Часть 12. Смерть внутри (2/2)

— Зачем тебе Мэтт? — Тринити плачет сквозь сжатые зубы и прячется за стволом, чтобы ни одна живая душа не видела в ней мстительного убийцу. Придется впредь закрывать зеркала. В голове богиня Правды нашептывала про схожесть богини Нефтиды и Тринити… «Она боялась дневного света, потому что он раскроет, что все смерти лежат на ней. Ведь если нет мертвых — ее жизнь потеряет смысл. А ночь и вода — лучший способ потеряться». Какая-то богиня Правды была права, потому что видела в ней убийцу. — Зачем тебе было?.. — не может договорить и вжимается в дробовик, поправляет прицел, потому что пелена слез замыливает мишень. Но Кайли была некудышным кандидатом для пыток: ей смешно все. Начиная от отрубленных конечностей и заканчивая своей пиздатой жизнью. Настолько пиздатая, что можно истерически захлебываться смехом в мечтах поскорее умереть. Поэтому она смеется, поглядывая на Тринити. Параллельно кашляет. Мечты сбываются.

В спинах, сквозь колючие ветки, пробираются Винчестеры.

Пришли на звук выстрелов. Вдруг человек в опасности? Банальное замечание. Но Тринити не в опасности, она наконец-то выиграла. Нужно праздновать, что все живы.

Почему же тогда Дин смотрит на девушку со стволом так, словно она умирает.

— Чтобы он ни тебе, ни мне не достался.

Винчестеры не слышат разговор. Только еще один громкий выстрел с нацеленным дробовиком в пол. Оттуда, где захлебывалась смехом и кровью Кайли Морган, не слышно больше ничего. Оглушающее эхо выстрела распространяется. Гудок в ушах вместо тишины, потому что игра окончена. Вампирам нужно рубить голову, но раскрошить череп тоже вариант… Вместо головы теперь — отбивная из фарша. Не остается ни дерзкой ухмылки, ни светящихся глаз, ни одурманивающего голоса…

Дин вздрагивает, словно стреляют в него.

Хочется пощупать себя по лицу, по животу, и проверить, не хлещет ли из него кровь? Конечно, куртка вся измазана вампирскими останками, кожа на лице — тоже картина современного искусства, но он боится собственных ран. Простреленной груди, ведь, почему так защемило?

Вампиры убиты. Кайли мертва. Но смерть не снаружи, она внутри.

На закате светит солнце, но над ними — капает дождь. Звуки дождя вместо праздничных фейерверков напоминают похороны. Не отрезвляет.

Смерть дышит внутри, когда ты остаешься жив. Каждый вдох норовит стать последним. Один выстрел в небо, и ты уже тянешься к перезарядке. Одно лишение жизни, и следующая жизнь уже не кажется настолько значимой. Кайли мертва, как и хотелось, но теперь на счетчике у Тринити цифра 1, а это слишком много, чтобы оставаться нормальной. Конечно, Дин говорил ей взять дробовик с собой для защиты.

Тринити стреляла не для защиты.

И это ощущение не выветрить ни ледяным душем, ни хорошим сном, ни крепким алкоголем. Дин пробовал, поверьте. Смерть внутри почувствовал и Дин, потому что лучше бы Трин умерла, чем стреляла из мести.

Месть убивает мстителя, каким справедливым бы не казалось намерение. И если это правда — то мы все давно не жильцы. И угадайте кто посоветовал ей захватить с собой дробовик…

Дин не может сдвинуться с места. Молится и надеется, что стреляли в него, что умер опять он, потому что он уже сто раз привык. А не она в кого-то! И вроде бы все как обычно, плохие парни мертвы, наши не пострадали, но Дина нужно увозить на скорой в кислородной маске.

Кас, отмотай время назад, твою мать, чтобы я дал ей дробовиком по разгоряченной голове! Кас…

Кас не откликнется на такую мелочь. Смерть человека — нормальное, ежедневное явление. Смерть внутри — ежеминутное… Мы все погибаем по чуть-чуть каждый день, когда делаем неправильный выбор и отправляемся в другую сюжетную линию. И что теперь? Отматывать каждый раз, пока ты не запутаешься, где правда, а где ложь? Вот именно. Кас не придет, потому что в перспективе небес — важные люди живы.

Что бы он сказал Касу? «Помоги, потому что человек сделал то, что не должен был»?

Он бы ответил, томно заглядываясь на горизонт: «так это человеческая жизнь, Дин».

Будет тяжело жить дальше, ну… а когда было легко?

Трин пролетает мимо Винчестеров призраком, так кажется Дину, и кладет ему в руки дробовик, типа спасибо, пригодилось, буду знать. Дин неосознанно принимает дробовик (вину), как приглашение на казнь.

Они не говорят. Она не говорит. Ее неживое тело пробивается сквозь елки напролом, глаза не видят перед собой дороги. Как только она оказывается на поляне у черного входа амбара — падает на колени и блюет. Увиденные картинки — теперь в траве, смешанны с виски и желудочным соком. Винчестеры выходят за ней и вынуждено смотрят. Стоят. Дину нахер не сдался этот дробовик, он готов сломать его пополам об колено, но вместо этого — бросает разряженный на землю. Как иронично, в дробовике было всего три патрона. Остальные останутся трофеями в бревнах амбара.

Из амбара выходят живые, но побитые охотники. Несколько парней и одна девушка.

— Новенькая? — шутливо спрашивает один из них у Винчестеров, кивая в сторону самого слабого солдата. Тринити. Ее стошнило один раз, но она продолжала стоять на четвереньках и вдыхать воздух, вдыхать зеленую траву вместо расплющенных мозгов.

Для охотников тошнотворно-сладковатый трупный запах — как запах после дождя. Запах «все кончилось».

Дин не отвечает, потому что… он бы ответил матом. Нет сил. Он поднимает Тринити за плечи, чувствует, что она позволяет вести себя (еще бы у нее были силы сопротивляться) и уводит к Импале. Охотники идут за ними к своим развалюхам. Пару фордов, пара тойот, один минивэн и Импала. В любой другой день, Дин бы пришел в ярость от вида разбитого окна задней двери, но он смотрит в упор и не замечает. Видит лишь машину, которая способна увезти отсюда. Открывает дверь, усаживает Трин, придерживая за плечи, и садится за руль.

Смерть и внутри него, но он уже давно не чувствует себя живым, поэтому еще одна ощущается как иголка под кожей. Неприятно, но бывало и хуже.

Они все куда-то едут в тягучем молчании, утаскивающим Дина на дно болота. Корни их общего проклятия стягивают шею. Никто не умер, но лучше бы умер, чтобы была причина молчать. Сэм молчит, но если бы он спросил «куда едем?», Дин бы выбросил его из машины. А ехал Дин за охотниками, которые говорили что-то про дом в Колорадо-Спрингс. Видимо, их ночлег, их перевалочный пункт или постоянное место обитания — ему плевать. Он едет туда, чтобы передохнуть.

Хотя уже чувствовал, что видит сны наяву. Машины перед глазами расплывались.

В Колорадо-Спрингс их ждал двухэтажный дом. Как когда-то бар у Эллен и Джо, только тут — личный дом одного из охотников. В гостиной накрыли стол с банками пива и горячим. Работающий телевизор. Мягкие диваны, стулья, безопасность, бесконечные осознания. Разговоры об охоте иногда бывали полезными и успокаивающими. Сейчас — они были необходимым отвлечением. Каждый охотник был счастлив посидеть и поговорить с другим охотником, чтобы не чувствовать себя одиноко в больничной палате.

С соседом-психом спокойнее… как будто ты уже вовсе и не псих, а непонятый до конца.

Все разговаривали за столом переговоров, длиной четыре метра. Двухэтажный дом был похож на охотничий домик. На стенах сувениры из шкур или рогов. Трин не могла смотреть ни на одно мертвое существо, даже на деревянный стол, поэтому смотрела на говорящие лица. Отвлекалась. Словно видела их первый раз и последний раз (а разве увидит еще?). Наблюдала за актерами, за открывающимися ртами, читала по губам, но нихуя не слышала, кроме звона в ушах. За ней пришли. Смерть подходит с колоколом в руках. Пора.

Трин цепляется за живых и продолжает читать по губам. Ее даже хвалят, когда обращаются к ней и вспоминают про удачную подножку вампиру. Трин вежливо улыбается, не понимая, почему остальные кивают и поддакивают. На всякий случай улыбается и кивает тоже, пока звон в ушах не прекращается. А голоса продолжают: да, я тоже не думал становиться охотником, но когда в мой дом проник вор, я выстрелил из папиного ружья, и потом просто не мог остановиться… Смелое заявление, подвязанное под ситуацию Тринити, но Тринити его даже не слышит, пока утопает в своей голове. Комментарий слышит Дин и быстро переводит тему.

Иногда, сквозь водяную стену, до нее доносилось:

Мы недавно накрыли целое здание почты с вампирами…

Почему они занимаются почтой?

Они развозят в грузовиках литры крови, еду другим кровососам…

Хорошо освоились…

А вампира-полтергейста не встречали? Та еще охота, мы неделю искали его клык, а потом пытались сжечь…

Чей-то рот что-то жует, попутно поговаривая «после той ведьмы в Аризоне я вообще не могу смотреть на пирожные» и откусывает пирожное. Все-таки, все присутствующие в гостиной психи во главе с новеньким — Тринити. Она сидела в начале стола и молчала. Говорящие рты за столом — ее будущее. Когда проглотить очередную смерть (пирожное) будет невозможно, она будет смеяться над ней.

Стакан воды у ее локтя выпит наполовину. Она остановилась, когда ее начало тошнить от воды. В голове все еще хлещет чья-то кровь. В голове Дин рубит головы, словно полена для рождественского камина. В голове дробовик стреляет, оставляя на траве мясную кляксу. Дженна, видела бы ты смерть собственными глазами, тут даже красок не надо, все уже нарисовано…

Вода не пьется. Голоса смешиваются в один сумасшедший. Кто-то сидит и ест за столом, кто-то на краю с бутылкой стола, еще кто-то на диване у стены чистил оружие, кто-то на спинке дивана — ел. Взгляд Трин проходится по каждому лицу раз в минуту, чтобы не забываться и не закапываться в себе.

Она проходится контрольным взглядом еще раз, пока обсуждение велось по поводу альфы перевертышей, и натыкается на Дина. Живого, спокойного, с банкой пива в руке. Буквально натыкается на него, спотыкается и мысленно хватается за стол, потому что никто из присутствующих не смотрел в упор на Тринити (иногда поглядывал из уважения, но смотрел — нет). Дин был тем, кто сидел на краю стола. Активно участвовал в разговоре, усмехался, шутил, заставлял весь стол смеяться, внимательно слушал остальных и комментировал… так вот пока он слушал — он засмотрелся. Потому что он на самом деле нихера их не слушал.

Трин не смогла отвести взгляд, когда увидела.

И она бы хотела перевести его взгляд на более понятный язык, но она не понимает его молчания. Не знает, что он хочет сказать, потому что, вероятно, ничего. Ему нечего сказать. Ему нужно просто посмотреть, чтобы самому грудь не разорвало.

У него в голове на повторе стреляет дробовик, не в защиту, а с желанием. Смотрел на нее и представлял, как отнимает дробовик. Как аккуратно подходит со спины, но Трин слышит хруст веток, оборачивается и стреляет в него со страху. Столько разных сюжетов, но в каждом кто-то умирает, как всегда…

Помочь он не может, да и не с чем помогать. Самому себе не изобрел лекарство, так чего ты смотришь так, словно нужно лечиться?

Он смотрит с немым признанием: если бы ты умерла, мне было бы плохо.

Дин отвечает охотнику про перевертышей-собак и уходит на кухню. Прошли часы. Винчестеры освоились в новом доме, в котором планировали заночевать. Контрольный взгляд Тринити устраивает обход по гостиной тогда, когда Дин уже не сидел на краю стола. Зачем она только осматривалась? Взгляд не регистрирует его отсутствие. Ей словно хотелось доказывать из минуты в минуту, что она жива и она не бредит. Хотя лучше бы ей проснуться в Стэнфорде и побежать на физру…

Смерть шепчет сквозь звон колокола — «Это взрослые разговоры, Трин, убегай в машину, пока тебе не откусили голову».

Сэм.

Взгляд целенаправленно ищет Сэма Винчестера в лице каждого. Вдруг он прячется? Вдруг он все время смотрел? Вдруг он стоит и держит на прицеле голову Трин, если той вдруг захочется пооткровенничать с друзьями. Он был тем, кто сидел на диване и чистил оружие от кровяной окраски. Над диваном, над ним — висят оленьи рога. Нашел, где сесть. Он комментировал и смеялся точно также, не привлекая внимания, непробиваемый агент ноль-ноль-семь. Рядом с ним на подлокотнике дивана сидела единственная охотница в компании шизанутых.

Нашел, где сесть…

Уверенная, смеющаяся громче всех брюнетка. На каждый комментарий Сэма — она смеялась и иногда толкала в плечо. Встает с дивана, подходит к столу, наклоняется и тянется через весь стол за двумя бутылками пива, открывает одну для Сэма. Они с ней чокаются в тайне от других, тем самым создавая интимную атмосферу. Понятно.

Как он мог разговаривать с людьми, при этом пряча в своей одежде визитную карточку? Взгляд Трин сверлит его хладнокровное лицо, его щека должна уже задымиться, но Сэм ни разу не взглянет на нее за часы нахождения здесь.

— Так вы по итогу нашли перевертыша домашних животных? — Дин возвращается в шумный разговор со спины. Рядом с недопитым стаканом кладет тарелку с бутербродом. Трин стреляет взглядом в новый предмет, словно видит в нем тикающую взрывчатку. Спустя несколько топающих шагов Дина обратно в компанию, она привыкает к возникшему бутерброду. Он не кусается. Его же принес Дин вместо лекарства от потери крови.

— Это он нашел нас, в обличии хомяка Рика, — охотник смеется и показывает пальцем на Рика, который в ответ пожимает плечами. Стол смеется. Трин давит улыбку, как из тюбика с пастой.

Дин больше не смотрел на Тринити, пока ел свой бутерброд и пил свое пиво. Никто за столом и не заметил, что Дин принес с кухни два бутерброда, потому что… а зачем им замечать? Мы же все здесь друзья, заботимся друг о друге, явление — нормальное, но Тринити не может перестать смотреть на бутерброд. И если она не начнет есть через пять минут — Дину придется укоризненно посмотреть…

Последствия после выкачивания крови печальные. Головокружение, усталость в ногах, невыносимая жажда, но слава Богу — состояние поправимое. После неизвестно сколько литров воды и двух бутербродов (Трин сделала второй сама) ей стало лучше. Мысли просветлились, и вы не поверите, какая проблема застыла заголовком:

Где моя визитная карточка, которую дал мне папа?

Несколько раз Трин проверила свои джинсы, проверила кожанку, вытряхнула полностью рюкзак. Визитки нет. В полуобморочном состоянии она могла и не запомнить. Потерять. Может, отец-вампир ей вообще приснился? Может, Сэм Винчестер щелкнул перед ней штуковиной из «Людей в черном»? Профессионально вызывает галлюцинации ядовитыми, пристальными глазами? Вводит в гипноз и нашептывает «я тебя еще не убил, соответственно, ты будешь сходить с ума от ожидания…»

На втором этаже четыре комнаты: пожилого охотника, молодого охотника, молодой охотницы и Сэма. Внизу осталась Тринити, потому что только внизу была одиночная кровать (не занимать же ей, по-королевски, двуспальную?), еще два охотника допивали виски в полумраке, а Дин уснул раньше всех в кабинете на раскладном диване.

Трин час пролежала бревном на кровати, смотря в потолок.

А на потолке рисунки: идет мерзкий дождь, стреляет скользкий дробовик, кровь надвигается волной, а когда Апокалипсис смывает все живое, он стоит с рогами на голове с открытыми объятиями — «это взрослые разговоры, Трин». И вот, посмотрите на нее, она злится на потолок.

Раньше она злилась только в Стэнфорде на идиотов, и то, чтобы вывести Трин из себя надо было ударить не только ее, но и еще случайного прохожего… Только тогда Трин давала сдачи с размаху. Сэм Винчестер не мог разозлить Трин, потому что она не могла с ним справиться в любом случае. В чем смысл злиться? В чем смысл не спать и пытаться просверлить дыру в потолке? Трин надеялась, что два ее глаза — лазеры, а комната над ее комнатой — Сэма, которая должна вот-вот рухнуть, чтобы слишком ахуенно ему не жилось.

И вы, наверно, думаете: Тринити, неужели ты собираешься драться с Сэмом Винчестером? Конечно нет, у нее еще не настолько самоубийственный настрой. Тем более, умирать от рук Сэма — немного стыдно, лучше бы вампиры откусили голову в амбаре, чем в очередной раз тешить его эго.

Злость.

Как он мог не обращать внимания на нее? Не помнить, что украл? Как мог беззаботно смеяться сегодня? Как мог управлять чужой жизнью и не чувствовать вину?

Он относился к ней, как к пятилетнему ребенку. Отнимал опасные вещи (визитку). Хвалил за хорошее поведение (убийство). И уходил делать свои взрослые дела, без участия детей, ведь «это взрослые разговоры, Трин».

Когда же блядский потолок рухнет?

Из гостиной доносились тихие разговоры двух охотников. Убаюкивало, но не Трин. Трин не могла спать, прямо как бездушный Сэм, заразная болезнь. Она поднимается с кровати и опускает ноги на холодный паркет. Взгляд впивается в ее закрытую дверь, словно ненавидела она теперь дверь, а не потолок. На Трин надеты пижамные штаны и большая серая футболка, вроде бы, готовилась спать, но где-то лежащая визитная карточка не давала покоя. Вместо того, чтобы считать овец, она начинала считать визитные карточки…

Открывает дверь и выходит в коридор первого этажа. Открытые участки кожи обдает сквозняком, а в нос пробивается сигаретный дым. Два охотника курили у открытого окна в гостиной, тихо договаривая остаточные мысли вечера… Глаза Трин сканируют арку в гостиную, закрытую дверь в кабинет Дина и лестницу на второй этаж. Оценивает обстановку как безопасную. Она обратилась в гребанного терминатора. Училась у лучших.

Босиком поднимается по лестнице, практически перышком. На каждой ступеньке останавливается и прислушивается ко второму этажу. Тишина. Оценивает обстановку как безопасная, но не очень уверенно…

В коридоре — несколько дверей. Каждый сделанный шаг вызывает в Тринити паранойю и заставляет оглянуться, ведь вдруг Сэм уже услышал ее и стоял где-то в темном углу? Сливается с темнотой? Но Сэм не мог ее услышать, потому что Тринити слышит его первой. Опередила наконец-то? Обыграла и уничтожила? Как же она не права, потому что из единственной приоткрытой двери доносятся приглушенные женские постанывания. Настолько ему все равно, что оставил дверь открытой. Обыграл и уничтожил, как обычно. Одной секунды увиденного в комнате достаточно, чтобы врезаться спиной обратно в стену: они занимали горизонтальное положение, он снизу, она сверху. Трин отдергивает себя моментально, ощутив больной удар сердца по грудной клетке. Сбивается дыхание, когда одна секунда начинается проигрываться перед глазами. Открытыми тоже. Противно стоять у двери и представлять. Неувиденные картинки вызывают рвотный рефлекс (снова, сука). От еды? От Сэма в кровати? Или от Сэма с другой?

С какой другой, блять, Тринити…

Она мышью ускакивает обратно на первый этаж.

И если вы думали, что Тринити сдастся и ляжет спать, как же вы ошибались.

Она лежит бревном на кровати еще час. Смотрит в потолок, не думая. Или она думала, что не думает, потому что в комнате, которую удалось увидеть, на полу лежала сумка (сумку Сэма она знала). Соответственно, трахались они в его комнате, и по ее непрофесиональным подсчетам, трахаться больше часа он не будет. Выжидает подходящий момент. Закрывающееся веки пружинятся обратно, когда фантазия рисует взволнованные глаза отца и его руки, протягивающие визитную карточку. И снова злость. Теперь уже привычка. Теперь если что — у дробовика есть свойство стрелять.

Разговоры в гостиной давно прекратились. Глубокая ночь, и все кто хотел спать, уже спал. Тринити не могла спать, потому что думала о визитной карточке. Сэм не спал, потому что… ну он никогда не спал. И по аккуратным подсчетам Тринити (снова эти подсчеты), он не должен находиться в своей комнате. Должен уехать, уйти на веранду, что-нибудь, как он обычно делает ночью.

Поэтому она опускает ноги на пол и выходит в коридор.

Окно в гостиной осталось открытым, сквозняк лезет липкими пальцами под футболку. В считанные секунды она оказывается на втором этаже, вновь осматриваясь в мрачном коридоре. Из закрытых комнат у лестницы доносилось сопение. Как вы уже поняли, нормальные люди спят ночью. Осталось двое ненормальных. Приоткрытая дверь Сэма оставалась такой же приоткрытой, а две двери в конце коридора закрытые. Медленные шаги вновь путают ее собственный организм, вынуждая вздрагивать от своих сдержанных вздохов.

Одно легкое покачивание от стены в сторону приоткрытой двери, и Тринити замечает: комната полностью пуста, кровать идеально заправлена (замел следы, как обычно), сумка стояла расстегнутой на полу, на стуле висели вещи. Заманчиво. Обстановка оценена как временно безопасная. Достаточно хорошо, чтобы устроить обыск без ордена, в стиле Винчестеров.

Тринити проскальзывает внутрь комнаты боком, не сдвигая дверь ни на миллиметр. Сэм бы заметил. Сейчас нельзя даже сдувать пыль с подоконника, потому что он предъявит завтра утром. Где бы Сэм не был — задерживаться в логове врага рискованно. Времени паниковать и настраивать себя нет. Работай не настроенной и на панике. Руки первым делом лезут к вещам на стуле.

Общупывают джинсы, сминают карманы куртки, пусто. Находит только фальшивые значки ФБР: все с фотографиями Сэма, но постоянно разные имена. Тринити щурится и разглядывает документы в луче лунного света. Почти фыркает, когда не находит визитку, и опускается рыскать в сумке. Одежда, одежда, пистолеты, ножи. Старается не задевать оружие, чтобы не создавать характерных звуков. Ее одного шумного дыхания уже достаточно. В руки попадаются другие визитные карточки, но ни на одной нет изображение грузовика. Пальцы крепко сминают последнюю осмотренную визитку и с досадой бросают обратно в сумку.

Поднимается и поворачивается к кровати, упирая руки в бока.

Неужели тупо прячет под матрасом?

Дверь сзади скрипит и открывается. Тринити разворачивается, как на иголках, ощутив острую боль в спине. Сквозняк врывается незаметно. Живот сводит снова, язык немеет, а сердце пропускает пару ударов, превращая следующие в удушающие. Он ее даже не тронул, но одного его вида достаточно, чтобы застыть на месте и поверить в Бога (но это не поможет). Конечно, Сэм не спал. Он не переодевался в пижаму даже для вида, хотя… после душа он надел новые, но все те же уличные вещи: джинсы, ремень, клетчатую рубашку. Половина его лица подсвечена лунным светом. Линия скул видна ей издалека. В руках держал телефон с горящим экраном, потому что ночью он мог заниматься работой. Мог уехать на машине. Или мог зайти в свою комнату и случайно попасть в музей восковых фигур, потому что… Тринити так и не двигается. Приоткрытый рот так и не двигается. Руки застыли в положении «я сейчас все объясню», но так ничего и не объясняли… Возможно, надо притвориться мертвой, чтобы хищник прошел мимо.

Он смотрит.

Хорошо, что застыла без его джинс, повисших на одной руке. Оправдываться было бы сложновато.

— Что ты здесь делаешь? — банальный, очевидный вопрос. Без злой и настойчивой интонации, а с слегка заинтересованной. Словно говорил «так и знал, что придешь».

Нет роскоши стоять и думать. Игра не ставится на паузу. Сэм действительно стоял в проходе и смотрел.

У Тринити было несколько остроумных вариантов ответа, но все в какой-то мере звучали по-идиотски. Я ошиблась комнатой звучит тупо, ведь каждый уже давно находился в своей комнате. Это оправдание бы подошло, если бы Трин поднялась в комнату Сэма раньше двух часов ночи. Я искала туалет звучит неправдоподобно, потому что туалет есть на каждом этаже, и искать его на втором бессмысленно. Я искала Дина звучит слишком самонадеянно, потому что язвительные приколы по поводу Дина бы преследовали ее до конца жизни. Нет причины искать Дина посреди ночи.

Чему Сэм поверит? Ничему. С чем Сэм согласится? Был один вариант, самый остроумный…

— Я… Пришла сказать, что ты мне нравишься, — говорит она, готовая подавиться и сблевать свои внутренности (опять?), потому что нравился он ей не то слово. От вида его лица каждый раз хотелось укрыться в одеяло, а после касаний — содрать кожу и вырастить новую, но к сожалению, Трин не ебанная ящерица. Слово нравишься прозвучало вдруг по детсадовски, и Трин быстро исправляется, подбирая другое слово из словаря. Как там говорят взрослые люди? — И я хочу тебя, — начинает убедительно, но потом голос опускается до шепота, скрипит, и срывается вниз на последнем слове, как будто действительно, хочет его до смерти… Так хочет, что буквально трясется, пока стоит напротив.

Ей нужна была реакция Сэма. Любая. Лишь бы без ножа под ребром.

Сэм, как обычно, смотрит изучающе. И что самое паршивое — без удивления. Без эмоций. Ебанный робот. Или он просто настолько хорошо скрывает мысли, ведь мыслительный процесс тоже отражается в мимике… но его мысли были только его. Он стал собственником. Лунный свет не открывал его натуру, хотя каждый монстр должен проявить себя в ночи…

Он смотрит. Он не рад, он не польщен. Все что могла понять Тринити, пока также смотрела на него (как провинившаяся дворняга) — он думал. И решал. Верить или нет.

Сложно было оценить его взгляд в полумраке. Как будто бы при дневном свете легче… Непонятно, что страшнее. Видеть его целиком или только очертания? Дорисовывать в голове его потенциальные движения опасно. Тем более, Трин не умела рисовать, дорисовывала она его черты хуево. Его губы всегда искажались в ухмылке. Тень падала так, что напоминала в руке нож вместо телефона. И его взгляд всегда впивался мертвой хваткой. По ощущениям, ее душили, но но он даже не касался.

Дверь аккуратно закрывает. Не на ключ, но Трин уже прощается с жизнью.

Поворот его головы в сторону заставляет пристально проследить за движением.

Он шумно вздыхает, кладет телефон на тумбочку, медленно подходит к краю кровати, садится (матрас проваливается, скрипит под весом), и откидывается слегка назад, упираясь ладонями в кровать.

— Хорошо, — спокойно отвечает, соглашаясь. — Давай.

И он даже не скажет: я тебя тоже. Потому что не тоже.

Тут сердце снова неприятно стукнуло в горле, не в ритме, в котором стучало до этого, как будто бы приведение прошло мимо и толкнуло ее локтем. Пару вздохов пропущены. Сквозняк забирается под футболку все глубже и вот уже хочется укрыться, как обычно, в присутствии Сэма. Примерно такого плана и хотела придерживаться Трин, но посреди игры хочет смахнуть их начатую настольную игру и сбежать… Как по-детски. А игры уже совсем не детские. Он же предупреждал: это взрослые разговоры, Трин.

Так что, играем?

Она сказала хрень и теперь ее проверяют.

Ему не сложно ее выебать. Ему что, бывает сложно откусить яблоко или водить машину? Ему плевать, откусит ли он яблоко, в холодильнике есть и другая еда. Он только что выебал какую-то случайную охотницу, потребность закрыта. Но если Трин такая тупая и безбашенная… То можно съесть еще одно яблоко. Это яблоко вкусное, зеленое, молодое, с раздражающей кислинкой.

Если пойти в отказ любыми способами — значит, я соврала; значит, придется придумывать другую ложь, что-то еще. Ладно.

Она делает осторожные шаги к нему, считая каждый, слыша каждый, прикинув, что до кровати примерно три маленьких шажочка, у нее есть пять секунд, чтобы успокоиться. Пяти секунд хватает, разве что, чтобы ощутить холод, который тюлью коснулся плеч. Хорошо, что она додумалась не снимать сегодня лифчик. Как бы она не шла, как бы зубы не сжимались — он просто терпеливо наблюдал, словно заказал себе девочку в номер, скотина.

Ну, и… Трин не дура. Она понимает, что значит «давай» и его раздвинутые ноги. Она думала, он опять засосет у стены (терпимо, можно пережить) или молча с гордостью примет победу, отпустит…

Но он ставит на колени.

Наказание.

Он ждет даже тогда, когда она подходит, остановившись в миллиметрах от его колен. И не повторяет приказа. Всем понятно, что делать, все взрослые люди (почти все), и она опускается, не прерывая зрительного контакта с хищником. Вдруг эта скотина ждет, когда ее концентрация растеряется, чтобы… чтобы что-то. Она ждала чего угодно от него, но не молчаливое спокойствие. Всегда обыгрывает. И вот обыграл снова, потому что делает то, что она не ожидала.

Одна коленка на полу, вторая коленка на полу. Он ждет. Она делает все правильно.

И в таком положении, ее вдруг ужаснуло очередное осознание… она чувствует себя такой же униженной, даже когда стоит прямо, на ногах. Все равно, в любом положении, она будто бы стоит перед ним на ебанных коленях в ожидании поводка. Может, из-за роста? Как бы она ни стояла, все равно приходится приподнимать подбородок, чтобы посмотреть. Злило. Чаще всего она смотрела издалека, исподлобья, без рвения встретиться взглядами. Но сейчас лицо Трин такое же ледяное. Отзеркаливает. Смотрит в упор, принимая правила игры.

И вообще.

Трин же уже другая и она не танцует под чужие дудки. Она же успела выбесить заправляющую компанию Оливера в Стэнфорде. Успела расправиться с Кайли. Как же Сэму удается снова окунать ее в ведро своих склизких травм.

Ждать можно сколько угодно. У Сэма была бесконечность, у Трин секунды, чтобы не начать скулить от беспомощности.

Она подозревает, что он видит ее распахнутые глаза, полные активного страха и пассивной агрессии, и наверняка усмехается про себя. Она именно так и делала… сдерживалась, пока зубы от давления друг об друга не хрустнут. Вся такая из себя напряженная от попыток держать себя в руках; двигается, будто связанна веревками (опять?), так и хотелось повалить дуру на кровать, выебать двумя пальцами, чтобы она неизбежно расслабилась, и бонусом ощутила вину за полученное наслаждение. Как же заманчиво, думается Сэму, но не в этот раз.

Но что дальше? Он вскидывает брови в слегка уже нетерпеливом ожидании, ведь сколько можно уже стоять и сглатывать дыхание, чтобы он не дай бог услышал сквозь него сердцебиение в горле.

Точно также не отводя взгляда, она протягивает одну руку к ремню, затем вторую… понимаете, если она так не сделает, тогда он вообще мог не выпустить ее из комнаты. Риск слишком высок. Это единственное достойное оправдание нахождения здесь ночью: я хочу тебя и мы взрослые люди. Вроде бы, уже достаточно оправдалась или еще чуть-чуть надо изваляться в грязи? В Сэме? Обжечься льдом? Сжимать свои колени, чтобы не чувствовать тяги внизу живота.

Но, стоило коснуться металлической пряжки ремня, как она чуть ли не отдергивает руку и сама же, послушно возвращает. Ругает себя. Сглатывает уже несколько раз подряд. Лимит превышен. Во рту сухо. Ее локти неизбежно соприкасаются с внутренней частью бедра и запускают ток по позвоночнику. Одно касание, а сколько картин в голове неконтролируемо рисуется… Трин закрывает глаза на секунду, чтобы вытряхнуть из головы лишнюю пыль (он снизу, она сверху, пальцы сжимают не ее бедра), морщится, но процесс запущен, ладони потеют, низ живота вскручивает, как в блэндере. Она продолжает открывать пряжку дрожащими пальцами. Достает заправленный ремень, и, остается расстегнуть его полностью, но… Металическая застежка выскальзывает из неумелых рук и падает обратно. В одной руке остается недорасстегнутый ремень, а в комнате — тишина.

— Трин. Я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, — говорит холодно, по-учительски, в пустоту. Драматический спектакль быстро переобулся в комедию.

У Трин открывается рот в разочарованном удивлении. Она тут же брезгливо отбрасывает ремень и возвращает руки себе, словно у нее было право злиться. Словно вот-вот скажет «ну у меня же почти получилось расстегнуть!», словно это какая-то ебанная игра в кукол и можно сыграть заново…

— Визитки у меня нет, если это что-то меняет, — а он все так же сидит на кровати и разговаривает певучим голосом.

Трин дарит ему еще один незаслуженный взгляд снизу вверх, исподлобья, и тяжело вздыхает, остается на коленях, опускается к пяткам и бьет себя по коленям. Позорная тишина. Погружается в тупость плохо отыгранной сцены, а теперь еще и без пользы.

— Или продолжишь?

Ошпаривает кипятком.

— Нет, — с отвращением и гордо отрезает она, вспомнив, что все еще сидит на коленях перед Сэмом Винчестером — поспешно поднимается. Для чего-то отряхивает ладони, возможно, чтобы не подцепить бактерию «бездушный ублюдок». — Зачем тебе визитка?

— Не хочу, чтобы ты встречалась с вампирами и подвергала себя опасности, — комедия продолжается, главный актер не меняется.

Тут даже Трин не может сдержаться и усмехается, но как бы сильно она не пыталась привыкнуть к его безразличию… каждый раз задевает. Каждый раз приходится вспоминать, что ему действительно, от всего сердца и от всей души, которой нет, похуй. Каждое спасение — ничего значит, и это противоречило всем устоявшимся принципам Тринити…

Но хоть бы раз прикинулся нормальным, что ли…

— А правда? — теперь она смотрела сверху вниз, пока он продолжал рассиживаться на кровати. Но, честно говоря, лихорадочное состояние не отпускало. Пальцы все так же дрожали, словно заразились тремором или сквозняк пробрал до костей. Внутрь.

— А правда в том, что ты в любом случае поговоришь с отцом, но под моим присмотром. Хочу, чтобы ты спросила у него кое-что.

— Где альфа?

— Видишь, сама понимаешь, — легко пожимает плечами и улыбается своей полуулыбкой, полу «ты заебала», продолжая сканировать ее двумя жгущими лазерами.

— Зачем скрывать от Дина?

О, он скрывает от Дина, и дураку понятно…

Если он скажет, что и собственный брат его заебал, то Тринити не особо удивится, но он не говорит. Вместо этого, он обессилено и шумно вздыхает, словно вопрос оказался смертельного уровня сложности. По факту, вопрос ему кажется, наоборот, чересчур смешным, а Тринити ему снова кажется наивной дурой.

Он поднимается с кровати, попутно застегивая ремень. Словно только что… ну вы поняли. Хорошо, что их никто не видит. Такую сцену ночью тяжеловато будет объяснять, проще сразу в окно.

— Иди, скажи ему, что хочешь пойти на свидание с отцом-вампиром, — говорит сразу все самое очевидное, заставляя Тринити понять. Осознание с пощечиной. Замораживает ее взгляд и погружает в проигрывание потенциальной ситуации. — Я подожду, — складывает руки на груди и стоит напротив, типа ждет, когда все гайки у нее в голове закрутятся. — Только тогда визитку захочет получить и он, но не для разговоров по душам.

«По душам», будто бы он знал, каково это.

Конечно, попробуй сказать Дину, что отец жив, да еще вампир, и с ним нужно поговорить, не убивать. Почему поговорить? Ну блин, это же отец, пускай и бросил, хочется дать шанс и все такое, вампиризм дело десятое для Трин… Для Дина это дело будет вторым. Первым делом он разукрасит человеку лицо за плохое отцовство, а уже потом голову отрубит за вампиризм. Но сначала обязательно бы ударил голым кулаком, чтобы костяшки приятно заболели от восстановившейся справедливости.

Дин не поймет и не даст приблизиться Тринити к монстрам. Поговорить, посмотреть, узнать правду, бла-бла-бла… Отец ушел, правда только одна, и ее достаточно, чтобы заслужить смерть.

Сэм давно обдумал все варианты, как обычно, прежде чем выставлять Тринити ультиматум.

Тринити необходимо поговорить с отцом, будь он хоть вендиго в заброшенной шахте, так что…

— Когда? — когда нужно звонить отцу и устраивать ему допрос?..

— Скоро, — уклончиво и не сводя взгляда.

Никто друг другу не доверял.

— Значит, работаем вдвоем. Хорошо.

Скорее «значит работаем вдвоем. Отвратительно».

Сэм готов был кинуть ее, как свежее мясо, на съедение собакам, если собаки обещали разговориться после обеда… Такой подход Тринити, к сожалению, сейчас нужен. Чтоб о ней не беспокоились. Чтобы не усложняли. То есть, чтоб как обычно. У Дина всегда можно попросить прощения, но, интуиция подсказывает Тринити, что Дин не обижается. Он хмуро смотрит. Уходит. Или бьет. То есть, от Трин он просто уйдет и хлопнет дверью. Мысленно, Трин уже извинялась перед Дином, и мысленно, он уже смотрел не на нее, а куда в стену, и с отсутствием понимания кивал на ее попытки объясниться… И снова ей думается — «прости, Дин».

Разговор окончен, поэтому Трин разворачивается на пятках к двери.

— Так ты приходила искать визитку? — обдает холодом до последнего, поливает льдом из ведра, пока Тринити не заболеет. Пока не сляжет с температурой из-за его обвиняющей в чем-то интонации, залезающий змеей под одежду (ах вот, в чем дело). В чем обвиняющей? Она уже знает, в чем.

Невозможно не поязвить ей в уходящую спину, чтобы обеспечить красочные кошмары с Сэмом в главной роли. И без его комментариев кошмаров предостаточно (девушка медленно двигается сверху, а его пальцы больно впиваются ей в бедра). Если бы Трин все еще не подтряхивало от его режущего слух голоса, она бы закатила глаза. Она была бы смелее в параллельной реальности. Но все силы уходят на поддержание спокойствия.

— Да, Сэм, за визиткой, — она оборачивается, и отвечает с непрошенной саркастичной интонацией. Говорит правду, но почему же звучит как неправда? В стиле Тринити… Слишком уж самоуверенная и обнаглевшая, словно отряхнуть руки недостаточно, надо сменить тело, голову, кожу, потому что Паркер начинает его зеркалить, примерять его костюм не по размеру. Опасно смело. Ее глаза едва различают очертания его тела от мрака. За чем же еще ей было приходить? — Спокойной ночи, — и продолжает якобы невозмутимо шагать к двери.

Нажимает на ручку, молится, приоткрывает дверь. Щепотка свободы и свежего воздуха обрываются перед носом. Молитвы не работают, все святое сожжено. Им. Если где-то в этой комнате и есть крест, то он уже перевернут.

Открывшаяся дверь через секунду аккуратно и бесшумно захлопывается, через две Тринити развернута спиной к стене, как юла, а через три, ладонь Сэма накрывает ее чуть выше груди. Сдавливает грудную клетку, замедляет биение сердца, пока кончики пальцев впиваются в плечи. И этому теперь нет никаких оправданий. Ни работа, ни чья-то выгода, ничего. Одно жирное «потому что» в его объяснительной. Засыпать Трин не нужно, кошмар всегда наяву.

— Врешь, как дышишь. Ничего нового, — его ровный голос, опустившийся на шепот (все-таки, они рискованно стояли у двери) не меняется. — Только мне не надо заклинание, чтобы услышать «Сэм».

Он ненавязчиво пародирует ее девчачий, тоненький голос, произносящий его имя, хоть она и не произносила его имя подобной интонацией. Никогда. В замке богини ее голос был нейтральный, как у робота, потому что ее заставили, но…

Как он мог забыть, что в замке богини она ответила «Сэм». О, он сохранил это обвинение для лучших времен. Нет времени лучше, чем сейчас.

Вторая рука падает резко вниз, туда, куда нельзя. Сначала скользит по животу кончиками пальцев (как по дорогому хрусталю, блефует), не касаясь ладонью целиком, а потом сразу между ног. Инстинктивно она сжимает бедра и паникует так, как никогда еще не паниковала. Хватает его руку своими двумя, но пальцы еле сжимаются вокруг его стального запястья, пальцы сводит.

Дробовик держала уверенно, намертво, а его руку не может.

— Перестань, — шепот, шипение, или неразборчивый оборванный хрип — непонятно. В любом случае, просит она его серьезно, строго и беспомощно. Уже не так смело.

В мыслях не было ничего. Заразил черной дырой. Хотелось только бежать, и вот бы были силы крикнуть, но эта идея кажется тупой. Кажется, он все равно переиграет. Что ему стоит вырубить двоих? Троих? Сказать, что виновата Тринити? Руки в драке переплетаются, хватаются его, ее запястья (она думает, что дерется, но ему достаточно поймать один раз). Хватает ее руки своими двумя крепко, а потом большим и указательным обхватывает два запястья в кольцо и вжимает в стену над головой. Отменная драка. Достойный проигрыш. Все закончилось распятием.

— Сэм, пожалуйста, — все еще злобно, все еще шипяще, но уже практически безнадежно. Пожалуйста, потому что Трин вежливая. Сэм, потому что она его знала… какое-то время они были знакомы и они знают имена друг друга. Он спасал ее не раз, они ездили в одной машине, ели одну еду, разговаривали, как нормальные люди, так почему же имя Сэм стягивает горло? За что, Сэм?

Сэм не воспринимает ее звуки и брыкания, как часть разговора. Или как что-то интересное, на что стоит ответить. Тем более, «хватит, нет, пожалуйста, перестань» он уже давно перестал слышать. У всех одна и та же заевшая пластинка: почему вдруг уделять внимание Тринити, которая все такая же дура и все так же пытается обманывать… Сэм терпел, но сколько еще?

Пинает ее ступни в сторону. Ставит свое колено между бедер, и снова, дубль два, медленно возвращает свободную руку вниз. Трин на секунду становится смешно, она отворачивает голову, ведь лучше не смотреть в его блядское лицо при лунном свете. Теперь его видно хорошо. И только теперь — он не улыбается, не смеется, но по-прежнему внимательно смотрит и подмечает любое движение. Его сдержанное, горячее дыхание слышно на щеке. Проклятая металлическая пряжка ремня врезается в живот и укалывает жгучим холодом через футболку. Но становится хуже, когда он немного отдаляется телом, чтобы позволить руке проскользить вниз. Сводит живот сильнее, она вжимается в стену, но сердце билось уже в пятках. Весь низ — пульсирует и болезненно реагирует. Можно подумать, ей противно, но Сэм слышит, как сильно она сдерживает скулеж со стиснутой челюстью. Трин сглатывает, не позволяя себе дышать, но по итогу — дышит рывками через нос. Как смотреть ему в глаза? Она смотрит в окно, представляя себя на свободе. Закрывает глаза, он замечает. Как смотреть в глаза утром? Как обычно, избегать, ничего не изменится. Охота истерически смеяться. Смешно же, когда ты не права и тебя заставляют понять. Давайте смеяться? Она продолжает извиваться змеей как может, все силы уходят в движения бедрами, в отчаянное ерзание, лишь бы не позволить понять, лишь бы не чувствовать вину за то, что он уже понял и знает, лишь бы его ладонь не прилегала плотно к тонкой ткани пижамных штанов… но что бы она не делала, она делает хуже. Ее движения рваные и резкие, потому что она хочет освободиться. Его движения пальцами — отвратительно медленные и нежные (потому что он угадал, как ей нравится), потому что лгать мог только он. Кончики пальцев все равно касаются штанов, сквозь них — трусов, и все равно слегка надавливают и поглаживают, чтобы почувствовать. И никому из них не надо удивляться, что его холодным пальцам — горячо. Оба знали за себя. Сэм лишь хотел донести, что и он знает, и вот очередная ложь исчерпала себя. Еще одна ложь — в его руках. И если бы не ткань, она бы растекалась на пальцах.

— Не заигрывайся, — дышит в упрямую щеку, покрывая ее шею мурашками. Он видит. Ее голова все еще повернута до упора в сторону окна. Ее взгляд кричал. — Твое вранье легко доказать.

Проиграла, ну, а… когда было иначе?

Он бы, наверно, спросил только одно: «когда ты успела? Когда говорила, что хотела меня, или когда опускалась на колени?» Потому что и там и там ее зрачки сливались с темнотой. Так сильно себе противоречить вредно, можно и внутренности отравить. Сейчас правда понятна. Он сильнее и выше нее, очевидно. Он может продолжить, очевидно. И он бы продолжил только ради одного — чтобы навязать ей бесконечное чувство вины, что как ни крути, а все мы люди, и ебаться всем хочется одинаково, даже если ты воротишь носом. Закрываешь глаза.

Кончать она все равно будет с закрытыми, так какая разница?

Нет. Он бы обязательно заставил открыть глаза, чтобы жалобно смотреть в его.

Он заставит.

Она уже себя ненавидит, только без разрядки. Отлично.

Убедившись, что Трин не повернется и не заговорит, он дернул уголком рта. Убрал руку снизу, нагло проскользив по ткани, не отрывая до последнего, к себе. Отпустил запястья, и тут же освободившейся рукой открыл дверь, которая была им закрыта. Открывает нараспашку и наблюдает за медлительной, недоверчивой реакцией Трин, которая готова была умирать, но, как обычно, осталась живой. Сэм стоит у двери, как ебанный дворецкий и неестественно, слегка, улыбается.

Встречаются взглядами. Бежать, чтобы он поймал и утащил обратно?

Он вежливо указывает рукой на выход.

— Спокойной ночи.

Несколько секунд она смотрит, ненавидя каждую черту его лица. И нос, и сверкающие глаза, и недрогнувшие губы, и идеально падающую челку на лоб. Точно теперь ненавидела. Несколько секунд ждет, выбирает момент и срывается с места, вылетает. Думает, что нужно убегать, но дверь за спиной закрывается хлопком. Уже не так уважительно.

Ничего не было, но внутреннее ощущение шлюхи засело внутри. Он его создал. Он умеет. Он посадил на колени, поговорил о работе, доказал, что очередная дура течет с него, и вышвырнул на улицу. Все-таки, даже к дворнягам отношение лучше. Трин мечтает расцарапать на себе кожу, но ничего не избавит от чувства вины, которое он все-таки в ней вырастил. Как он это сделал и как он же сам в нем обвинил? Сэма Винчестера только убивать или возвращать душу. Калькуляции в его голове не остановить.

Он просчитает твои планы и начнет убивать незаметно. Изо дня в день.

Внутри.