор-спаситель. Недоступный, ледяной, не подается контролю, работает по спецзаданию в своей голове, а крысу под ногами он в любой момент схватит за хвост и спросит:

Куда бежишь?

Да уже никуда. Если он захочет зажарить ее на импровизированном костре и откусить голову, пожалуйста. Все равно перед глазами Сэм расплывается в черном. Как тогда. Как будто дождь идет прямо сейчас. Как будто он запускает его по нажатию кнопки. Как будто не важно, стоит он с нацеленным пистолетом или без футболки. В джинсах на ремне. Ужас и восхищение светятся в глазах одновременно.

Не может моргнуть. Сдвинуться с места тоже не может, потому что икры упираются в доску кровати.

Да она бы могла закричать, что он самый слабый, некрасивый и бестолковый охотник из всех, кого она встречала, чтобы задеть Сэма за единственную живущую в нем личность. Но, во-первых, знакомых охотников Тринити можно пересчитать на пальцах, и то, вторая рука не понадобится. А во-вторых… она пялится на него уже десять минут. Какая ложь из оставшихся похожа на правду?

Ты до смерти меня раздражаешь, но выпить и не зайти в твой номер я не могу.

Так, нет, нужно искать ложь…

Вторая рука Тринити наконец-то освобождается. Приросший и забытый бокал цокает, когда оказывается на подоконнике вместе с вазой искусственных роз. Как и все здесь, искусственное, в его среде обитания. Наверно, и розы были живыми, пока он не подышал рядом.

Мысли догоняют действия: он убрал бокал, потому что он мешает.

— Я уже говорила… — бормочет и выставляет ладони вперед.

Они упираются ему в грудь.

Ало, почему руки рефлективно не отдергиваются от кожи, как от горячей плиты?

— Да. Помню, — спокойная интонация непоколебима. Что он помнит? И почему не помнит Тринити, хотя точно помнила секунду назад? Наверно, что-то про ненавижу и не хочу. Коктейль из алкоголя и его тела получается интересным: с одной стороны голова все еще кружится, и усердно разгонять умные мысли не хочется, а с другой стороны глаза четко сфокусированы на его глазах, как будто и грамма алкоголя выпито не было.

Получается, внешне она выглядит высушенным спортсменом, готовым к забегу, а внутри — водопад. И не только внутри.

— А ты говорил…

— А я говорил, что не заставляю.

Действительно.

Как можно забыть такой облегчающий факт, что Сэм действует без принуждений. Получается, победа?

Победа?

— Не заставляю, — повторяет и подтверждает обещание в туалете Ларго.

Два слова, а сколько красок в голове.

Ему не сложно сдать экзамен вместо нее, все равно оценки давно выставлены. Всегда на три с жирным, красным минусом. Материал выучен досконально, но вряд ли Сэм предоставил ей весь набор учебников. Главное, заставлять ее думать, что знаний достаточно. И что молодец она одна.

А на минимальных недоработках ее и ловят.

— Можешь остаться здесь или… — уголки губ резко опускаются в улыбку наоборот когда его взгляд с легкостью осматривает номер. С легкостью не обращает внимание, как Тринити перестает дышать после каждого его движения. Сосредотачивается.

Чтобы нихуя не сделать.

— …просидеть с бокалом у Дина под дверью, — свои полузакрытые возвращает к полностью, бешено открытым у Трин.

— Отвратительно, — отвечает снова как можно быстрее, как на экзамене по скорости, и задыхается, когда реагирует на комментарий Сэма.

— Согласен, — но Сэм реагирует на картинку сидящей Тринити под дверью. Разговаривает без воздуха. Только скрипучий голос на низах, чтобы проникать без прикосновений.

Обменялись остротами. Смотрят.

Я забыла, как ты смотришь на меня в темноте. Я вспоминаю. Меня сейчас стошнит.

Его взгляд все еще кусается змеей. Сначала тошнило, а сейчас вызывает теплое привыкание. Ломку. Давай, впивайся без зубов сколько хочешь, а лучше бы зубами. Он все равно бросит ее под утро или попытается убить: как привычно и спокойно знать финал — рай для тревожника. Как бы Сэм не смотрел, его глаза, к сожалению — зона комфорта. Тошнота с кровью на подходе к горлу — ее любимое блюдо.

Сегодня без позорного скитания по коридорам отеля.

Бездомную, мокрую собаку сегодня приютит Сэм, потому что он в хорошем настроении. Спасением заблудших душ обычно занимается Дин, но раз брат недоступен, да и вообще, мозги заняты душой запертого в клетке брата, то новый Сэм позаботится о душе, за которой Дин не досмотрел.

Полностью его вина. Упустил из виду и оставил ебучей железке на распил.

Обменялись тяжелым зрительным контактом. Смотрят дальше.

Гравитация немного обманывает ее, когда заставляет падать вперед, к нему. А может, Тринити немного обманывает себя.

Может, губы случайно ударятся друг об друга?

Темнота уже не отдельное вещество между нами, а просто общая, прирученная.

Головокружительная карусель, на которую подписалась Тринити, когда начала пить — не исключала Сэма. Точнее даже, если честно, подразумевала. Черт знает, проявляются ли в алкогольном опьянении настоящие чувства или, банально, самые идиотские и не в характере… но в номер 666 тянуло, как минимум, потому что там можно поговорить. Есть шанс не закипеть от его профессиональных уловок, потому что пьяная голова не заметит и не отреагирует. Есть шанс, что сердце не пропустит удар, потому что движения замедлены алкоголем априори. Шансы проебаны, конечно…

Что делать, если она пришла просто поговорить, но он и на этот случай приготовился?

Говорят, если бы знал, куда упадешь, подстелил бы одеяло… что ж, одеяло застелено там, куда она падает. Банальный закон гравитации, если надо кого-то обвинить.

Как будто, как бы она не изворачивалась и не пыталась изменить ход событий — она метко попадает в судьбу. В его руки. Его руки создают преграду, лениво и не особо настойчиво вдавливаясь в кровать.

А одеяло свежее и холодное, как она любит.

— Да расслабься ты, — по-родительски хлопает ее по руке, когда она поднимает ее, чтобы поправить обратно сползшие бретельки. Не оттолкнуть. А тогда — зачем что-то поправлять? — Хоть раз.

В закрытых глазах она кистью рисует его руки ниже. Темнота засасывает.

Не угрожает, когда еще раз нависает над ней с коленом между ног. Есть ли разница? Ее глаза черные, и оттого пустые, потому что рано или поздно — придется умереть. Может, у нее даже остались силы бороться за жизнь и отбиваться от его рук, но не сегодня.

— Заставляешь, да? — еле двигает губами (без воздуха, научилась), когда вспоминает еще пару претензий. Пару оправданий.

— Дружеский совет.

Да она скорее сожрет свою правую руку, чем назовет Сэма другом.

Но и он не серьезно.

Так.

Ладно.

Давайте честно, раз и навсегда, без оправданий в виде набора травм, вина (вины) и шампанского: Сэм Винчестер притягательно красивый. Поверхностно, конечно, речь только про мясной костюм. Про данные кем-то там кожу, губы и глаза.

Он может приготовить ей омлет на завтрак, а может прицелиться метательным ножом в лоб, как в красную точку в дартс: он останется красивым, к сожалению. И когда он получит последней плевок кровью в лицо — она, истекающая кровью, не будет отрицать красоту. И при лунном свете (сейчас), и под солнцем в зените (в Кливленде), и при… сами знаете.

Но… в лунном свете несомненно наповал.

Потому что в темноте разум дорисует еще что-нибудь красивое и ненужное, вроде, души. Типа — не так плохо, если не задумываться о человеке по имени Сэм, чья рука сейчас расстегивает джинсы, а только смотреть. Джинсы не его. Ай ладно.

Выглядит не плохо, если не думать про себя и про свой стержень.

Ее стержень — это гнилая, обмотанная тряпками, раздробленная ветка. Пьяная-не пьяная, а есть правда, которая не изменится завтра:

Он ее не любит.

М. Прям как ей нравится.

Что может быть лучше, чем как обычно.

Я прощу (прошу) удушение и остальные его проявления любви, потому что он сделает это снова. Руками, ремнем, ножом, но сделает, поэтому — заранее прощаю…

Но она не простит его пальцы в ее рту. Два.

Она даже с непривычки уворачивается, но эти два пальца возвращают голову, добычу. Небрежно. Указательный и средний на языке, а большой палец сжимает челюсть, чтобы держать под контролем. Рыба, пусть и бесится, но уже поймана. Охота на лису завтра, но… Только алкоголь отключает чувство вины и унижения.

Его высокомерие запускает трещины на потолке, потому что он даже не облизывает свои пальцы. Не тратит свою драгоценную слюну. Пьяная, но не тупая. По волнам в голове качаются мысли: он обвиняет меня с порога, с открытой двери.

Молчит, но все понятно: ты тут лежишь и хочешь. Закрой рот, вставай и уходи, чтобы похлопать себя утром по плечу. Хватит балансировать между неудобными решениями.

Ладно-ладно… падаем в самое удобное решение.

Ладно-ладно… она не сопротивляется и даже подается. Надеется. Будет молиться, если надо, лишь бы делал уже что-нибудь. И если еще недостаточно правоты, то да, он прав.

Ты самый крутой, ты прав, только потрогай там.

Ожидаемо, но она дергается и случайно издает звук. Долгий, но быстро осознает и обрывает сама себя, когда сжимает губы. Звук превращается в короткое мычание. Готова была просить, но наслаждаться? Не будем перегибать палку.

Ту самую сгнившую и поломанную. Ее стержень, моральные принципы. Ломать уже нечего.

К сожалению, ей нравится, когда его пальцы лезут внутрь, внутрь, и внутрь. Расстегивают ширинку и оттягивают в сторону трусы также, как он убрал из рук бокал. Мешает. Ткань на тебе, Трин, мешает расслабиться. Не понятно, мокрые ли были изначально его пальцы или почему они с легкостью проникают? И если перестать закрывать глаза, а осмелиться и посмотреть на него сейчас, внутри, в темноте, то можно понять сразу — ничего большего он не сделает.

Он издевается даже с пальцами внутри нее.

Весело, когда ей приятно, и она больше не ерзает. Ну, от негодования не ерзает.

А от хер пойми чего — да.

Темнота становилась отдельной субстанцией. Густой, вязкой, липкой, ну вы поняли.

И она бы соврала, если бы сказала «я не знала, что так закончится».