Часть 9.1. Озеро в окне (2/2)

Дин несколько раз кивает самому себе со сдержанной грустной усмешкой и медленно, по-царски, вышагивает в коридор. Трин инстинктивно отодвигается точно так же, как и от Сэма, но Дин остается стоять рядом с ней с минусовым выражением лица. Будто он проглотил невкусную еду, которую готовила Тринити, и еда не понравилось. А Трин все еще держала еду во рту и не глотала, не дышала, терпела…

Их взгляды встречаются, и ее взгляд проигрывает на первой минуте. Она роняет его на пол, как хрустальный шар.

Лед между ними трещит, и ей не хочется, чтобы он лопался (Дин настаивает, сдавливает). Она не знала, что он знал, но вот, посмотрите на нее, она же не совсем дура, чтобы не увидеть его кристально ясное понимание, с которым он теперь нагло смотрел в глаза. Не здесь и не сейчас, Трин, но ты знаешь, что мысли уже кричат за пределами нас.

Слышно, и хочется провалиться.

Ведь дело снова не в удачно провернутой схеме по проникновению в участок, а в фотографии Мэддисонов, которую он держал в кармане. Ты все еще врешь, раз молчишь.

— А что случилось с «предупредить заранее»? — ему жутко не хотелось уходить, не отчитав за непрофессионально отработанную импровизацию и за что-то, о чем он пока не говорил.— Или подмигнуть? — он морщится, словно это было самое тупое, но единственно верное действие тогда у полицейской машины. Он отчитывал совсем не за то, что должен, и у Трин даже не меняется выражение лица, все такое же кислое и в ожидании, хотя вопрос Дин уже задал и ждать нужно ему.

— Я не умею подмигивать, — шутка, но никто не смеется. Не та правда, которую Дин ждал на неправильный вопрос.

Дин мгновенно закатывает глаза и уходит в главный коридор за братом. Трин послушно, как провинившийся ребенок, следует за старшими.

Они выходят туда, откуда пришла Тринити и дальше — ей не нужно было быть взрослой и нарушать правила. Теперь правила полностью и целиком нарушали Винчестеры со стальным выражением, как будто (угадайте) это их очередная среда. Сбежать из тюрьмы и взломать коповский компьютер. Если раньше причастие Трин было под вопросом, то теперь она бесспорно соучастница, раз стоит и наблюдает, как Сэм и Дин пролистывают документы на рабочих столах.

Немного тяжело дышать на стреме. Она оглядывается каждые несколько секунд, разрываясь между «поступить правильно» и «узнать правду любым способом».

Она уже разыграла сцену, чтобы именно сейчас и именно вот таким образом добывать записи с камер. Выбор сделан. Выбор был сделан у шкафчиков в Стэнфорде.

— Эй, Дин, смотри, — тыкает Сэм в монитор и привлекает внимание Дина, который листал документы за соседним столом. — Это не Дороти Энкинс и новая заведущая?

На экране запись с камеры наблюдения из столовой первого корпуса. День самоубийства старой заведующей. Имя Дороти Эникинс дергает Тринити с места подстраховки. Она срывается к братьям с тяжелым вдохом, словно сама смерть коснулась ее груди.

Глаза жадно впитывают картинку с экрана.

Проигрывалась запись, на которой Дороти раскладывала еду в тарелки. В какой-то момент заходит ее подруга, новая заведующая. Они начинают о чем-то эмоционально спорить и размахивать руками. Дороти всегда была собранной и плакать ей было несвойственно (только вытирать слезы детям), но на записи она очень вежливо злилась и тыкала в подругу пальцем. Вся эта запись подтверждает только одно — сегодняшняя опрашиваемая врала. Не сказала, что ссорилась с погибшей в день икс. Братья смотрели на запись, прищурившись (изредка прислушиваясь к коридорам), а Трин, как обычно, задыхаясь.

Ей хотелось схватить монитор и кричать на него. Спрашивать то, на что он ей не ответит. Трясти его, чтобы из него выпало еще немного правды, которую из одного видео не понять. Она не видела Дороти очень давно, чтобы потом просто посмотреть, как она кладет голову на раскаленную плиту. Через минуту после того, как подруга покидает корпус.

Винчестеры с сожалением морщатся.

Трин с ужасом отворачивается.

Что-то заставило ее (и остальных) оборвать свою жизнь.

— Поехали к ней. Где она живет? — спрашивает Дин у брата, словно он знал, и не дожидается ответа. Посреди предложения понимает, что спрашивать должен не у него и разворачивается к Тринити, у которой кожа белела от горы трупов на ее плечах. К кому нужно обратиться, чтобы изменить свое предназначение?<span class="footnote" id="fn_38350561_0"></span> — Где она живет? — он повторяет и спрашивает у Трин, потому что времени на выяснение отношений все равно нет.

Откуда ей знать, но…

она знает не только, где живут сотрудники детдома, но и какого цвета резиновые сапоги для выгула скота, и что по воскресеньям на полдник дают булочку с джемом. Слишком яркие картинки, чтобы не сойти с ума.

Он не спрашивает, знает ли она, потому что она не фанат сентиментальных бесед, но не может НЕ помочь. Не сможет не пойти туда, где ей расскажут правду (Дин пока не знал, какую правду, но по ее дрожащим глазам понятно, что спрашивать не надо).

— В общежитии на Йеллоустон-роуд, — отвечает, как под лампой и под дулом пистолета, но всего лишь — настоятельный взгляд Дина.

— Поехали.

И они поехали.

Ключ от Импалы они нашли в коробке с другими изъятыми вещами. Саму Импалу нашли короткими перебежками на штраф-стоянке и по указаниям Тринити выехали на нужную трассу. Лонгмонт маленький, как уютный лего-городок. Каждый дом и каждые ворота можно было запомнить в первый же день объезда, не говоря уже про две главные трассы. Дин ехал по памяти, и, несмотря на отсутствие ночного видения, он запомнил разноцветные деревья на обочине, которые можно было рассмотреть даже без солнца. И которые вели к детдому, а затем на повороте — к Йеллоустон-роуд.

Они молчали, словно молчание поможет им ускориться и приехать раньше, чем… что-то, непонятно что. Но хотелось быстрее закончить дело и свалить из города, чтобы не оглядываться по сторонам и не искать машину с мигалками.

О, Тринити теперь не могла думать только про вскапывание могил. Теперь молчание в машине ее беспокоило сильнее, ведь оно было временным и натянутым, словно Дин вот-вот съедет на обочину и прикажет выходить из машины. Что с этими братьями Винчестерами? Она боится обоих по разным причинам.

Сэм очевидно играл с ней. И он знал много, но и не знал столько же. Его холод позволял ему не эмоционировать, не бежать быстрее поезда и не убивать Тринити после ее детских обид. Он настолько холоден, что он мог прождать признание Тринити несколько лет, будучи закрытым с ней в мокром подвале. Подвал не холоднее его, он бы пережил даже стены.

Дин не играл. Любое недоговаривание правды выводило его из себя, да еще и той правды, которая помогла бы в работе. Да они же пытают, убивают за такое! Все только и делают сейчас, что выбивают из монстров правду, а затем срубают головы, вот только Тринити человек и у Дина не сжимается кулак (ударить, как обычно, по лицу, а потом задавать вопросы, не получится). Держать информацию в себе он не любит, котел и так закипает в неподходящие моменты. Лучше расплескаться с контролем и целенаправленно, поэтому Дин непривычно для себя молчал и кивал самому себе в разговоре с самим собой. Отсчитывал секунды. Глушитель прикручен, пистолет заряжен, Трин чувствовала палец на курке. Его молчание затянуто, как ошейник на бойцовской собаке. Сидеть и слушать тиканье бомбы — неуютно. Ждать, пока машина не затормозит в самом темном углу парковки — угнетает.

Трин не хотела ерничать и выбегать первой, поэтому по одной из открывшейся двери она понимает, что можно выходить.

Хлопает дверь Сэма. Хлопает дверь Дина (демонстративно громко).

Трин инстинктивно оборачивается на звук, но перед глазами всплывает ее фотография с мертвыми Мэддисонами (ты годами их топишь, тонешь, а дождь возвращает, приносит тебе помятым бумажным корабликом). Ее держит Дин с нейтральным, ничего не выражающим лицом, словно в следующую секунду он мог рассмеяться от такой нелепой строгости, с которой он ждал ответа на не заданный вопрос.

О, Трин слышит тысячи вопросов, и они кричат на нее голосами всех мертвых людей в Лонгмонте. Как удалось выжить тебе, но всем нам — нет? Почему ты умнее и ты уехала? Не думала ли ты, что твое появление и воткнуло крест в землю с нашим именем раньше времени? Твое возвращение можно считать извинением, но за что ты извиняешься? Трин, что мне надо сделать, чтобы ты перестала испуганно смотреть на меня и заговорила?

Она перемещает взгляд с фотографии на Дина. Тот вскидывает брови.

— У тебя либо есть сестра-близнец, с которой тебя разлучили при рождении, — начинает он спектакль одного актера и поворачивает фотографию лицевой стороной к себе, чтобы разглядеть маленькую девочку еще раз, — в таком случае, поздравляю, у тебя есть сестра-близнец, — Дин наигранно улыбается и возвращает фотографию во внутренний карман куртки. Трин почти закатывает глаза, но решает закрыть их, — либо, — вздыхает, и Трин терпеливо ждет, — ты рассказываешь правду. Снова. Про летние каникулы в Лонгмонте, — кивает куда-то в сторону, в которой через пару километров располагался детдом. — Сколько ты здесь жила?

Трин молчит несколько секунд, чтобы убедиться, что это не сон и что с каждой прошедшей секундой взгляд Дина только крепче впивался в лицо.

— Шесть лет.

— Шесть лет… — он был заранее недоволен ответом, потому что любой ответ означал то, что он мог быть озвучен раньше. А не спустя сутки в бегах от полиции. — И сколько еще лет бы тебе понадобилось, чтобы рассказать?

— О чем? Я не знала, что вы приедете в конкретно этот детдом, — саркастичные усмешки Дина выводят Тринити на повышенную громкость. Она на секунду смотрит на Сэма, который по прежнему стоял у своей двери и слушал.

— Мы обсуждали жертв в машине. Ты не услышала знакомые имена?

— Это могли быть совпадения.

— О да, Лонгмонт просто усеян детдомами.

— И времени слушать истории из детства не было.

— Момент, когда мы заехали в Лонгмонт, был подходящим, чтобы сказать «Кстати, я жила здесь шесть лет, и я могу помочь».

— Кстати, я жила здесь шесть лет, и я никому не смогла помочь.

Звон ее голоса эхом разносится по парковке, пока они продолжают смотреть друг на друга и выискивать, выдавливать еще чуть-чуть, еще немного правды, потому что до конца никто искренен не будет. Не посмеет. Только правда сквозь шутки, как струйка песка сквозь пальцы, болезненно сжатые в кулак. И Дин не знал, о чем она, но он знал.

Синдром спасателя схватил ее не вовремя, но другого времени не дано, только то, что записано. Только так, как предначертано. Можно, пожалуйста, изменить предначертанное? Если можно, то Дин бы был первым в очереди.

И изменил бы он предначертанное брата, погибших друзей, а потом, если останется еще одно желание в запасе (какой еще запас? Их колодец желаний проклят с детства), у себя. Но на что менять? Есть время подумать. Например, сейчас он думал, что бы делала эта Тринити и как быстро бы сдохла, в попытках помочь другим, если бы они не потянули ее за собой, пытаясь помочь… Мы крутимся в замкнутом, горящем обруче, и если мы взяли тебя в круг, то, блять, прости...

Рядом с ними раздается покашливание. Сэм, который обошел машину, встал напротив.

— Я пойду внутрь, — он указывает большим пальцем через плечо в главный вход общежития. — Работать, расследовать дело и все такое.

Его кивок застывает на секунду, чтобы получить одобрительный кивок от Дина, и Сэм уходит в сторону входа. Оставляя их в еще более неловкой тишине, потому что присутствие Сэма сглаживало острые углы разговора и преуменьшало его значимость. Как подушка безопасности, которой можно было чуть что отмахнуться, сказать Сэм, а ты что думаешь?, как будто бы мнение Сэма как-то защитило мнение Тринити.

Вряд ли. Его слова порезали бы и первую, и вторую сторону. Он ни на чьей стороне, он судья. Он не помог бы Тринити, а Дина бы выбесил. Его спокойствие уже выбешивало, словно спектакль он видел не первый раз. Словно смешно ему уже было на кухне, когда Тринити врала ему, делая себе кофе вместо чая. Ты не местная, о тебе ничего известно, где ты была все это время, Тринити? пульсировало у нее в голове, как швейцарские часы.

Его уходящая спина, как обычно, выражала я же говорил, хотя он ничего не говорил.

Дин ждет, когда куртка брата раствориться за дверью. Привыкает к новой тишине. Вдыхает мокро-холодный воздух и возвращает взгляд к Паркер, которая смиренно ждет продолжения.

— Тринити, — собирается Дин с мыслями и облизывает губы, — ты не знаешь меня, я не знаю тебя, — разводит руками, как бы показывая себя и ее, как бы посмотри, вот они ничего не значащие оболочки, значение придаем мы сами, — но с течением времени я знаю тебя все меньше и меньше. Это так не работает.

Трин, конечно, хотела правду, но не такую.

Не такую, после которой она узнает меньше, чем знала до правды. Хотелось облегчения, а не головной боли. Хотелось помощи от Винчестеров, которая бы освободила от груза вины, а не удвоила его. И почему она никогда не задумывалась, что несмотря на картины и фотографии, которые творила Дженна — ее лицо только больше размывалось. Дженна хотела поймать ее, как бабочку, сохранить в банке, поставить на полку, запомнить, пожалуйста, не уходи, не исчезай, но каждый раз хлоп и нет. Хлоп, дверь закрывается снова, и Трин уходит. Самая настоящая она на фотографиях, ведь она не могла их контролировать.

Самая настоящая она осталась на фотографии с ненастоящей семьей, как иронично.

— Ты хочешь правду, мы рады помочь, — он остается стоять (распятым) с разведенными руками, как бы полностью открываясь девушке и приглашая ее на сеанс с психологом, — но мне нужно знать чуть больше, чем твое имя. Тебя вообще Тринити зовут?

Губы плывут в улыбке, но она возвращает их в прежнюю форму.

— Да.

— А это, — он достает из внутреннего кармана куртки фотографию. Снова. Трин выпрямляет плечи, вдыхает воздуха и хочет сделать шаг назад, но не делает, — твои настоящие родители?

И она смотрит на них, как на самого страшного монстра из-под кровати, который выбрался, сбежал, прошел сквозь временные пространства, чтобы напугать маленькую девочку в последний раз. Она мотает головой, еле-еле удерживая зрительный контакт с Дином.

— Все дети приемные?

Обычные слова из учебника по истории, но они колются. Как если бы фотографии в учебнике были ее и теперь их рассматривали люди, хотелось вырвать фотографию из рук.

Укол за уколом, на коже не остается нетронутого места. Трин хочется подергаться и попрыгать, чтобы сбросить с себя приступ чесотки и холода, но, конечно, она не делает ничего и остается стоять будто на гвоздях. Дин видел ее дерганое состояние, но не мог помочь. Мог только ускорить вопросы.

— Майкл и Джулия их родные, — она подносит полусогнутый указательный палец к фотографии, но не касается ее, чтобы не пропускать разряд тока, только разрезает воздух. К Майклу, шестилетнему лохматому мальчику (моргает несколько раз, прежде чем выдохнуть и переместить палец). К строго одетой, чуть старше, Джулии. — Эстер и я — нет, — и к Эстер, к самой старшей и самой недовольной.

— Это нормально? Такие смешанные семьи?

— Да, родители в детдоме это работа. Они получают за это деньги. Все живут с биологическими детьми, если они у них есть, и с приемными, пока приемных не заберут, — ее голос автоматически проговаривал информацию потому что это всего лишь нейтральная информация. Это не Тринити, какого черта тебя не было с нами на ужине?, учебник же не мог разговаривать, — Или они привыкают к ним и усыновляют сами.

Они никогда к ней так и не привыкли.

Она вдруг осознает, что хотела бы, чтобы Дин ее понял (или хоть кто-нибудь), но чтобы понять ее, нужно было каждый день умываться горячими слезами и отчасти, она не могла поверить, что у остальных детей был аппетит по утрам, а в свободное время они носились друг за другом по грядкам. Им было все равно, придут за ними или нет. Самая ужасная правда из всех — дети здесь в основном счастливы.

Но я не была.

Я всегда была на грани черной зависти.

— Ты знаешь, что случилось с Мэддисонами?

Эй, ну почему все смотрят на меня так, словно я прятала пистолет под кроватью? Ну почему девочка, которая плохо рисуется на картине с белым забором и подстриженным газоном обязательно должна убить свою семью? Максимум, что я могу, это убежать.

— Я ушла сразу после.

— После?

— После того, как они утонули.

Не мы ли все? Чему ты удивляешься? Ты мало говоришь, Дин, но когда ты начинаешь, ты словно захлебываешься, потому что слишком долго не. Словно каждый день под водой и только на время, чтобы передохнуть, выныриваешь и откашливаешься, не понимая, как еще жив. Поэтому, если вы еще не поняли, я не люблю воду.

Дину непонятно, и следующий вопрос застывает на приоткрытых губах, которые пытались округлиться в слова, звук, но получалось только в попытках молчать и присматриваться к Трин (как рыба под водой, пытающаяся разговаривать, но мы же не под водой, эй). Словно она должна дополнительно объяснить, но она просто дышала. У каждого свои старания.

— Утонули? В смысле… все?

Дин читал газеты, но когда газета начинает разговаривать, да еще и сминаться, рваться в руках от (соленой?) воды — оставаться собранным становилось тяжелее. Читать тяжелее, в руках ошметки, а он никогда не задумывался, что просроченные газеты плачут. Он уже читал, что всю семью нашли в озере, чему он удивлялся? По камерам, которые есть у детдома, они пошли туда сами и зашли в озеро без принуждения. То есть, СНОВА, самоубийство. Точнее, самое первое упавшее домино. Он знал, но он уточняет, словно прочитанных газет тысячи, а ты, стоявшая сейчас и не утонувшая тогда, но захлебывающаяся — одна.

— Все, — едва открывает рот Трин и издает звук, как первая капля, бьющаяся об водяную поверхность. И начинают расходится бесконечные круги, как пульсации воздуха, которые теперь слышно и им. Слышно, как кто-то молча тонул два года назад.

И Дину хотелось добавить и дети? но он знал, что означает слово все, а непроизнесенное слово и так читалось между строк в дрожащих глазах (все еще расходятся круги на воде), как будто глаза, руки, ноги в воде, и ей невыносимо хотелось утонуть вместе со всеми, чтобы хотя бы в озере быть семьей. Но даже на висельницу они пошли впятером. Они не удочерили бы ее даже под дулом пистолета.

Все, потому что и в том числе дети, в том числе приемная Эстер, и в том числе… почему Тринити теперь стояла перед Дином и разговаривала? Сложно не заподозрить меня, да? Особенно после очередного появления в новом городе, внезапных смертей и очередного исчезновения, словно я какой-то малолетний серийный убийца, который заводит друзей, чтобы нож в моей руке им показался лишь способом порезать праздничный торт, а не их. Но если нет, то я просто ошибка природы? Случайно или специально выживший?

Вы — случайно выжившие или вы нашли способ специально подстраивать свои случайные выживания?

— Где была ты? — логичный вопрос. Без обвинения, хоть Дину и странно видеть в живых человека, который жив по волшебным причинам, если этот человек не он или Сэм.

Вопрос где ты была? задавался ей ежедневно. По утрам, когда ее не было на завтраке; днем, когда ее не было на образовательных играх; вечером, когда ее не было на вечерних прогулках и ночью, когда ее кровать была все еще идеально заправленной. Она возвращалась поздно, в надежде, что ее не встретят.

— Я не ночевала в тот день дома. Спала в коровнике, — она усмехается, чтобы не лопнуть и не разлиться от воспоминаний, но лицо Дина не дрогнуло. Слушал внимательно, почти не дыша и не смещая взгляд с ее лица, будто его взгляд помогал как-то удержать Трин на ногах. Она смотрела куда угодно, но не на него. — По утрам мы выгуливаем скот с Майклом, но он не пришел. Точнее, ему шесть, его приводили родители. Это было странно, — Дин щурился на ее скачки во времени, ведь все, что касалось детей, она говорила в настоящем времени, словно принятие их смерти так и не пришло, и если он вдруг исправит настоящее на прошлое, она удивится. — Я пошла домой, дома никого не было, кровати идеально заправлены. Это тоже было очень странно, — она вдруг ускоряет историю, ускоряет дыхание, зарывает взгляд в одной точке и ей становится трудно глотать. Дин напрягает свой взгляд, готовясь поймать или схватить ее, если она вдруг побежит или упадет. — Родители могли уехать в город, хоть и было слишком рано, но… они могли прогуляться к озеру. Они делали так, — убеждает Дина, что она не сошла с ума, что ее жизнь не нарисованная. — Они гуляли утром и смотрели на птиц. Поэтому я посмотрела в окно.

Я постоянно видела их в окно, но меня там никогда не было. Я была как призрак, вечно запертый в четырех стенах, потому что тут меня должны были похоронить. Возможно, вам нужно будет сжечь мою одежду, чтобы вылечить меня и стереть с лица земли. Они гуляли по утрам, а я всегда смотрела в окно и мечтала, чтобы они вспомнили о забытой мне. Эта картина так и осталась не нарисованной. Я так и не покинула дом.

Если бы я рассказала Дженне об озере, птицах и моей чужой семье, она наверняка бы бросилась рисовать озеро с точки зрения окна, но я бы порвала бумагу прежде, чем она возьмет кисточку.

— Я посмотрела в окно на кухне, через которое мы всегда смотрели на озеро, — она преувеличивает, ведь вместе они никогда не смотрели. Смотрели все, но по отдельности в разное время. Когда там гуляли дети — смотрели родители. Когда гуляли родители — смотрели дети. Когда гуляли все вместе — смотрела Тринити. — И они были там, — она крепко сжимает зубы и смотрит на Дина, словно он мог убедить ее, что она сошла с ума. Теперь она хочет быть сумасшедшей, хочет, чтобы ей рассказали другую правду. Теперь ему было неприятно смотреть в глаза, потому что они были зеркальным отражением озера. — Уже всплыли.

Ее глаза красные и мокрые, но щеки все такие же упрямо сухие. Она прикладывает максимум усилий, чтобы не плакать, потому что в ней больше злости от непонимания, чем печали от осознания трагедии. Она еще не знала на кого злиться, но она уже злилась и готова была рыдать только в бою с нечистью, а не просто так. Не просто так, как задумали высшие силы, чтобы плакать, когда они кого-то забирают. Ей кажется, в тот день ей вообще отключили функцию плакать, потому что она так и не смогла осознать. Будь Дин адекватным, он бы отправил ее к психологу, но им бы всем не помешала групповая психотерапия.

Дину отключают функцию говорить, хотя он был инициатором разговора. Он вдруг увидел озеро трупов и остолбенел от мысли, что не может стереть ей память. Он хотел взять на себя ответственность (то есть уже взял), но то, что она видела до встречи с ними — он не мог изменить. Мог только смотреть. Теоретически, конечно, это мог устроить Кас, но он даже не уверен, хочет ли она это помнить; любит ли она их настолько, что ей нужно забыть? Или она хочет помнить, чтобы оставался смысл жить? Искать правду, в которой она не виновата.

— Тринити, — разбивает тишину, но не знает, что теперь делать с осколками.

Молчит. Подбирает слова, чтобы не пораниться. Тринити уже не смотрела на него. Не отозвалась на имя. Не подняла голову.

— Я не знаю, что с ними случилось, но мы здесь, чтобы выяснить. Ладно? — он опустил плечи и голову, чтобы поймать опущенный в землю взгляд. Ловит и тащит наверх. Кивает ей, чтобы она кивнула тоже, но она не кивает. — Ладно?

— Дин, — его имя раздается голосом брата, который снова появился на пороге. Слишком громкая и торопливая интонация, привлекающая внимание обоих. — Это надо видеть, — добавляет чуть тише и вынуждает двоих сдвинуться с места. Дин положил руку ей на плечо, чтобы сдвинуть. Она начинает двигаться призраком по инерции.

Они обходят три ряда машин и идут по направлению слабо освещенного порога. Сэм ждал, придерживал дверь и смотрел по сторонам. Они все еще сбежавшие из тюрьмы.

Пустая приемная, кресла и тусклые лампы. Ночью никто не следил за гостями.

— Подожди, — Дин вдруг прерывает собственные шаги воспоминаниями и останавливает Трин, пока Сэм сворачивал в коридор. — Почему ты спрашивала про пчел?

Пчелы, которые ввели в ступор Винчестеров в детдоме. Сама Тринити почти забыла про пчел, но распахнула глаза, как только вспомнила.

— Потому что на территории детдома никогда не было места под улей.

С замедлением и с затруднением Дин кивает, пытаясь обработать и сохранить информацию. Она стала немного интереснее, чем была утром, ведь пчелы были, а улей они так и не увидели.

Им нужен правый коридор, в который они заходят и идут мимо всех дверей до конца. Коридор выглядел как двухзвездночный отель, и неизвестно, все ли комнаты общежития заняты, но они на всякий случай шагают осторожно и осматриваются. Прислушиваются к дверям, но все общежитие — как бутафория. Одна лампа, напротив последней двери мигает. Последняя дверь приоткрыта и именно около нее они останавливаются.

— Ты взломал дверь?

— Была открыта, — шепчет Сэм в ответ, и Дин недоверчиво подходит и почти со скрипом открывает дверь. Тринити делает шаг за ним, но рука Сэма вырастает перед ней, как шлагбаум. Она рефлективно отодвигается прежде, чем его рука коснется живота и спровоцирует тошноту. Ее вопросительный взгляд карабкается по траектории его руки к нему, к лицу, и молча задает вопрос. — Тебе лучше не смотреть.

Забота?

Трин не знала диагноз Сэма, но один из диагнозов точно был «лжец», и он точно распространялся на Трин; забирался к ней под кожу, как ядовитый червяк, и заставлял вздрагивать рядом с ним и морщиться, словно его слова и голос можно было стряхнуть с себя, пока они не начали раздаваться эхом по ночам (пока проводки не будут переподключены к его кислородному баллону, а кислорода там нет), он все еще стоял с протянутой рукой и отравлял.

Так что, забота? Или это не смотри, чтобы тебя не тошнило и ты не стала еще более бесполезной, чем сейчас. В его идеально нарисованном и ничего не выражающем лице всегда читалось только безразличие, словно его рисовали непрофессионалы и не знали, как нарисовать хотя бы одну эмоцию… постоянно получалось ничего.

Она не хотела тошнить. Не хотела становиться бесполезной. Не хотела рисковать и обходить руку (касаться), поэтому остается стоять в метре.

Дин открывает дверь и морщится от какой-то противной картины, которую рассматривал почему-то ближе к потолку. Они же пришли допрашивать новую заведующую о ссоре, которая случилась накануне смерти Дороти, так почему же он ищет допрашиваемую на потолке? Тринити не надо было смотреть, чтобы понять. Она увидела происходящее в зеркале, в лице Дина, и закрыла рот рукой.

Он смотрел в комнату несколько секунд.

— Пойду в машину, возьму перчатки.

Чтобы осмотреть труп? Трин начинала глубоко дышать, как в родильном кресле. Дин ветром проносится мимо нее в обратном направлении, оставляя за ее спиной холод, который не мог забрать с собой. Который всегда дул только в спину. Трин оборачивается, не зная, кого там увидит: восставшего призрака, пятерых утопленников или Сэма? Она пугается одинаково. Но не видит никого, потому что Сэм был в комнате и по звукам — рылся в шкафу и в бумагах.

Они работают и им по большому счету плевать, как себя чувствует Тринити. Это даже приятно. Она обнимает спиной стену и учится дышать заново. Стена ледяная, как айрсберг, но она хотя бы не задает вопросы.

Холод замедлял ее сердцебиение, как теплое одеяло. Ей бы лечиться.

— Трин, — ломает Сэм ее тишину, как карандаш одной рукой. Как ни в чем не бывало. Как друзья, но мы едва ли не враги. Ломает ее именем, как в самой извращенной пытке, чтобы ей сбежать хотелось не только от него, но и от себя, ведь ее имя его голосом звучало как проклятье. — Зачем новой заведующей, — он растягивает вопрос, не замечая озадаченный и напуганный (ничего нового) взгляд девушки, и рассматривает что-то в комнате. Что-то, что она не видела. Могла только читать по лицу, но лицо Сэма, сами понимаете — книга на шестьсот шестьдесят шесть пустых страниц, — коробки с кукурузой, капустой и, — он щурится, — и мешки с картошкой?

От диссонанса его лица и произнесенных слов она не сразу понимает, что он разговаривает с ней. Может, с привидениями? Не понимает, что он снова не воткнул ключ ей в голову, а всего лишь в скважину, смотри, опять зря боишься, опять не там, где надо. Потому что с Трин он никогда не разговаривал нормально, да и еще задавал вопросы не кто ты такая и где ты взяла право жить? а что-то про коробки с овощами.

Она мотает головой в понимании, но в непонимании.

— Не за чем? — отвечает с выпросительной интонацией.

— То есть, их должность не включает в себя?.. — он пытается объяснить на руках ношение коробок, и Трин понимает с полуслова.

— Нет, — крупицы правды начинают сыпаться из продырявленного мешка в комнате. — Видимо, она их украла, потому что урожай не выходит за пределы детдома.

— А старая заведующая… которую знала ты. Дороти, — его бросание имен, как звенящих монет под ноги, заставляет дергаться и проговаривать имена по-нормальному в своей голове, без грязи. — Могла знать о краже? Может из-за этого они…

…спорили на записи с камеры, которую мы смотрели в полицейском участке. Ссора за минуты до смерти явно сыграла свою роль. Единственное, из-за чего могла разозлиться Дороти, это если бы это что-то мешало жить детям, а кража урожая мешала напрямую.

— Да, они могли спорить об этом. Но почему…

Слова не произносятся, потому что осознание так и не накрыло (осознание — холодное колючее одеяло), оплата у психолога не прошла, и вам снова нужно вспоминать про смерть номер один, два, три…

— Почему она подожгла себя на плите?

— Боже, не говори так, — не выдерживает и выставляет руки перед собой, как барьер между ней и смертью знакомых, который не поможет. Это же Дороти Энкинс — единственная, при ком Трин когда-то могла есть.

Их нормальный разговор, ну или хотя бы видимость нормального разговора заканчивается сейчас.

Сэму не требуется разрешение, чтобы сказать слово смерть. Бу, смерть, они мертвы, Гитлер, Воландеморт: какие еще есть запрещенные слова? Потому что для Сэма это уже выигранная партия, просто звук, жужжание комара, которого он прихлопнет. Ему психолог не нужен, ведь ему нечего лечить. Скорее всего, на сеансе он бы был тем, кто разобрал бы психолога по деталькам и собрал иначе, так, как ему надо, просто потому что он может, просто потому что у него нет души, чтобы понять, когда кому-то больно. Он оперирует фактами, оперирует голыми руками без скальпелей, чтобы почувствовать на своей коже, как быстро бьется ее сердце, а оно у нее билось болезненно быстро, ему даже вскрывать не надо. Можно просто посмотреть. И он, конечно, смотрит.

Она разобрана, а он еще не начал.

— Если я правильно слышал твое излияние чувств на улице, ты, вроде, хочешь правду?

Он обвинял ее в разговорах с Дином как старший брат, который винил младшего за то, что тот побежал жаловаться маме, мы все взрослые люди, Трин, давай без мам, пап, динов.

Как же бесило это состояние рядом с ним. Словно сейчас стошнит. Или ноги откажут. Дышала она, как загнанная лошадь и молчала. Щеки горели красным, но в общежитии сквозняк. Даже ладони вспотели.

Никакой барьер ей не поможет спрятаться, даже Дин, которого хотелось позвать, но которому нечего будет сказать: твой брат, Сэм, он, он, он (захлебываясь)… он разговаривает со мной, поможешь? Так что Трин некому жаловаться, да и не на что, потому что на поверхности — он ее несколько раз спас (но на глубине, ты душишь меня и не даешь всплыть) и несколько раз заговорил с ней. То, что не видно остальным, не видно даже самой Тринити, как инородное существо, которое жило и развивалось внутри.

Но как бы он умело не копался в ее внутренностях, он всего лишь задавал вопрос.

— Да, хочу правду, — она как бы плюется таким же ядом в ответ (заражение распространилось). Уже спорила. Не хватало только добавить да, и что? но она, конечно, не добавит.

— Так выборочной правды не будет. Если заведующая висит на люстре в комнате, то, к сожалению, она мертва. Хочешь ты это знать или нет, — он говорит то, что она и так дорисовала в своей голове, но она все равно открывает рот. Потому что его к сожалению выдумано, сказано саркастичным тоном, ему на самом деле не жаль. Ему жаль, что ему не довелось устроить допрос с пристрастием. К сожалению, источник информации повис на веревке (опять самоубийство) и теперь придется разбирать его вещи, чтобы узнать хоть что-то. Очень жаль. К сожалению. Эх, как жаль. — Если Мэддисоны утонули, держась за руки…

— Держась за руки? Я не говорила это.

Он снова бросается знакомым именем, пугая Тринити, как фильм ужасов. Как внезапно захлопнувшаяся дверь, еще одна, еще одна и еще одна — пока она не останется стоять одна в темном кругу и не будет пытаться разглядеть его. Он знал все имена и имел ключи ко всем дверям, и она снова ждет, когда же он воткнет ключ ей в голову. Но там нечего смотреть, Трин, у тебя все написано на лице, можно даже не включать свет.

Откуда он мог знать то, чего она не говорила?

— «Вышли утром, держась за руки, как зачарованные…» не сложно прочесть в полицейском заключении, — разбрасывается хрусталем, а Трин хочется подбежать и поймать каждое слово, которое и так вырезано на черепе и которое она бережет даже от себя. Воспоминания, которые она не помнит, но которые хранятся на пыльной полке. Он берет их без спроса и звенит ими, как будто привлекал внимание щенка. — Твоя ценная информация, Трин, которую ты достала из глубины души, — слово душа из его уст звучит, как черный юмор, — просто документ. Его можно прочитать.

И он читает. Читал. Неизвестно, сколько всего он мог прочитать до встречи с ней на кухне. Неизвестно, сколько он прочитал сейчас, когда стоит напротив, в свете мигающей лампы (вспышка, он есть, вспышка, он все еще есть). Глаза — как обычно ничего. Надменные. Губы — сомкнуты в ожидании. Его тело выглядело тяжелым, но за счет безразличия — легким, и оттого он мог подлететь в любую секунду чтобы захлопнуть в мышеловке. Он бы мог поймать ее в любой ловушке, не оставляя даже сыра, ведь она все равно поведется на Трин, хочешь расскажу о тебе?

Они стоят в двух метрах. Тишина и расстояние между ними являлось временным барьером. Они друг напротив друга всегда выглядели зловеще, всегда, словно вот-вот будет свисток и им придется загрызть друг друга до смерти, и, конечно же, Трин бы не сдвинулась с места. Если придется умирать, то, пожалуйста, быстрее и пожалуйста, не смотри в глаза со словами «я же тебе говорил».

У Сэма вибрирует телефон, и он становится очередным барьером между ними. Более надежный, чем расстояние, потому что он отвлекается и мгновенно прикладывает телефон к уху.

Его брови сводятся к носу.

— Копы? — спрашивает громко и недоуменно Сэм, словно едва мог расслышать говорящего по ту сторону. — Дин, что? Где они? — Дин видимо прятался за Импалой и шептал слова в руку (так и было), потому что веки и лоб Сэма напряглись. Взгляд сначала фокусируется в одной точке, чтобы расслышать Дина правильно, но затем он смещается за спину Трин. Инстинктивно — она оборачивается. Двое в полицейской форме осматривали приемную. — Перезвоню, — говорит на глухое неразборчивое бормотание в трубку.

И Трин не думала, что когда-нибудь посмотрит на Сэма в ужасе, но не в ужасе от него. Она никогда не простит себе свои глаза, которыми она смотрела: как на спасательный круг (помоги, не топи меня, спаси), как на рыцаря на белом (вряд ли) коне, скорее как на потерянного ПЯТОГО всадника Апокалипсиса: Голод, Чума, Война, Смерть, Сэм Винчестер... как на нас, как на одно целое, и которым нужно одно — бежать.

Сэм стоит на месте, не дыша. Трин зеркалит (вообще случайно, но сейчас — специально). Стоит напротив и смотрит на него, пока он смотрел ей через плечо и следил за движениями полицейских.

Он начинает идти в сторону приемной и молча говорит идти за ним.

Кто знает, зачем они здесь? За ними или о повесившейся заведующей уже известно? Уже кто-то заявил? Непонятно, ведь они сворачивают в другой коридор, левый, который Сэму и Тринити было видно через приемную. Шли полицейские неуверенно и осматривали каждую дверь, словно не знали, которая им нужна. Все-таки они пришли по звонку, а не по зову сердца за сбежавшими.

Но зачем рисковать и светиться?

Надеяться, что они не узнают их лица?

Очередная поездка за решетку убьет кого-нибудь еще, о ком Винчестеры еще не знали. Поэтому Сэм с Тринити шагали быстро (Трин пряталась за его спиной). Под общей угрозой мы становились чем-то вроде похожими на НЕ врагов, и это раздражало, как шерстяной свитер на голом теле.

Полицейские разворачиваются с конца левого коридора и идут обратно в приемную, а дальше, видимо в их коридор, из которого они еще не вышли. Сэм останавливается и разворачивается.

— Не сопротивляйся.

Что бы это не значило — она будет сопротивляться.

Да, она думала, что в бою с ним поднимет белый флаг, так и не начав, но на деле ей хочется бороться с такой наглостью. Ведь он сказал и не дал ей сказать ни слова, ни одного вдоха не оставил, отключил кислородные трубки, не оставил ни одного возражения по типу да что же это все значит, ты либо делаешь, либо не делаешь, если ты нарисовал красную точку мне на лбу, так стреляй быстрее, а не улыбайся в лицо, сколько можно этих детских игр в детективов, в коллег, в друзей, в почти полу недо…

Ничего из этого не сказано, потому что он украл ее кислород. Много чего украл, на самом деле (например, жизнь), но отсутствие кислорода — последняя капля в озере, в котором она точно утонет в одиночестве. Он врезается в ее губы своими и припечатывает к стене. Снова ее затылок и лопатки начинают ныть от не заживших ран после школьных шкафчиков. У нее что, написано на спине прибейте меня к твердой поверхности? Успевает только недовольно промычать и затихнуть, потому что маленькие удары электричества разбегались от губ по телу и прямиком в горло. Ее должно стошнить от переизбытка его кожи, которой он касался всего лишь через одежду, но этого достаточно, чтобы представить.

Он больше не угрожал ножом — просто руками (так достаточно страшно, спасибо). Он не устраивал экзамен, где за каждый неправильный ответ — еще один болевой вопрос, он просто молчал. Можно сказать — идеальное их состояние разрушительное, потому что сказанные и несказанные слова сыпались в голове, как сыпались по ощущениям ее конечности, которые вот-вот атрофируются под давлением его рук.

Немыслимо. Невыносимо. Они не дрались, но она бы с радостью сдалась.

Но ты не подумай, Трин, ничего не личного, даже не надейся, я такую программу не устанавливал, полицейские пройдут мимо и не заметят наших лиц, а мы уйдем отсюда свободными, разве цель не одна, что за самоубийственный настрой, ты что, хочешь стать следующей в цепочке домино?

Он снова вжимал свое колено в ее бедро, чтобы она не сопротивлялась, хоть он и приказал ей не сопротивляться. Но что поделать, Сэм, это рефлекс на побег от тебя, сказала бы я ничего личного, но блин, как же лично и никакого бизнеса, я же сейчас задохнусь. Обе руки держит на ее шее и делает вид, что не будет душить. Она отворачивается и ему приходиться сжать ее челюсть (до побеления), чтобы вернуть к нему и зафиксировать на месте. Строил из себя нормального, ага, так она и поверила. Он целовался нормально и романтично, и, она уверена, мысленно он уже смеялся (опять поверила). Его руки хотелось скинуть, и тогда бы началась драка, но ее руки висели где-то там внизу, и Трин не могла их контролировать. Яда, которым он кормил ее с первого дня знакомства — недостаточно. Не привыкла. Парализовало.

Он целует, и это ничего не значит. Он трогает шею (непонятно, кто выиграет соревнование по холодной коже), и в эти касания не вложено ничего. Он ел, потому что так делали нормальные люди. Он лежал с закрытыми глазами, потому что иначе — Дин не мог уснуть. Он иногда для видимости отдыхал и смотрел телевизор, но на самом деле его мысли проигрываются одной бесконечно бегущей строкой. Он трахается, потому что иногда хочется. Он целует, потому что девушки просят и это прелюдия.

Они сталкиваются лицами с Тринити для работы. И это ничего не значит.

Кого-то заставлять он не будет.

Он и сейчас не заставлял, это просто бизнес, вынужденная мера, они под прикрытием, называйте как хотите. Конечно, в каждом его рабочем решении пряталась маленькая, незаметная выгода. Он попробовал ее запах, подмечал ее уворачивания, чувствовал долбежку сердца даже на своей груди и все это нахально запоминал. Прятал карты в рукава, чтобы в нестабильной обстановке достать туза и сказать кого ты обманываешь, ты же мне отвечала?

Ей бы хотелось не так очевидно трястись в его руках, но ему приходится ее сдерживать. Она буквально признается во всем, так и не получив права голоса.

Его губы на вкус как капли дождя. Ничего. Его кожа пахла железом, а волосы сырым асфальтом. Ничем. Его дыхание северный ветер, от него хочется укрыться. Он как вкусная еда, которую ты не чувствуешь на кончике языка, потому что болеешь. О, она болела. Ее температурило вот уже минуту, две? Ей жаль, что впредь ему не получится соврать о том, что она не боится его или ее сердце не стучит так громко, потому что он слышал и ощущал все. И как же обидно! Он сделал это под предлогом спасения их двоих, и снова нельзя пожаловаться, ведь он выбрал единственно верное решение — спрятаться в поцелуе (и оно снова стоит Тринити жизни, а ведь она не кошка).

Она не отвечала, но он настаивал (для правдоподобности, конечно). Движения иногда замирали, словно он мог прошипеть подыграй, ебанное дерево, не могу же и дышать вместо тебя. И она слабо отвечает и одновременно ворочает головой, думая, что не простит себя. Еще одна вина в копилку.

Как простить себя за взаимно по отношению к Сэму, который устроил кровавый футбол в Стэнфорде? Рвал глотку Мэтт, но Трин кажется, что единственный вампир — это Сэм. Единственный, кого надо было лечить, а теперь уже поздно, теперь пациент кто угодно, но не он.

Не знаю, прокусила ли я губы (твоимои) или это слезы (только мои), но между нами чья-то смерть (наконец-то, моя?).

И на его и моих губах теперь их кровь.

Кровь Оливера и Мэтта на его руках, на его языке (он иногда врезался в ее язык), на его губах, и теперь это общее ДНК. Теперь я ты смерть, какая разница? Ты же знаешь, где-то есть параллельная вселенная и параллельный ад, в котором мы сгораем в одном котле. Теперь яд не в крови, а сама кровь на вкус как бензин, и уже не отличить, где начинается хорошая отравленная Тринити, а где та, которая всегда была плохой. Разве ты не фантазировала об их смертях, но когда их убил я, ты осуждаешь? Разве не выборочная правда, Трин, м? Не двойные стандарты? Я же сказал, так не бывает. Ты либо отрицаешь меня, либо, посмотри на себя, впитываешь.

Убегать, но отвечать на поцелуй не получится. Нечестно.

Сэму приходится поддерживать Тринити обеими руками, чтобы она не съехала вниз по стене от бессилия. Полицейские проходят мимо, кинув один осудительный взгляд на парочку. Через десяток закрытых дверей их ждали одна приоткрытая и очередная бессонная ночь в заполнении документов.

Сэм отпускает ее губы и отстраняется, отпуская шею в последнюю очередь. Смотрит в ее закрытые глаза и приоткрытый рот, которым она хватала воздух, потому что знала, насколько он близко и как он будет смотреть, чтобы усмехнуться. Ей не хотелось слышать больше ни одной насмешливой интонации, с которой он говорил про смерть.

— Видишь, никто не умер, — шепчет, но знает, что лжет. Он знал, кто умер.

И он снова говорит насмешливой интонацией про смерть. Она еще больше закрывает свои закрытые глаза, но через секунду, рука дьявола тянет на выход.