Часть 12. Смерть внутри (1/2)
Я преодолела границы
Мне снились сны,
Ты был в холле,
Я стояла на коленях
Вне своего тела.
(Billie Eilish — Bittersuite)
— А теперь главный вопрос, самый важный в твоей жизни. От меня. Где Тринити Паркер?
Как смешно, наверно, Кайли слушать вопросы про Тринити Паркер, будучи припечатанной к стене. Какая ирония. Да еще какой-то ахуительно красивый мужик заступается за маленькую, черную крысу. Еще один повод для зависти. Еще один повод для убийства. Все вокруг выбирают Тринити, а даже если не выбрали (не удочерили), то и тут ей повезло быть счастливее. Потому что когда Кайли удочерили в богатую семью, ей стало только хуже. Она стала хуже.
Лучше жить в отсутствии любви, чем в нелюбви. Кайли жила в нелюбви слишком долго, чтобы не начать ее транслировать.
Кайли словила пулю, предназначенную для Тринити. Вряд ли Тринити виновата, что уклонялась, но ведь попробуй объяснить человеку с пулей в животе, кто и почему не виноват… Когда тебе больно, хочется обвинить всех. А то, что ты гнида по жизни, и скорее всего, заслуживаешь вернувшегося бумеранга, не приходит в голову.
Хотя, кто заслуживает быть обращенным в вампира?
Сэму надоедает слушать учащенное дыхание и он сжимает шприц около ее шеи. Склоняется над ней и наклоняет голову, чтобы поймать затуманенный взгляд.
— Моя рука может случайно дрогнуть.
— Я не знаю, — с разгоряченной злостью шипит и хрипит ее голос. Лицо искренне выражало усталость и разочарованность в проигрыше. Не привыкла. — Всех увозят на базу, я не знаю, где она, — остаточные силы она неравномерно тратит на громкие всхлипывания и яростное дыхание.
— Ты ее обратила?
— Нет! — пытается отвечать на опережение, чтобы не пропитаться кровью мертвеца.
Ручка двери за спиной Сэма щелкает и вынуждает его огорченно закатить глаза. Прежде чем дверь открылась, в руке Сэма нарисовался серебряный пистолет (его лучший друг, брат, напарник, неживой), дулом направленный в дверь. Голову он развернул уже во вторую очередь. Два сиамских близнеца, занимавших один столик, стояли в проеме. Оба лысые, точно как два брата. Самый ближний держал в руке пистолет и целился в Сэма, очевидно. У второго, стоящего на шаг позади, в руке только нож. У Сэма трое врагов, одна из них недееспособная, но что-то вроде пинка в промежность можно ожидать…
Сэм глючит несколько секунд, программа перед глазами барахлит, выбирает тело для первой пули. Прицел смещается на миллиметры, с одной головы на другую, но задерживает позицию на том ближайшем, который тоже держал нацеленный пистолет.
— Я не знаю, люди вы или нет, но дыра в голове в любом случае будет привлекать внимание. Как думаете?
С тех пор, как Сэм потерял душу, он никак не мог вспомнить… Всегда ли люди вокруг него были такими тупыми? Наивными? Уверенными в своей лжи? Почему они думают, что их резкое движение пальца на курке останется незамеченным? Кто им сказал, внушил, наврал, что они успеют выстрелить первыми? Неужели непонятно, что компьютер считал все возможные ваши шаги влево-вправо, и подставил подножку в обе стороны…
Парень с пистолетом не успел даже дернуться, как пуля вонзается ему в лоб. Через секунду — второму. Рухнули они чуть ли не синхронно на спины, с черными дырами в головах. Один из задел швабру, мирно стоявшую у стены. Она упала на них двоих, добив.
— Господи, они были людьми! — почему-то на эмоциях восклицает Кайли, инстинктивно потянувшись вперед, но ее останавливает холодное дуло пистолета под подбородком.
— Я так и не услышал, где блядская Тринити, — говорит сквозь зубы, но сдержанно. Он мог с легкостью прострелить и ей череп, но как ей тогда двигать языком и отвечать на вопросы? Он хотел, но не мог. Больше всего в его бездушности раздражало, что он не мог лишать жизни тогда, когда хотел. Букашки так быстро начинают раздражать и шуршать под ногами…
— Я же сказала. На базе.
— Где база? — вдавливает дуло сильнее, пока ее затылок больно упирается в плитку.
Звонит телефон в кармане джинс. Сэм стиснул челюсть, еще несколько секунд удерживая зрительный контакт. Ну, он удерживал. У Кайли то закатывались, то закрывались глаза от ощущений горящих вен, по которым растекалась кровь мертвеца.
— Дин.
— Почта развозится не только на территории Денвера, — сходу слышит в трубке. — Почтальоны уехал за город, остановились у заброшенного амбара в лесу. Если только они не привезли корм для белок…
Пока Сэм слушает Дина, он внимательно впивается взглядом в глаза Кайли. Не уверен, видел ли он их вообще или использовал как опору для прыжка в красочную картину амбара. Заброшенного. Наверняка большого. Идеально для вампирского жилья. База. Сэм не видит глазами амбар, но он уже там. Водит рукой по стенам из бревен и нюхает кровь, которая остается на кончиках пальцев… вампирская, пахнет жженным сахаром, и человеческая, как железо…
— А еще они выносят человека из грузовика. Не очень законная посылка, — уже более напряженным голосом комментирует Дин, пока сцена перед ним продолжает рисоваться.
— Дин, это Тринити. Посмотри, — его там нет, но… Сэм уверен.
И Дин напрягается еще больше, потому что молчит. Потому что с прищуром он наблюдает за телом, которое несут и заслоняют своими телами двое неизвестных. Но зачем Дину искать черное каре, когда он видит джинсы и черную кожанку издалека. Когда они успели проебаться? И почему так часто начали проебываться? Почему он начал?
— Дин? — якобы волнуется Сэм и замечает дрогнувшую улыбку на лице вампирши перед ним. Он вкалывает еще немного яда, чтобы улыбка задрожала и превратилась в яростную сжатую линию.
Дин?
Дин больно натирает переносицу, обронив взгляд себе в ноги.
— Как это произошло, — не знает, спрашивает ли вообще или вопросительной интонации нет… задает ли вопрос Сэму или себе. Задает вопрос про Тринити или вообще, про жизнь. Как мы постоянно оказываемся в идиотских ситуациях. — Мы-мы что, разве не ждали пятнадцать минут?
— Они успели за пятнадцать минут. Это вампиры, Дин. Весь бар — вампиры, и Кайли тоже, она у меня. Возвращайся обратно. Поедем к амбару с ней.
Не весь бар — вампиры, пара человек только что умерли от пуль, но да ладно…
От упоминания амбара и фразы «с ней» Кайли замычала и заерзала.
— Дин. Едешь? — настраивает состояние Дина на рабочее, как струны на гитаре, чтобы сбросить его противный звон в голове сейчас бы зайти туда и снести голову каждому уеб… Покрутил, настроил, мотор в трубке заводится.
— Жди у бара.
Звонок прерывается. Сэм с удовольствием убирает телефон обратно в карман и возвращает все внимание Кайли Морган, которая не валялась на полу только благодаря его руке, поддерживающей за подмышку. А шприц торчал в ее шее самостоятельно, как бутафория.
Достает шприц, кидает ее руку себе на плечо и тащит на выход. Перешагивает препятствия в виде ног в коридоре, обходит лужи крови, смотрит на слабые шаги Кайли, туалет за спиной, впереди — столики и барная стойка. Пустота, как будто заведение и не было открытым сегодня. Вы не поверите, но… верный бармен Томми не свинтил. Стоял и караулил входную дверь, ведь стоит одному обычному посетителю зайти и их каннибальскую лавочку прикроют. Трупы не кричат «добро пожаловать».
Заметив полудохлую Кайли на плече охотника, трясущийся Томми (кудряшки на голове тоже тряслись) поворачивается лицом к ним и поднимает руки вверх. Пистолета ни у кого нет, ему мерещится или что…
Сэм застывает. Все-таки Томми мешает пройти.
— Вызвал подмогу? — уточняет Сэм.
Томми мотает головой, засматриваясь на шприц с кровью в свободной руке Сэма.
— Хочешь помешать нам уйти?
И он снова мотает головой, не раздумывая над вопросом ни секунды. Осознает свое местоположение и отпрыгивает от двери, оставляя руки поднятыми у головы.
— Отлично. Приятно было познакомиться, Томми, — и шаги их торопливо подводят к освободившемуся проходу. Дверь открывает, почти выходит и оборачивается. — Не расслабляйся, я за тобой вернусь.
И уходит, быстро минуя крыльцо.
Сэм мог поспорить, что свежий и молодой вампир Томми выпрыгнет в окно и убежит сломя в голову в лес через секунд тридцать. Расслабиться он не сможет, пока не добежит до следующей вампирской базы, что ж, удачи ему пробежать целое Колорадо? Возможно, в Вайоминге ему повезет больше.
Импала уносит их за город, в поля, и вместе с трассой скрывается в высоких елках.
Кайли плотно связали руки. С кровью мертвеца в организме — ее максимум это завалиться на задние сидения и положить смиренно голову на кресло. Так она и сидела в одиночестве, с приоткрытым ртом, изредка хрипло вдыхая лесной воздух, доносящийся ветром. Молчала, чтобы не растрачивать силы попусту.
Сэм хмуро смотрел вперед. В руке крутил заново заряженный шприц.
Дин поглядывал в зеркало заднего вида. Дорога прямая, елки все одинаковые, как будто с фабрики, взгляд слегка замылился от скуки. Прокашливается…
— Ну, Кайли, — начинает громко и демонстративно, вызывая в первую очередь косой взгляд Сэма с пассажирского, — расскажи мне, всегда ты была такой сукой? — стреляет взглядом в зеркало и не замечает никакой реакции. — Или вампиризм развивает скрытые таланты?
Сэм усмехается и продолжает смотреть вперед, на дорогу. Невозможно не согласиться с вопросом. Невозможно его не задать. Хотя, знали бы они, сколько раз задавала его Тринити в стенах Стэнфорда; не прям «сука», но что-то вроде «Кайли, ты тоже приемная, сходи быстрее к психологу» приходилось выслушивать. Трин в ответ прилетало «аналогично», и по итогу никто из них двоих не шел к психологу. Мы никогда не идем к психологу, потому что наши проблемы вдруг начинают звучать очень смешно, когда произносятся вслух. И вот, посмотрите, лучше бы Кайли сходила на сеанс… вряд ли бы она оказалась на заднем сидении у охотников в машине, если бы послушала однокурсницу. Хотя и однокурснице сейчас не лучше, в общем… умных в радиусе нескольких километров не предвидится.
— А у тебя с братом всегда был одинаковый вкус на девушек? — заикается и хрипит, но договаривает героически фразу до конца, смеется, стирая легкую улыбку с лица Дина. Не ожидал. Он в замешательстве хватает взглядом зеркало заднего вида. — Типаж «жертва педофила»?
А Сэм вообще в чьей команде? Он шумно усмехается еще раз.
И как ее поврежденный мозг варил тупорылые шутки, да еще такие, которые заставляли Дина незаметно закивать, но не чтобы оценить дерзость.
Дин возвращает взгляд на дорогу.
— Понял. Сука от рождения.
И жмет педаль газа в пол.
Амбар сам себя не выпилит.
Одинакового вкуса на девушек у них никогда не было, ее замечание явно выплюнуто, чтобы не позволить братьям в край расслабиться и оборзеть, понятно, но… Одинаковый вкус? С чего такие выводы? Нормальный Сэм любил самых тихих. Таких, которые сидят за последней партой и пишут стихи. Он всегда видел в них себя, такого же непонятого человека и… честно говоря, ему больше хотелось жалеть, чем любить. Хотелось спасти, а не переспать. А если уж он им таким нравился, что они за руку вели в постель, он, конечно, исполнял желания… О Сэме, побывшем в аду и говорить нечего. Он трахался каждый раз, когда кто-то строил глазки. Утолял жажду всегда, когда подворачивалась возможность, когда она падала к его ногам. Поэтому Трин не совсем его типаж. Возможно, в лучшие времена, она бы ему понравилась, он бы спас и влюбился, как обычно, но сейчас она просто заноза под ногтем. И вообще…
…Кайли вообще видела, какие девки нравятся Дину? Она вообще знает, что она его типаж? Не будь у нее клыков в деснах (две недели назад), она бы понравилась и Дину. Что поделать? Питал слабость к самоуверенным в себе дамам и знающим себе цену. Они всегда пробуждали соревновательный дух, ведь ни одна из них не голодна, все обожательницы своего отражения в зеркале, ждущие блестящий ходячий кошелек… Но Дину никогда не приходилось выдумывать кабриолеты и виллу в Майами. Его голос, его поглаживание стакана, его мягкие взгляды всегда надламывали их потребительские принципы. И вот она уже сидит в красном облегающем платье и слушает одинокого дальнобойщика про его путешествия по штатам и думает… позвать его в номер сейчас или для приличия через пару бокалов? О, ему всегда хотелось немного игры и немного сладкой победы на губах. Ничего не сравнится с контрастом недоступной волчицы за барной стойкой и размякшей в его руках кошки, которая только и могла мурчать в его ухо «Дин…». Поэтому, как вы поняли, Трин не его типаж. Он не замечает таких, а если замечает, то оставляет Сэму, даже если такая ему в кой-то веки и понравится. Потому что… этим девчонкам он не нужен. Если они думают, что нужен, если они будут плакать и умолять его, что «нужен», он усмехнется и скажет «нет, не нужен». Такие влюбятся, и что ему потом делать? К грузу вины не хватало еще проклятие влюбленной за разбитое сердце… Он бы не хотел травмировать молодых и неопытных, потому что он-то точно не влюбится. Точно не останется. Точно о ней не вспомнит, если, конечно, в ее городе не поселится шайка вампиров.
Трин не его. Типаж.
Он лишь хотел отрубить голову каждому кровососу лично, у кого хватило наглости ее тронуть. Но больше всего он злился на себя, потому что снова она оказалась не под его защитой, а в каком-то заброшенном амбаре. Скулы сводит. Вселенная снова пугает его не спасенным человеком, только с Трин каждый раз будет хуже. Каждое спасение связывает ее с ним на уровне мыслей, потому что он запоминал ее полные ужаса глаза, зажившие укусы и царапины, каждый раз причина — они, и когда ее снова забирают… Спасти два раза и не спасти следующий раз будет смертельно больно. Будет уже невыносимо. Придется выпадать из охоты и неделю молча смотреть телевизор, а это дорого стоит.
Да, такое отношение он способен в себе вырастить только к близким людям, но… Да, Тринити он теперь походу считает близким человеком, отъебитесь. Может, он просто давно не рубил головы?
Амбар прямо по лесной тропинке и налево. Почтовый грузовик все еще стоял. Около него курили двое или трое, трудно разглядеть. Еще одна курящая рука торчала с водительского места. Сэм рассматривал амбар в бинокль, пока машина была запаркована между деревьями. У лужайки около амбара еще двое с дробовиком и пистолетом. Совсем что ли, ахуели? Внутри амбара точно Тринити и точно кто-то еще. Слишком много для двух охотников, пусть и с оружейным магазином в багажнике. Могут окружить, и уже никакие танцы с мачете не помогут.
Оба Винчестера тяжело вздыхают, не комментируя. Вздохи понятны. Озвучка не требуется.
Сэм убирает бинокль от глаз и смотрит на Дина в ожидании. Но он уже сидел с телефоном в руках и копался в контактах. Набирает, звонит. Машина слушает громкие гудки.
— Надеюсь это не какой-то поумневший монстр, который звонит с твоего номера и просит за тебя выкуп, — бурчат недовольно в трубку. Дин мгновенно улыбается, зная, что его голос поднимет настроение.
— Вряд ли мы им нужны живыми, Бобби.
— Уже ничему не удивлюсь. Что случилось? — ведь ни один звонок Бобби не начинается с «как дела?» и не заканчивается «и у нас все хорошо, до связи». Его контакт прозванивается в самом темном углу. В самом непроходном тупике. Там, где физическая сила не решает, приходится звонить книжному менеджеру.
Дин немного молчит и еще раз прогоняет все варианты в голове, прежде чем говорить.
— Есть знакомые охотники в Колорадо? Дэнвер?
— Что, настолько большая шишка в городе? — где-то далеко, Бобби потянулся за записной книжкой.
Эх, если бы… вряд ли альфа прячется в шкафу заброшенного амбара. Губы Дина кривятся в ухмылке, когда он сам рассматривает довольные лица упырей у грузовика. С головами будут прощаться с таким же безудержным весельем.
— Нет, штурмуем вампирский наркопритон.
***
И все как всегда… в лучших традициях триллера.
Почему Тринити всегда достается главная роль, если она даже на прослушивание на записывается?
По ощущениям — ее привязали к электрическому стулу, а по факту — телу настолько хуево, что казалось — боль бесконечна. Обычный неудобный деревянный стул. Обычные сухие, колючие веревки: и руки привязаны к подлокотникам, и ноги привязаны к ножкам стула. Да эти вампиры ей льстят! Могли бы бросить в сено, потому что встать и уйти у нее все равно бы не получилось. Максимум доползти до входной двери и получить дробовиком по голове.
Запах пыли и затхлости. Пол скрипел старыми, прогнившими досками. Кто-то ходил рядом, но Трин не может пока осознать. Почти вся поверхность усыпана сеном. Слева коридор, ведущий в комнату с еще большими посыпками. Каждое строение здесь из дерева, очевидно. Справа, еще одно пространство, отделенное двумя столбами. Впереди, через метров пять — закрытая дверь и пробивающийся сквозь щели вокруг нее солнечный свет. Но это все мечты. До двери еще доползти надо, потому что около Тринити нарисовалась какая-то больничная палата, когда у нее все-таки получилось открыть глаза.
Вот почему она бредила электрическим стулом. Руки привязаны тыльной стороной ладони вниз. Оба запястья покалывали острой болью, будто бы в вены воткнули иглы… черт, в них воткнули иглы. Из нее торчали две красные трубки, катетеры, ведущие в небольшие вакуумные пакетики. Готовили вампирский сух паек. В углу за ее спиной стояли уже наполненные пакеты, и от их вида можно было сблевать.
И давно из нее выкачивают кровь? Уже неизвестно, что именно действует на слабость. Снотворное в виски или потеря крови. Она надеется, что выкачать из нее хотят не все литры, хотя, как же похуй и хочется спать…
— Я думал, ты сдохла.
Говорит с ней фигура, стоящая у стены и облокачивающаяся на нее.
— Тринити… Немецкое имя что ли? — бормочет себе под нос, риторически, а Тринити отвечает про себя… латинское. — Как живется без крови, нормально? — продолжает кошмарить. — Хочется пить?
Живется в принципе не нормально, при чем тут кровь…
И сходу издевки, прилетают ей как пощечины, ни за что. Как всегда, она просто груша для битья, как и в Стэнфорде, самая доступная и немного колючая, об кого можно почесать кулаки. Она же в проигрышном положении. Зачем унижать еще больше? Может, он еще хочет пнуть ее стул, чтобы опустить ее максимально и повысить своего эго… Трин приглядывается с мутным зрением и видит молодого, худого пацана, похоже на панка с дурацкой зализанной прической и кругами под глазами. Реально наркоманы.
— Я знаю, ты хочешь пить. Могу предложить свою кровь. Хочешь? — и смеется, раздражая слух Тринити, она морщится и дергает головой. Она не вампир, ее не обращали, но как же кружится голова и как же хочется пить…
— Сколько вы выкачали? — интересуется ломанным голосом, пытаясь хоть на миллиметр подвигать намертво привязанные руки.
— Почти литр. Больше и нельзя, а то босс уволит, — вздыхает и осматривается вокруг от скуки, посвистывая и отталкивая носочком от себя разбросанное сено. До Трин доходит с опозданием, потому что снова она в положении, в котором не может соображать.
Она помнила, как попала сюда. Она помнила, что Кайли тоже обращенная. И что самое важное — Винчестеры ищут альфу. Трин его не ищет, по крайней мере это не ее первоначальная цель, но зарубить самого первого вампира в нынешней обстановке звучит очень приятно. Не ей рубить, роль палачей все еще исполняют Винчестеры, но поспособствовать можно.
— Какой босс? — додумывается спросить после минуты молчания.
Пацан загадочно и весело улыбается.
— Такой же, какой и у тебя. Или какой был.
Чего? У Трин нет даже времени осознать, про какого босса он говорил и почему он для них общий. Возможно, у пацана должность нести херню и вводить в заблуждение? Что же, план перевыполнен, Трин в полном замешательстве и ей даже не дают спросить.
Замок у деревянной двери простреливается с пистолета. За ситуацией, развернувшейся дальше было трудно уследить. Мелькали клыки. Доносилось шипение и крики. Метал переливается на солнечном свету. В комнату врываются неизвестные Трин люди, и они бы рады помочь, но им самим бы не помешала помощь. В амбар залетают другие, нападают, кусают, и непонятно у кого из них слетают головы… Но у кого-то точно слетают. Трин вжимается в стул, сидя и вынуждено наблюдая за месивом в первом ряду.
На нее больше не обращают внимания, как на мебель. Как она любит.
Одна команда — вампиры, другие — явно обычные люди, которые умели обращаться с оружием. И все пытаются выжить. Даже Трин готова была ускакать на стуле в лес. Пытается, дергается, пока веревки оставляют красные отметины на запястьях, но ее максимум — упасть боком на деревяшки. Катетеры из вен вытыкаются и улетают, остаются приклеенные ватные диски с пластырем на коже, но отлепить себя от стула она не может. Магическим образом развязать веревки, как во всех фильмах, не получается…
Поэтому Трин продолжает ерзать.
Пока кто-то в переполохе не обращает внимание.
Веревки срезают ножом во всех четырех местах. Голова все еще кружится, комната перед глазами плывет красным (кровь брызгала на стены и иногда долетала до зрителя), перед ней все еще дрались, но… неизвестный поднимает ее за плечи и садит на пол, как тряпочную куклу.
— Тринити, — щелкает пальцами перед глазами, вынуждая глаза сфокусироваться на возникшем лице.
И Трин никогда не рисовала, но вот она думает, что у нее получилось по памяти…
Нет ничего, что могло бы приготовить ее к знакомым очертаниям в заброшенном, лесном амбаре. К щетине, которая будто бы остановила свой рост лет семь назад. Все то же замшевое черное пальто (как у крутого детектива), которое Тринити провожала, глядя на него из своей детской комнаты. Все такие же взволнованные голубые глаза, которые всегда напоминали воду, но которой она никогда не боялась. Единственное море, в котором можно было остановиться и не плыть, отдохнуть, позволить себя нести… Можно было когда-то.
— Тринити, прости меня, — времени у него нет, чья-то голова и обезглавленное тело падают в проходе. Его рука ложится на черные волосы, крепко проводит по ним и спускается к шее, обнимает. Застывший в пространстве взгляд впитывает каждую черту лица человека перед ней. Запоминает снова, хоть она никогда не забывала.
А ему приходится рисовать Тринити заново, потому что… когда он ушел, ей было одиннадцать.
— Прости, что ушел. Прости, что ухожу снова, — бормочет, держит себя в руках, как подобает мужчине и отцу, пока у Трин льются слезы из стеклянных глаз и оставляют грязевые разводы на щеках. Текут медленно, незаметно, как из вен. Ее лицо не двигается, ни один мускул, да и вообще, вряд ли она дышала, пока смотрела и слушала свое ожившее воспоминание.
Он нежно берет ее руки в свои и кладет что-то. Инородный предмет она чувствует и опускает взгляд к ладоням: визитная карточка с изображением грузовика.
— Позвони, когда будешь одна.
И он пытается надышаться ею напоследок. Запомнить ее в новом возрасте, чтобы исчезнуть, и чтобы, видимо, вернуться еще через семь лет. Воссоздать травму. Поселить в ней новую. Посмеяться над ее попытками забыть исчезновение единственного кровного родственника.
Потому что… проще думать, что твой отец давно мертв, чем знать, что он жив где-то без тебя.
Трин не сможет больше оправдывать его. Не сможет помочь себе крепко спать. Потому что папа жив, но вот он призраком исчезает с ненормальной скоростью, потому что не хотел погибать в засаде охотников. Его руки холодные, потому что в теле не циркулирует кровь. Сердце давно не бьется. И у него такая же бледная кожа, как и у всех здесь упырей. Отец таким не был, он таким стал, Трин точно помнит год, когда он перестал появляться дома.
А еще, когда Трин остается сидеть у стены и не видеть перед собой всплески крови, она вспоминает Кайли…
«Твои родители тебя любят и они тебя нашли, а выпиваю блядский напиток я…»
Мысли нехотя выстраиваются в ряд, и ей уже непонятно… она говорила, что все ее родственники мертвы, потому что это факт, или потому что так хотелось ей? Так хочется сейчас, ведь папа-вампир звучит как приговор, даже если вампир не с рождения. Звучит, как очередное проклятие, а его корни пока не найдены. По ощущениям, корни змеями обнимают конечности и утаскивают за собой… И чем больше сопротивление, тем сильнее они сжимают.
Визитная карточка сминается в кулаке под давлением мыслей, которые она перестала контролировать. Осознает, отдергивает себя, вспоминает про карточку, искривляется и засовывает ее в задний карман джинс. Падает лепешкой на другой бок, пока кривит спину, но успевает смягчить падение локтем. Голова все еще кружится, литр крови все еще потерян. Взгляд тяжело срывается к венам, из которых медленно продолжала вытекать кровь, но уже мимо, уже зря, уже даже не для вампиров, уже просто, чтобы ты сдохла, наконец и перестала распространять семейное проклятие на других… Так босс амбара — папа? Пытался обратить — папа?
Как это осознать?
Ее рывком поднимают с пола и пытаются поставить на ноги. Удерживают сильные руки. Смена положения рассфокусирует взгляд, и ей нужно снова прищуриться, чтобы разглядеть. Как же заебал этот фильм ужасов, смените канал.
— Эй-эй, нормально? — спрашивает гребанный Сэм Винчестер, от вида которого ей хочется смеяться. — Ну и везет же тебе на вампиров, — шутит и одновременно приклеивает обратно пластыри с ватой на открытых венах. Якобы заботится, чтоб ненавидеть его не оставалось причин. Он поступает, как обычно, по всем крысиным принципам, но Трин сейчас равно, пусть хоть сам Гитлер воскреснет, чтобы перелить свою кровь, хоть кто-нибудь бы помог…
Уже кажется, что она бредит. Сэм Винчестер снова спасает ее от атаки вампиров. Судьба или неоконченное проклятие? Какой бы стальной не казалась его кожа — лоб разбит и по нему течет кровь. Ладони — в царапинах. Он тоже живой? Он тоже чувствует свою боль, или сквозь адреналин готов сражаться с оторванными конечностями?
Его рука ложится на талию и полностью обнимает ее. Он прислоняет ее к себе, к своему торсу не нарочно, хочет помочь ей устоять на ногах, как мило с его стороны отыгрывать роль… Все-таки, воскресший Гитлер будет лучше, чем постоянно спасающий тебя дьявол. Дьяволу что-то нужно взамен, иначе бы он не приходил за тобой…
Его вторая рука нагло скользит по пояснице и лезет в задний карман джинс. Что бы не чувствовала Тринити — это она чувствует, и ее голова больше не пытается увернуться от Сэма. Нет. Она смотрит на него очень вопросительно и хочет спросить, просто сил нихуя нет повернуть язык.
Сэм замечает недовольство, когда достает визитку и держит ее между двух пальцев, как сигарету. Трин хочет поднять к ней руку, но Сэм отдергивает свою в сторону, как будто играется с собачкой.
— Даже в семье завелись.
Ошарашенный взгляд впивается в наглое, непоколебимое лицо. Он знал, зачем брал визитку и знал, чья она.
— Ты знал? — о, сколько всего заложено в этот вопрос… Вопрос риторический, ответа можно не ждать. Вопрос с обвинением, потому что «знал». Вопрос отбрасывал Тринити в начало, бил обо асфальт и заставлял ползти до своей комнаты, которую она снимала в Стэнфорде, чтобы посмотреть на двух агентов ФБР еще раз: в этот раз присмотреться внимательнее к двухметровому терминатору и заметить едва уловимую усмешку в глазах. Кажется, он изучил ее семейное древо прежде, чем переступил порог. Трин знала, что ее взяли по причине полезности, и что с ней разрешение дела ускорится, но Сэм ставил не на связь с Кайли… а на вот эту визитную карточку.
Сэм не реагирует на вопрос.
— Мы здесь благодаря тебе, атакуем вампирскую базу. Ты должна гордиться собой, а это, — показывает визитку в пальцах, но ее взгляд сфокусирован на его губах, которыми он отчаянно и радостно произносил правду. В кой-то веке. И когда Сэм говорит правду, он пугает еще больше, — это взрослые разговоры, Трин, — объясняет бессовестную кражу. — Беги в машину, пока тебе голову не откусили.
И, конечно, как обычно, больше всего хотелось подраться с Сэмом Винчестером, а не с какими-то монстрами. Выйти на ринг, ударить его наконец рукой, ногой, выиграть хотя бы раунд, но еще ни разу не получилось даже дотронуться до него, чтобы он об этом не узнал.
Ее тело выносят на улицу и оставляют у прохода. Сэм не мог тащить ее до машины, потому что вампиров тут оказалось штук двадцать, не меньше, а поляна перед дорогой усеяна обезглавленными трупами. Каждый в своей луже. Все свежие, кровь хлестает, не останавливаясь. Как жаль, что Тринити стала хорошо видеть при дневном свете.
И как хорошо, что она стоит на своих ногах. Качается, как осенний листик на последнем издыхании. Ни оружия, нихуя…
Оборачивается и слышит сзади крики, падающие на доски тяжелые предметы, лезвия, осознание: умирали не только вампиры. Поляна свободна, опасности не представляет, только тела переступай и не споткнись об чье-то мясо…
Но из стороны машины бежит еще одна знакомая. Дура с завязанными руками за спиной и лохматым, уже не зализанным хвостом. Но как? Трин стреляет взглядом в Импалу и видит разбитое окно задней двери. Переводит взгляд снова к Кайли, хромающей. Понимает, что примерно происходило, и что лучше Кайли не попадаться Дину на глаза.
Они застывают в нескольких метрах и смотрят друг на друга, изучая слабости. Вроде, все предельно ясно — вампир и человек, нужно драться, таковы правила в природе, но у одной нет оружия, а у второй завязаны руки.
И что вообще Кайли здесь забыла? Хочет убежать, но по лесу без рук далеко не убежишь? Может, где-нибудь через эти елки сейчас бежит Томми, интересно, далеко ли он ушел…
Противно рыскать взглядом по поляне с отрубленными головами и застывшими на них глазами, но Трин вынуждено осматривается и находит. Наклоняется и берет в руки скользкий дробовик, который тут же потянул своим весом к сырой (от чего?) земле. Руки пачкаются чьей-то кровью, чужой. У Трин еще и в животе мутит, хочется выкинуть оружие обратно… Покачивающийся младенец с дробовиком вызывает смех у Кайли напротив. И как они докатились до такой жизни после стэнфордских шкафчиков? И почему Кайли все еще смеется над попытками Трин быть сильной?
— Ты хоть знаешь, куда нажимать, а?
Продолжает смеяться, потому что права. Трин только в фильмах видела работу с дробовиком, а на деле… ей даже страшно нажать на курок, вдруг действительно вылетят патроны и пробьют живому существу череп? Направляет дробовик на цель, как пистолет, еле-еле удерживая его в руках. Смех Кайли прерывается на пару секунд.
— Да у тебя духу не хватит выстрелить. Все как обычно. Мэтта ты тоже не смогла прикончить, всю грязную работу сделали за тебя, — начинает лить бесконечный поток накопившихся язвительных мыслей, которые она не успела высказать в баре, потому что есть вампирские протоколы, а теперь… Теперь в ход пошел туз, Мэтт, триггер. Кайли наводит ее на еще одно осознание, вспоминая мертвого Мэтта. Слишком часто она о нем вспоминает, чаще чем Тринити, словно настолько он ее раздражал. Или Трин. Или он вместе с Трин.
В любом случае, Мэтт был обращен по вине кое-кого. И Тринити нужно лишь вспомнить. Соединить рисунки в голове.
Ноги переминаются с места на места, плечи разминаются. Трин сжимает крепче дробовик и дрожит, готовая сорваться с ветки осенним листком, хотя когда-то была красивая, молодая, растущая к небу…
— Наклонись!
Неизвестно, кто кричит за спиной, но она на всякий случай наклоняется. Поверила. Кайли стреляют в бок, куда-то в кишки, и лучше этого не видеть, чтобы мозг не предлагал красочные картинки на ночь. Трин видит и отползает подальше от поляны и раненной, ближе к амбару, выбора нет.
Стрелял Дин. У него из арсенала мачете и пистолет. Зачем они брали пистолеты?
Дин почти сделал шаг к Кайли, как его хватают за шиворот из амбара. Очередной, еще живой, вампир. Руку с мачете бьют об стену, мачете отбрасывают в траву, самого Дина кусают, и начинается обычная мужская драка на кулаках. Похоже на последнюю битву героя и злодея, но каждая битва Винчестеров выглядит, как последняя, а после нее всегда еще и еще.. И Трин бы встала и убежала на полусогнутых, как положено сделать людям ее категории, не охотникам, но у Дина пустые руки.
И ее сердце выбивается из груди, перебивая страх.
Она ползет на ринг на локтях, на животе, и все, что она может — она делает. Она по-скотски хватает вампира за ногу, а тот неизбежно падает. Смерть настигает его в считанные секунды. Голова отделяется от тела прямо рядом с Тринити. Неизвестно, какая по счету голова слетает благодаря мачете Дина… Неизвестно, какая по счету сегодня или вообще?
Некрасиво, отвратительно, травмирующе, но что делать? Нет времени даже посмотреть на Дина, который в крови, с отдышкой, в стиле маньяка, стоял против солнечного света, и спросить его: да как ты живешь с этим?
Он бы ответил: я не живу.
— Бери дробовик и ползи в машину. Быстро, — злобно шипит ей Дин, смотря сверху вниз на полудохлую ящерицу. Не хватало поле боя совмещать с детским садом. Конечно, его мозг сейчас пульсировал от злости и адреналина, сколько уже голов послетало и сколько еще осталось… а унести Трин будет риском для обоих, для всех живых на амбаре. Нужно уносить себя самой.
Кайли убегает с кровоточащим животом за амбар. Дин зашагивает обратно внутрь, чтобы помочь охотникам. Ребенка оставляют за пределами кровавой вечеринки. Это взрослые разговоры, Трин, слышит голос сами знаете кого в своей голове. И голос был прав, но не настолько прав, чтобы отнимать визитную карточку…
Трин тянется за дробовиком и бежит за Кайли.
Пахнет дождем.
Кайли со связанными руками уже никого не интересовала. Она не представляла опасности. Винчестеры хотели оставить ее в машине, чтобы забросить потом в бункер Бобби и пытать. Не упускать же возможность получить информацию по альфе? А если не по альфе, то по другим вампирским змеюшникам. Поэтому, если Кайли и убежит — скатертью дорога. Ближайший год ей все равно будет страшно высовываться наружу, чтобы случайно не получить топором по голове. Но блин, вы не понимаете…
Она обратила Мэтта, сбежала, поймала в ловушку Трин, как же раздражало ее везение в крысиных делишках. Трин с пустой головой бежит за ней, потому что если ей сконцентрироваться на своих мыслях — она их испугается и скорее всего вернется в машину по приказу Винчестеров. Она не думает, зачем ей ловить Кайли. Не думает, зачем ноги сами несутся за ней, спотыкаясь иногда сами об себя, а иногда об людей. Ну или не людей: взгляд не рассматривал каждого лежащего на наличие головы.
Еще одна дверь в амбар со стороны густого леса открыта. Доски в ней выбиты. Она бежит к проему, внутри видит коридор и бегущих сквозь него людей (второй бежал с мачете), прислоняется к стене рядом. У нее было не больше нескольких секунд, чтобы подумать. Отойти или помочь. Несколько секунд она тратит на то, чтобы отдышаться и не потерять сознание.
В последнюю секунду выставляет ногу и делает вампиру подножку, крепко прижимая к груди дробовик, как мягкую успокаивающую игрушку. Вампир падает лицом в траву, Трин направляет на него дробовик, и, снова, в считанные секунды, от монстра отлетает голова. Неизвестный Тринити охотник кивает в знак благодарности, с незаметной улыбкой на губах. Тринити в ужасе задыхается, ее глаза натянуты на лоб, пальцы вокруг дробовика не разжимаются, и, скорее всего, ее так похоронят с дробовиком на груди, но… она коротко кивает в ответ, после чего, охотник исчезает за углом.
Вампирская драка сильно отличается от той, что развернулась в раздевалке в Стэнфорде. Там Тринити просто отключилась, победа была достойной, а теперь приходится думать, как выжить. Стоило бы подумать, но Тринити не думает. Вместо этого, она бегло осматривает стену из темно-зеленых елок и понимает, что Кайли бы валялась где-то у их подножья, если бы попыталась сбежать в ту сторону. Именно так и произошло: она упала, споткнулась об ветки, когда побежала в елки, поднялась (взгляд Трин ее подмечает) и начала хромать дальше. Медленно. Бок истекает кровью, руки все еще завязаны. Трин наблюдает за ее исчезающей спиной в елках.
Шагает за ней.
На траве виднелись следы из капель крови. Кайли оставила дорожку, как будто из конфет, чтобы Трин было проще найти ее. Шагает за ней, как когда-то за ней шагал Сэм Винчестер, а она, задыхаясь, убегала. Она сейчас не думает об этом, иначе, она бы остановилась.
Останавливаться не хочется.
Она шагает за ней с терминаторским настроем, по дорожке из капель крови.
Елки мешаются, но Трин уклоняется или убирает их руками. Не чувствует колкости на коже, потому что ей уже достаточно больно, что какие-то иголки могли вызывать лишь легкую щекотливость. Кайли впереди ускоряется, начиная бежать и опираться не на больную ногу. Молчит и бежит со стиснутыми зубами, потому что иначе — она бы рычала в агонии.
Трин молчит также. Старается не думать, но…
Раздражает, что ей сошла с рук долголетняя травля. Стольким отбитым затылкам в Стэнфорде виновница — она, но ей ни разу не вернулся бумеранг. Раздражает. И дело даже не в обиженной Тринити, а в куче других беспомощных, за которые хотелось отомстить. Отомстить! Трин бы не назвала себя обиженной, скорее болезненно и внезапно справедливой. Заряжен ли вообще дробовик? Трин останавливается и стреляет в ствол елки, мимо которого пробегает Кайли. В ответ получает молчание и уклон в сторону.
Щепки разлетаются в пыли. От звука и отдачи выстрела в первую очередь вздрагивает Тринити, сглатывает, и шагает за ней.
Капли дождя смывали с лица грязь, но не очищали. До конца уже не очистишься. Трин закапывает себя дальше:
Раздражает, что вселенная простила ей плохие выборы. Тринити не простили ничего. Или может штука в том, что простить надо себя? Потому что Кайли рожденная без совести, изнутри никакие кошки ее не грызли.
Что ж, тогда она раздражает еще больше. Нечестность позволила ей выиграть. Вселенная награждает приемной семьей. Плохую девочку выбирают и строят ее жизнь заново по кирпичам. За что? Трин останавливается и стреляет еще раз: на половину цепляет ствол, на половину задевает Кайли. Неизвестно, падает ли та от утомленности или от попадания. Стрельба у амбара слышится за спиной, амбар недалеко: построение из светлых бревен светится сквозь ветви.
Издалека выглядит, как алтарь, но ахаха…
Трин шагает к ней, лежащей в конвульсиях, поступает нечестно. Поступает как Кайли. Поступает как Сэм Винчестер. Ученик превзошел учителей. Кайли не оценит, но Сэм мог бы и погордиться (он гордится). Отвратительно. Поступает, как настоящая, прирожденная тварь, жаждущая причинить боль. Кто-то ее этому научил, а возможно никто. Возможно годы удерживания слез вызывают кровопролитие. И слава Богу не слезы. Слава богу можно кому-нибудь прострелить бошку, чтобы не заплакать.
Лежачих не бьют, но Тринити и не собирается бить.
На подходе к ерзающему телу в траве, грязи и иголкам, она замедляет шаг. Смотрит, потому что… отчасти хочется лечь рядом, потому что Тринити устала принимать решения. Каждое до этого момента — неправильное, так зачем снова? Смотрит, потому что… вампир или нет, Кайли была человеком, которая может умереть. Плохим человеком? А кто судья? У Тринити не чистые руки. Кайли умрет и без помощи патронов. Кровь мертвеца все еще бурлила в крови. Через пару шагов и пару откашливаний жертвы, Трин уже сожалеет о содеянном.
Сожалеет о Кайли, которую отсутствие души привело умирать в колорадский лес, и сожалеет о себе, у которой дробовик нацеливается Кайли в голову. Как жаль нас, студентов, которые лучше бы продолжали цапаться между универских шкафчиков.
Целится, целится, целится, и ствол начинает трястись в холодных руках.
— У тебя не хватит духу, — заикается Кайли, лежа на сломанном боку и поворачивая голову к стоящему над ней палачом. Отсутствие кишков не прекратит жизнь, лишь замедлит ее и подведет к обрыву.
У обрыва мы стоим за руку и доверяем друг другу. Уже не важно, кто виноват.