Часть 9.2. Озеро в окне (1/2)
I hate it here so I will go to
secret gardens in my mind
People need a key to get to
The only one is mine
Taylor Swift — I Hate It Here
Они сидели, как после отвратительного родительского собрания.
А кто принес плохие оценки еще предстоит выяснить.
Кто злился на кого? Все на всех бы был оптимальным ответом.
Тринити больше не врала. Винчестеры знали все, что должны были. На экране ноутбука открыто не менее десяти вкладок с вырезками из газет, музеев, википедией. На кровати разложены открытые книги, чаще всего открытые на той странице, где изображена какая-нибудь черная клякса (Винчестеры давали им имена), а Тринити не могла даже взглянуть в их сторону. Сумасшедший дом разрастался.
Все втроем сидели на стульях в разных точках комнаты и рисовали неправильный, неровный, кривой треугольник.
Сэм сидел за ноутбуком за обеденным столом. От него не исходило звуков, кроме редкого постукивания клавиш (даже вздыхал раз в десять минут, что ему несвойственно, и с прищуром продолжал читать). Дин сидел на стуле у единственного окна в номере, держа в одной руке книгу, а другую облокотив на подоконник и подперев висок кулаком. Тринити сидела с коленями на кровати, спиной к стене. Среди монстров. То есть, книг, книг. И смотрела на них, словно они вот-вот начнут кусаться. Если, конечно, засмотреться на них слишком долго и недоверчиво.
Но спустя час они к ней привыкают. То есть она, она привыкает к книгам. Ей становится почти комфортно и тепло, она почти не отличает книги от покрывала, и косые взгляды сменяются осторожным, бесшумным перелистыванием страниц, чтобы не мешать рабочему процессу. После каждого перелистывания следовал один резкий взгляд на Винчестеров; проверяла, не нарушила ли она чью-то умную мысль.
Но умных мыслей там не было. Только неутешительные вздыхания и точно такое же листание вкладок и страниц.
Пару раз Дин разговаривал с неким Бобби. Он перечислял ему разные латинские имена, которые Дин записывал, но через несколько прочитанных страниц и перекинутых фраз с братом он перезванивал и говорил «диктуй дальше». Братья несколько раз перебирали версию с мстительным полтергейстом, который однажды самоубился, а теперь вынуждает остальных, но никакой связи, кроме местоположения нет. Первых жертв пять. Они все призраки? Или на самом деле единственный призрак это Тринити, это бы все объяснило…
Трин не может думать об этом, ей будут сниться кошмары.
Она возвращает взгляд к единственной книге рядом с ней, которая разрешила ее коснуться, и касается ее еще раз. Взгляд бегал по странным описаниям и странным очертаниям существа. Она словно листала детскую, с тонной черного юмора, раскраску. Она видела такие раскраски у детей, в основном у Майкла, который плохо отличал цвета и просил помощи у Тринити.
Но она не разукрашивает. Не рисует.
Она не отличит зеленый от красного, потому что у Трин вместо розовых очков — серые. И ее всегда злили разноцветные карандаши. Если у нее не было настроения, на просьбу Майкла она могла отреагировать агрессивно: взять черный карандаш и перечеркнуть до дыр льва, которого он пытался наполнить красками. Он бы заплакал, потому что любил Тринити (не льва), но Тринити этого никогда не понимала, потому что не любила. И в этом ежедневном круговороте непонимания и метания между «поймите меня» и «отойдите подальше», она все равно приходила в его комнату вечером, и они начинали новую раскраску. Она, сама того не замечая, извинялась, а мальчик ее прощал и изо дня в день просил от нее времени. Внимания.
Он бежал выгуливать с ней скот быстрее, чем бежал в объятия к родителям, и кто знает… может дело никогда не было в родственных связях? Может, не важно, что у Майкла были его настоящие родители, ведь он добровольно бежал от них навстречу ненастоящей сестре, на подсознании чувствуя то, что уже сознательно чувствовала взрослая Тринити. Ну, или насколько можно было быть взрослой в шестнадцать.
Родители ей не нравились, но она хотела нравится им. Хоть кому-то, пожалуйста?
Очередная возникшая черная клякса на странице напоминает ее жизнь. Ни одна раскраска так и не была да конца раскрашена, а перечеркнутые в порыве необузданного детского разочарования монстры теперь жили на страницах каких-то волшебных книг. Напоминали о мертвых детях и смеялись над ней. Спрашивали, не жаль ли тебе, что единственное, что продолжило жить из детства — твои неверные решения? Слезы маленького мальчика, которого ты так и не обняла напоследок? Ощутимые последствия есть только у плохого, а хорошее… оно как пыльца, которую можно мимолетом унюхать в воздухе, но через секунду ее уже нет.
Теперь сиди и читай книжки. Раскрашивай сама. Хорошо, что ничего, кроме черного, не понадобится. Хорошо, что монстры уже раскрашены (как будто ею), но страницы нельзя вырвать, смять и бросить в урну, потому что эти книги, видите ли, священные, семейные, и все это — не развлечение. Не страшилка на ночь.
— Тринити, — звучит как гром после целого часа тишины. — Напомни, куда родители звонили за день до? — спрашивает Дин на выдохе, едва держа глаза открытыми после несколько часов чтения под палящим солнцем. Он не говорит «твои родители», потому что они не родные, а, видимо, звания «твои» так и не заслужили.
— В местный центр защиты детей.
— И просили?
— Просили увеличить зарплату, чтобы покупать детям еду, потому что урожая на ферме не хватало.
— Но при этом они сами отравляли землю кислотой, чтобы получить компенсацию?
— Да, — Трин повторила эту проработанную схему уже пару раз, но Дин продолжал цепляться за нее, словно она была прошита невидимыми нитями. Словно где-то зарыт тот самый алмаз, который ищут уже несколько часов. Или Дину жутко не нравилась история про родителей, которые намеренно лишали детей еды ради денег, и он хотел послушать еще раз и еще раз, чтобы убедиться в том, что это не звуковая галлюцинация. И такие родители существуют.
Плохие родители были всегда, родные или нет, и челюсть Дина недовольно двинулась в сторону от мысли, что даже с приемными родителями Трин не повезло. Какая-то бесконечная ебанная черная полоса. А что с настоящими? он посмотрел ей в глаза, но так и не спросил.
О настоящих родных спрашивать не принято, если человек сам не заговорит. Некрасиво, вдруг там кровоточит? Вот, посмотрите, разве Сэм и Дин говорили про отца? Даже если спросят, они просто коротко улыбнутся и скажут «был хорошим человеком, кстати, какая еда в местных забегаловках?», чтобы не рушить хлипкий карточный домик (моральное состояние).
— Когда у них… родилась эта замечательная идея? — Дин криво, прищуриваясь, улыбается (он бы лично прибил к стене и маму, и папу, которые в идеальных условиях нашли способ испортить жизнь детям).
Размышление об ответах не занимает так много времени, как обычно. Трин сама себе не веря отвечает скорострельно, как на экзамене, к которому не готовилась, но в памяти ответы всплывали (надеется, не из озера), всплывали, всплывали…
— Когда умерла бабушка, мама начала ходить в церковь.
Что-то новое заставляет Дина свести брови и подобрать следующий вопрос.
— В местную, католическую?
— Нет, в какую-то странную. Поэтому она и начала искать больше денег, чтобы пройти посвящение. И чтобы повышать свой уровень сознания.
Сэм отрывает напряженный взгляд от экрана и перестает печатать.
Пальцы замирают над клавиатурой. Неизвестно, что его удивляет больше: всплывшие сведения о семейке Аддамс или легкость, с которой Тринити выдает правду.
Слишком много новой информации, которую Винчестеры узнали за несколько минут повторного общения с Тринити. Конечно, Тринити не связывала «церковь» и день утопления, но зато любая странность привлекала охотников и горела, буквально светилась красным. Им легко заметить иголку в стоге сена, ведь они купаются в них ежедневно.
— То есть, секта, — проговаривает в заключение автоматический голос из википедии (Сэм). Он смещает взгляд к Дину, подтверждая его догадки. Дин лишь несколько раз неосознанно кивает, внимательно рассматривая детективную стену в своей голове и не видя ничего. — Секта тянула из нее деньги за повышение статуса, и они начали искать их в центре защиты детей.
— Подожди-подожди, и никто не заметил, что мама вела себя странно? — вмешивается Дин, уже отложив книгу на подоконник.
— Она начала водить с собой папу. Они делали для детей все, что положено, не вызывая подозрений, — рассказывала Трин, практически не двигаясь на кровати. История придавливала своим весом. — Они были либо в церкви, либо дома с детьми. Постоянно заставляли их перерабатывать на ферме. Покупали воск, делали свечи. Могли часами петь песни. Перестали есть мясо. За ужином брались за руки и говорили что-то на латыни.
— На латыни? — возмущается Дин со скоростью света. — Что они говорили на латыни?
— Я не помню. Я обычно ела у озера.
Ироничная картина, ее бы с радостью кто-нибудь нарисовал… вид из окна на озеро, у которого сидела девочка с тарелкой.
О тебе ничего неизвестно, где ты родилась, город, штат, ты не местная, где ты была все это время, Тринити? Походу ты была в Лонгмонте, но где ты была? И если сейчас они знали достаточно, то этого все равно вдруг становится недостаточно, потому что там, где она была — ее там не было. Как гребанный призрак, который не может взаимодействовать с реальным миром. Когда же она умерла? Она бы не вспомнила. Видимо, свою смерть она тоже пропустила, потому что на похоронах бы присутствовали люди, а их видеть, конечно же, не хочется.
— Что еще, Трин?
Градус вопросов накалялся, а взгляды прибивали намертво к стене, на которую она и так облокачивалась. Ведь иголка есть, они точно поняли, что есть, но теперь надо найти, перебрать каждую соломинку, это кажется утомляюще долгим… Но Трин, все зависит от тебя, Трин, ты хотела правду, скажи правду первая, Трин, голоса в ее голове звенят ее именем и ее голосом, как бесячим колокольчиком и, чтобы перестать слышать свое имя — ей надо заговорить.
— Они рисовали знаки на свечах.
— Знаки? — тут же нападает Дин, но он уже не мог иначе, он сидел на крае стула, готовый подлететь к Трин и… ничего не сделать, ведь заставить ее вспомнить какие-то каракули, которые она и не пыталась запомнить, он физически не в состоянии. Но ему хотелось умолять. И, конечно, Трин хочется вспомнить какие. Она устремляет роботизированный взгляд в белую стену, в прошлое, и копается там, где не хотела копаться (ей явно суждено было приехать сюда, чтобы перекапывать могилы и случайно найти свою).
Она ищет. Взгляд прыгал из одной точку в ближайшую другую, соединяя один день с другим, одну свечку с другой, одну холодную слезу с горячей каплей воска, и пытается вспомнить ситуации, при которых она могла бы увидеть свечи.
Она лепила их, как просили родители и пачкала одежду в пчелином воске (они горели дольше обычных), но знаки мама рисовала сама, на заключающем этапе, потому что одновременно проводила обряд и читала что-то на латыни…
Трин всегда бежала от свечей и от латинской ереси, как от любых других указаний родителей, часто пытаясь увести Майкла или Джулию со собой. Они младше, они ей доверяли, и их легко можно было оторвать от утомляющей работы заманчивым предложением побегать по кукурузному полю. Эстер никогда не сбегала.
Она хотела быть хорошим приемным ребенком. Хотела заслужить удочерения, каждый день отзеркаливая поведение мамы и намывая ей ноги по вечерам, но так и не получив повышения в карьерной лестнице. Поэтому она ненавидела не родную, даже не старающуюся Тринити. Не сестра, не подруга, а просто пыль, которую Эстер иногда стирала («съебись из ванной комнаты, Трин»). Трин с радостью съебывала и цепляла с собой родных детей. Они сбегали, вдыхали свежий воздух, слушали сказки Трин «я заберу вас с собой», но забирали их всегда родители.
Кукурузные початки оставались ее единственными верными друзьями. Ну, и коровы. Но они тоже не терпели ее присутствие слишком долго.
Один побег всегда равнялся одной неделе безостановочной работы над свечами под присмотром родителей. В слезах, в соплях и иногда, рядом с Тринити, которая брала на себя часть работы, чтобы Майкл с Джулией не плакали и не обмазывались еще больше пчелиным воском.
Прошла проклятая минута, в которой Трин не моргала, заставляя глаза краснеть и слезиться. В том месте, которое она прожигала, должна была образоваться дымящаяся дыра. Но дымящаяся дыра внутри.
— Можно бумагу и ручку? — поднимает она взгляд к Дину, который все это время остерегался ее молчания, но коротко выдохнул, когда она сказала что-то нормальное, человеческое, а не загадала им еще один ребус повышенной сложности. Дин кивает Сэму и показывает на сумку, которая стояла на кухонном гарнитуре.
Трин нехотя переводит взгляд к Сэму, который начинает рыться в сумке. И ей точно нужно подойти к столу, потому что писать на кровати она не будет. Логично. Нужно выполнить логичное действие, положить бумагу на стол и чиркать по ней ручкой. Стол удобный, но колючий сквозняк около него — нет. Ноги с недоверием и нежеланием опускаются на пол и шагают к столу, за которым сидел Сэм.
Но он больше не сидит. Он достает из сумки Дина тетрадь и ручку, а Трин смотрит на них, как на несовместимые между собой тостер и ботинок. Что мне с ними делать, я же не могу испечь ботинок в тостере?
Ее шаги вдруг стали чересчур медлительные и неестественные, и она ловит себя на противоречии. Осознает. Быстро выхватывает тетрадь одной рукой, а затем ручку другой, но случайно касается пальцев Сэма и отдергивает руку. Обжигает, как самый холодный лед. Он касается ее не нарочно, но я обжигаюсь, как об горячую плиту и реагирую неестественно. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел, словно он коснулся чересчур откровенно (но нет же, это просто триггер), но возможно, он даже и не касался ее, но сама мысль! Ручка падает на пол вместе с кристально чистым намерением Тринити помочь в деле. Мысли сбиты с орбит, планеты стукаются, разлетаются, как бильярдные шары на нашем общем поле боя, смешиваются в космической пыли и становится тяжело дышать, пыль разлетается в грудной клетке, и она откашливается порохом, наклоняясь за ручкой… хоть Сэм в этот раз и не стрелял, Трин просто показалось, что он вот-вот выстрелит. У нее кошмары на яву. Ее кошмар — упавшая ручка.
Она поднимает ее за секунду, но это не важно. Она уже упала.
— Прости, — прокашливается и улыбается, непонятно кому. Сэму, тетрадке или ручке? — То есть, спасибо, — показывает ему ручку и тетрадку, так и не посмотрев ему в глаза, типа спасибо за тетрадку с ручкой? А за что тогда просить прощения…
Это длится не больше двадцати секунд, но если кто-то и хотел посмотреть ХОТЬ КОМУ-ТО в глаза, так это Дин. Он застыл в полуобороте и в ожидании рисунка из воспоминаний, но вдруг видит какой-то другой, более идиотский, черный и ненужный рисунок. И он бы с радостью объяснил его себе, но он даже не посмеет. Он предпочтет не понять. Ему проще разбираться в сложных древнегреческих иероглифах (он это ненавидел), чем в болезненном отсутствующем зрительном контакте перед собой.
У кого спрашивать что у вас происходит? Кретин Сэм врет как дышит. Тринити? Твою мать, Тринити тоже…
Знаете этот момент, когда вы не обращаете внимание на человека, пока он не сделает что-нибудь странное, и тогда вы буквально сканируете его под микроскопом? Так теперь Дин уставился на Тринити, неприлично осматривая каждый ее сантиметр. Почти злясь (но не на нее), и он бы ни за что не прервал рабочий процесс с вопросом «что у тебя с губами»? Потому на них была пара свежих царапин, которых не было утром. Точнее даже наедине он бы ничего не спросил у Тринити, потому что он точно знал — она не виновата.
Если уж на то пошло, то ни в чем.
Ни в смертях, ни в плохих родителях, и ни в Сэме.
С Сэмом бы он тоже не разговаривал, но он бы внимательно посмотрел ему в глаза, зная, что не сможет прочитать и что Сэм заранее наденет непонимающие и заботливые глаза (что опять не так, Дин?), но… но он бы все равно посмотрел. Он бы молча смотрел изо дня в день, пока однажды не выдержит и не разобьет его лицо в мясо. Почему? Дин не знал, но был уверен, что где-то в будущем есть день, в котором он разукрасит Сэму лицо во все оттенки красного (он ему в ответ тоже, как в честном бою), и он ждал. Дрессировал и одновременно провоцировал свое терпение.
Трин уже минуту стояла и молилась над пустой страницей в тетради. Она пару раз провела по ней ручкой и продолжила в недоумении смотреть, словно страница сама должна была выжать из себя нужный рисунок, нужный знак, помочь! Не может же всю ответственность взять Тринити.
Она с огорчением поднимает тетрадь и показывает сидящему Дину напротив, наконец-то заставляя его взгляд сконцентрироваться на чем-то материальном.
— Это все? — говорит он при виде нарисованного креста. Точнее, одной вертикальной и одной горизонтальной полоски. — Крест, который есть на каждой странице в каждой книге?
— Я не могу вспомнить, — тяжело выдыхает Тринити, оставляя тетрадку на столе, и отходит от своего очередного провала подальше. Закрывает лицо руками на несколько секунд и проводит пальцами по волосам, успокаивая свое нервное (снова) дыхание. Она уже плохо разбиралась, почему и когда оно сбивалась. Реагировало на Сэмо-радар? Одного касания теперь достаточно, чтобы сойти с ума?
Если она вообще коснулась его, а не подумала, что коснулась, ведь это даже хуже. Потому что теперь каждое почти, недо и даже отсутствие касания забиралось под кожу. Холодом разливалось по венам и щекотало шею, словно отпечатки его пальцев оживали там время от времени и убеждали, что не будут душить, не сегодня, не завтра, может, в другой раз…
Хотелось лечь под одеяло, но она больше не ребенок. Или никогда им не была.
Дин вздыхает так же тяжело и опускает взгляд к скрещенным пальцам. Столько перекрестков и дверей, но пока что — после каждой двери стена.
— Ты знаешь, кому звонить.
Сэм тоже тяжело вздохнул, но хотя бы с умной мыслью. Дина раздражало, что бездушный Сэм постоянно прав. А как он может быть не прав, если у него нет моральных весов в голове? Ему не на что отвлекаться, не на что злиться, не о чем думать по ночам, поэтому нескольких секунд тишины ему достаточно, чтобы подумать правильно. Без истерических колебаний.
Дин мотнул головой и недовольно поджал губы, словно его заставляли надеть колготки и танцевать балет. Он закрывает глаза, оставляет пальцы скрещенными в замке и снова тяжело вздыхает. Стыдно просить о помощи в таких мелочах, но…
— Кас.
И после первого слова ему становится еще более некомфортнее сидеть на стуле. Он прокашливается и продолжает:
— Кас, если ты еще не слишком сильно зазнался на ангельском троне, — продолжает он увереннее, хоть и знал, что ни о каком троне еще не могла идти речь, потому то он и Рафаэль боролись за него каждый день, — не соизволил бы ты спуститься…
— Привет, Дин. Сэм.
Басистый голос ударил ее со спины, и Тринити отскакивает от своего места к кровати, падает на нее обратно, помяв пару книжек. Припечатывается какой-то ангельской силой.
— Боже.
— Спасибо, но нет, — говорит куда-то вдаль.
— Кто ты? — Трин от биения сердца в собственных ушах не расслышала его ответ. Лежала спиной на кровати, приподнятая на локтях, и пыталась отдышаться от внезапного нарисовавшегося человека в плаще.
Он посмотрел на нее сверху вниз, как на противную и неожиданную помеху. На незамолкающий источник звука. Конечно, он не ожидал конфетти из утомляющих вопросов в мотельном номере Винчестеров.
— Я Ангел Господень, — почти презрительно, но все-таки терпеливо и уважительно отвечает он маленькой букашке на кровати, так и не сдвинувшись с места, в котором появился. — А кто ты?
— Кас, это Тринити, — подлетает со стула Дин и практически встает между ними, прерывая накаляющийся зрительный контакт. Кас успел провести все виды сканирования голубыми глазами: на присутствие демона, ангела, какой-нибудь другой твари, да и вообще… проверил наличие недобрых намерений, но до конца ему проверить не суждено. — Тринити будет с нами. Некоторое время. Она друг.
Дин сказал, что не нужны проверки.
И как бы он не доверял первым встречным — он, конечно, доверял Дину. Но смотрит ему в глаза так же пристально, как и Тринити, проверяя теперь у него присутствие демона, ангела, какой-нибудь другой твари…
— Ты знаешь, что у меня нет времени приходить сюда, — произносит Кас в заключение, полностью расценив обстановку как безопасную, но если она безопасная, и Винчестеры спокойно сидят здесь вместе с каким-то, видимо, спасенным человеком, зачем выдергивать его за удочку с небес? Ха, тогда встречный вопрос: зачем он спустился?
У него была свободная минута.
В эту минуту он, конечно, был занят, потому что сидел на скамейке в вишневом саду, используя сон маленькой Мисси, умершей несколько недель назад от лейкемии. Двор в психиатрической больнице Хьюстона его утомил, он провел в бесшумном сне больного Вэнса несколько месяцев и переехал в вишневый сад. В чужой рай он приходит, когда не может договориться с Рафаэлем, то есть, каждый день и каждую минуту. Он размышлял, слушая только пение птиц и наблюдая за девочкой вдалеке, которая еще ничего не подозревая, громко смеялась на качели. Мама с папой раскачивали качель и прятали за улыбками слезы. Это был день, когда они узнали и вернулись домой из больницы. Им было все понятно, но почему-то — самый счастливый день Мисси именно этот.
Ей понятно не было. И это было прекрасно.
Касу нужно было, чтобы не только пели птицы. Они притупляли сознание.
Он смотрел на нерешаемую задачу (раскачивающуюся смеющуюся качель), зная, как она кончится, но каждый день искал способы ее решения: Рафаэль не отступит, но я и не приклонюсь. Всех ангелов не переубедить, потому что моя репутация все равно не самая чистая. Тем более они знают, как часто я бываю внизу, я замечаю их переглядки и перешептывания в облаках. Они думают, что тщательно прячутся в чужих снах, но я слышу, потому что знаю места, где слышно лучше всего (обычно в райском саду Иешуи, в чем-то вечном и нетронутом, или в самом отдаленном и забытом сне какого-нибудь священника, потому что их наверху не очень любили и их сны не забирали). Я знаю, что единственный способ — найти силу, которая бы вынудила Рафаэля покориться мне, но КАС, ТЫ СЛЫШИШЬ, КАС, НЕ СОИЗВОЛИЛ БЫ ТЫ СПУСТИТЬСЯ?
Над его безоблачным небом сотрясается гром, и он открывает глаза, кинув недоверчивый взгляд к небу. Смотрит вперед на девочку, которую нельзя спасти. Но Дина и Сэма можно. Я не могу прятаться от них вечно и раз через раз делать вид, что не могу помочь. Надо спуститься.
Но вдруг его спрашивают, кто он, и ему что, надо носить с собой учебник ангельской терминалогии?
— Мы не знаем, с чем имеем дело, — он отходит обратно к окну, щурится и смотрит на улицу. — Кроули сказал, что крупная шишка, но не совсем по нашей части.
— Кроули дал вам дело? — уточняет Кас и смотрит на обоих Винчестеров, сделав несколько шагов и обогнув кровать, на которой уже в нормальной позе сидела Тринити и с широко раскрытыми глазами наблюдала за сумасшедшим домом. Сэм кивает. — Значит, это важно. Что у вас есть?
— Несколько самоубийств. Люди между собой связанны только местоположением.
— Этим? — спрашивает Кас, прищуриваясь. — Где мы?
— Лонгмонт, Колорадо, — отвечает Сэм со своего стула у обеденного стола. — Мы знаем, что самоубийства начались почти два года назад, с семьи Мэддисонов, — Трин стреляет в Сэма чересчур враждебным взглядом, — которые работали в детдоме.
— И у нас есть лучшая зацепка из всех, которые у нас когда-либо были, — с саркастичной усмешкой Дин усаживается обратно на стул, держась руками за колени. Кас поворачивает голову к нему и ждет. Дин машет рукой в сторону кровати. — Она была их приемным ребенком шесть лет.
Кас внимательно прищуривается сильнее, прежде чем посмотреть в сторону кровати и… той самой звуковой помехи. Несколько секунд он молча задавал вопрос Дину, затем себе, затем повернулся к Тринити, которая не ждала обрушившегося на нее внимания. Раз внимание прилетевшее из ниоткуда, видимо, очень важной персоны, переключается на нее, то и внимание всех переключается на нее. Она в очередной раз становится ошибкой природы. Кем-то, кем не должна являться. Самой бесполезной безделушкой в музее бесполезных безделушек.
Она смотрит на каждого. Сэм?
На Сэма она старалась не смотреть, ведь она смотрела на него достаточно вчера. Нижняя губа до сих щиплет. Но его взгляд не меняется: надменный, сверху, знающий что-то, что не знала Тринити, и что-то, что не знал никто…
Новое нечто? Бежевый плащ? Почти не делающее лишних движений. За все время, что он находится в номере, он сделал лишь четыре шага и два поворота головы, как отлично настроенный механизм, который не растрачивал драгоценную энергию. Робот, но с важным отличием от сами знаете кого: у него встроена функция не причинять людям вред при любых обстоятельствах, как у правильных роботов.
И, блин, Дин.
Он не желал для нее внимания. И он смотрел, постоянно сдерживая отцовскую заботу. Оттого его выражение лица могло показаться недовольным и разочарованным, но он всего лишь хотел доделать работу. Ведь конец работы означал хоть какой никакой отдых. А эта работа… если она высасывает из него кислород, словно дементор за пределами Хогвартса, то что она делает с Тринити? Он спешит, он позвал Каса, он ждет решения проблемы.
— Вы знали, что она связана с первыми жертвами и поэтому взяли ее с собой? — Кас теперь смотрит в глаза Тринити, но спрашивает не у нее. — Потому что она может помочь? — до ужаса логичный вопрос.
— Вообще-то мы должны помочь ей. Мы забрали ее из Стэнфорда и обещали найти вампиров, которые…
— Вы не знали, что она связана с первыми жертвами? Как вы узнали? — Кас не выдерживает и поворачивает голову обратно к Дину.
— Когда приехали сюда. Это совпадение.
Как и все остальное в наших жизнях… не совпадение, а чья-то спланированная акция, Касу ли не знать.
Если Кас всегда выглядит напряженным, то сейчас он напрягся сильнее. Голова поворачивается обратно к Тринити тяжело, со скрипом. Смотрит как бесполезную безделушку, но которая подозрительно выделялась на полке…
— Это не может быть совпадением.
Он медленно подходит к ней, как к неисправному механизму.
Лучше бы она оказалась демоном под прикрытием или падшим ангелом, чем вот это. Это, что он не может сходу угадать. Даже столетия, тысячелетия существования не могут приготовить его к разгадыванию загадок, загаданных чем-то вселенским и бесконечным. Каждый раз он удивляется, словно в первый. Но если в первый раз он восхищался, как планеты выстраивались в идеальную цепочку на идеальном расстоянии друг от друга, чтобы позволить жизни зародиться, как в каком-то в первом медленном танце, который так и не нашел свой конец, потому что музыка («Вальс цветов») до сих пор играет… то в <s>неразборчиводлинноечисло </s>раз он не восхищается, потому что знает, что это значит.
Значит какое-то ангельское письмо прошло мимо его почтового ящика. Какие-то перешептывания были скрыты под утолщенным слоем облаков. Или хуже, когда совпадения являются проделками подвального этажа, куда у него не было вип-пропуска.
Хотя теперь, когда он слишком близко общался с Кроули, пропуск у него был, но лезть не в свои дела нужно осторожно.
Он садится на корточки перед ней и рассматривает, как неживую статую в музее восковых фигур. Как очень интересную картину (она не рисует, но ее — рисуют). Нагло, неприлично и недовольно, но Трин еще не знает, что когда рассматривает Кас, то точно ничего личного. Все люди просто подопытные кролики. Все сюжеты пройдены. Все вы одинаково неинтересны, но бесконечно индивидуальны, как снежинки с разными узорами. И когда какой-то узор чересчур привлекателен, какая-то снежинка приземляется там, где еще лето, Кас не может не посмотреть.
— Ничего, связанное с вами, не может быть случайностью, Дин, — говорит он в лицо Тринити, которая начинала морщить лоб и сводить брови, готовая в любую секунду признаться, что тоже умеет говорить. — Как вы сказали ее нашли? — он оборачивается к Дину, которому даже на секунду стало стыдно, что он не заметил слишком удачного стечения обстоятельств.
— Вампиры решили заглянуть в Стэнфорд, мы поймали их след. Тринити была там.
— Спасли от вампиров?
— Можно и так сказать.
— И дальше Кроули вам поручает дело, в котором она является главным свидетелем?
Дин и Сэм не могли ответить, не могли даже кивнуть от нахлынувшего осознания своей тупости и беспомощности. Они воспринимают его вопрос, как констатацию факта и обвинение. Касу понятно молчание, и он возвращает голову к Тринити, но уже без явного ненавистного недоверия. А Трин словно приняла роль, которую ей подарили, и осталась сидеть неподвижно, двигая только взгляд с одного говорящего лица на другое.
Тишина позволяет Трин в спокойствии посмотреть на Каса, потому что она тоже привыкла к нему, как к книгам. Он был похож на безобидную книгу, которая не желала зла, а только желала поделиться информацией. Она смотрит грустно, утомленно, как бы я сама не знаю, почему еще жива, и если есть идеи, может, поможете?..
Он понимает.
— Не исключено, что кто-то из Мэддисонов стал мстительным призраком. Или все, — приправляет Дин и так пересоленное блюдо и делает его еще более невкусным.
— Неизвестно, кремированы ли они, — добавляет Сэм, как еще одна говорящая книга помимо Каса, но Сэм был противным учебником по квантовой физике. — Или остались в озере.
За каждое произнесенное слово Трин хочется ударить Сэма по лицу, но только сжимает челюсть и отворачивается. Сглатывает злость.
— Вы не знаете? — он поднимается с корточек и выпрямляется.
— Ну, если ты прячешь акваланг под крылья… — не заканчивает шутливое предложение Дин, и через следующее моргание в комнате они остаются снова втроем. Кожу обдал холодный ветерок, словно где-то закрылось окно или проехала машина со звуком хлопанья крыльев. Занавеска подлетела, страницы книг перевернулись. Дин обрывается на середине предложения, застыв. Как и остальные.
Он озадаченно поднимается со стула, будучи убежденным, что Кас тоже шутил. Иначе, как он мог просто исчезнуть?
— Что за сукин… — хотел он сказать Сэму, но страницы книг перелистываются, и их снова накрывает холодный ветер, от которого они на секунду закрывают глаза. Секунды хватает, ведь через секунду Кас стоит посреди комнаты. Дин снова застывает с незаконченной фразой на губах, с недовольным махом рукой.. И никто не прерывает тишину даже дыханием. Относительную тишину, ведь с его плаща и волос стекала вода и падала на паркет, как зарождающиеся капли дождя на крыше, но нет. Он словно простоял под дождем сутки и его надо выжимать над раковиной.
Если он простоит в одной точке еще хотя бы десять минут, соседи из нижнего номера будут долбиться в дверь. Как им объяснять причину потопа? Промокший ангел-котенок?
— Проверил озеро. Это не мстительный призрак.
Не убедительно, чтобы продолжить разговор, как ни в чем не бывало. Дин все еще стоял на месте, сформировав губы в другом предложении, в другом звуке, но он не решался его произносить, ведь вдруг придурок снова исчезнет и вернется уже с двумя петухами в руках с колорадской фермы, убежденный, что они что-то знают…