Часть 5. Три ноль (2/2)
Тринити не могла больше выжидать. Если ей хотелось вырваться раньше, но ступор сводил ей мышцы, то сейчас ступор как рукой ангельской сняло. В нос пробился запах свежей травы. Свобода.
Она разворачивается, спотыкается об раненого в ногу (слышит вырвавшийся стон), отталкивается от грязевой травы руками и бежит несколько метров. Ведущая нога проскальзывает по мокрой траве, и она падает, но поднимается за секунду и бежит рывками, просчитывая шаги, чтобы не упасть. Из-за стены дождя она не слышит пуль. Стреляют в нее или нет. Она не понимает, но предполагает, что стреляют, и поэтому пытается наклониться и спрятать голову. Закрывает голову грязными руками, пачкая волосы и лицо. Вода умывает ее, оставляя темные полосы на щеках. Бежит с жутко неправильной техникой.
На физкультуре учили иначе. А бегать на футбольном поле, если ты не футболист, и подавно запрещено. Что ж, Тринити нарушила все установки. Непригодная одежда для бега, особенно кеды с ровной подошвой могли вызвать у физрука приступ эпилепсии.
Тринити обязательно подумает об этом потом, но сейчас в голове у нее ничего нет, кроме имени «Мэтт». Мэтт и что-то там про раздевалки сказал… Сказал тот, кто уже не жив… Тринити хочется стошнить. Даже боль в коленках, в шее и на виске куда-то испарилась. Единственное, что сильно раздражало, — это колотящее сердце по ребрам.
Тело Тринити ударяется в железную дверь и пробивает ее с первого раза.
Она наконец-то в раздевалках. Закрывает за собой дверь, смотрит на нее несколько секунд, словно она вот-вот рухнет. Бешеный взгляд ловит скамейку. Ногой толкает скамейку к двери и блокирует проход.
Ей осталось пару рывков вперед, прежде чем она остановится.
Она останавливается.
В зоне душевых на плитке неподвижно сидел Мэтт. Никто другой это не мог быть, потому что кудрявые очертания в темноте она узнает из тысячи. Она падает на колени к нему, чтобы потрясти и сказать, что им нужно уходить, но замечает под собой неестественную липкую сырость. Да, душевые, но это не вода. Смотрит в сторону душевых перегородок, из-за которых торчали чьи-то ноги.
Очередной визг и отскок в сторону.
Поднимает перед собой руки. Не надо быть гением, чтобы разглядеть и почувствовать запах железа. Она хватается за живот, готовая тошнить, и оставляет на толстовке отпечатки ладоней. Как в детстве, когда мы окунали руки в краску и оставляли следы на бумаге.
— Это что, охранник Джим… — шепчет она в пустоту, уже панически задыхаясь.
— Тринити, я не смог, — Мэтт оказывается около нее слишком быстро, невероятно быстро, но Трин плохо соображает, чтобы засомневаться в чем-то, кроме своего сознания. Он хватает ее за плечи и припечатывает к шкафчикам.
Что это, Господи. Затылок и лопатки немеют.
— Трин, Трин, Трин, послушай, я не смог, если бы я не выпил его, я бы выпил тебя, — половина лица Мэтта оказывается в серебряном свете, и Трин видит, что кровь не только на полу или на ее руках. Весь его рот, зубы и шея измазаны ею, словно он все-таки окунулся в ведро краски. Мы что, все еще глупые дети? Он плачет, почти рыдает. — Но теперь ты пришла, зачем ты пришла, Трин, — он рыдает сильнее и сжимает ее плечи сильнее. — Я изначально хотел расправиться с Оливером, у нас наконец-то появился шанс, я бы покончил с ним для тебя, — его слова льются из бесконечного источника и путаются, бьются друг об друга. Непонятно кто перед ней открывает кровавый рот и говорит знакомым голосом.
Трин укололо в грудь только имя Оливера, ведь он больше не проблема.
— Но зачем ты пришла, теперь я не могу помочь тебе, ТРИН, — последнее он кричит хрипящим горлом, в котором, кажется, еще бурлила кровь охранника Джима. Невыносимо больно вжимает плечи в шкафчики, продавливая металл внутрь.
Через секунду его лицо оказывается близко.
Он набрасывается на нее с жадным поцелуем, от которого Трин мычит. Помимо губ сталкиваются в схватке их руки: она отталкивала их, била по спине, пока Мэтт хватал и заламывал ее своими или пытался прибить обратно к шкафчику.
Столько шрамов она пережила от универских шкафчиков. Никогда не подумала бы, что самый сильный останется после Мэтта.
На губах он долго не задерживается и опускается к шее. Все-таки поцелуй — это больше про желание первого Мэтта, который был по уши влюблен в Трин, но этот Мэтт захлебывался в море соленой крови. Сложно было уловить момент, когда шея оказалась прокусанной, все его движения были не по-человечески резкими и не оставляли времени ахнуть. Не оставили времени подумать, как же больно затылку и вот бы этот день закончился.
О, ЭТУ боль она чувствует. Слышит мокрые разрывы сухожилий, хруст мяса в зубах и кричит. Как миллион тонких иголок впились в тонкую кожу на шее.
Как же больно. Как электричеством прошибло.
Они не слышат громко хлопающую железную дверь.
Говорят, от шока мозг отключает сознание человека, чтобы тот не мучился.
А Трин мучилась. Вымучивала каждую свою последнюю секунду, прежде чем рухнуть. Непонятно, что было мучительнее: физическая боль или едва ощутимое, растворяющееся во сне осознание происходящего.
Этот день все никак не закончится, но, возможно, завтра я не вспомню.
В эту секунду она должна была, как кукла, повиснуть в его руках, но Мэтт вдруг первый рухнул на плитки. Сначала слетела голова, а затем обезглавленное тело растянулось где-то неподалеку от скамеек. Неважно, видела ли Тринити сцену или нет (все еще отыгрывается опера на немецком), потому что падает она в любом случае. Тринити следующая на очереди: коленки сгибаются и тело неконтролируемо падает на бок.
Наверно, этот день все-таки закончился. Пожалуйста?
Тишина. Где-то в коридоре гудела лампа.
Какой-то кран выпускал по одной капле в минуту. Стучание дождя по крыше затихало и становилось иронично убаюкивающим.
Из разрыва на шее вытекает кровь. Относительно заживший висок снова кровоточит, так как ударился об пол первым. Вся ее одежда мокрая и уже ледяная, как будто она не раздеваясь окунулась в ванну. Джинсы в коричнево-зеленых отметинах, которые стирать будет бесполезно. Помимо красного потопа в душевой, теперь формировалась лужа у шкафчиков. Ох, сколько же звонков придется сделать уборщику утром…
Главное, что день закончился, ведь Тринити его больше не чувствует.
Шаг, шаг. Ботинки скрипят. Рядом с ее телом на корточки садится мужчина.
Если бы она могла бежать, она бы… да кого она обманывает, у нее уже нет сил куда-то бежать, даже если бы была в сознании. Нет сил даже лежать или находиться в осязаемом пространстве. Попросила бы пристрелить, как раненую собаку.
Двумя пальцами он слегка приподнимает голову с пола, чтобы разглядеть рану. Недовольно морщит нос и опускает голову обратно. Вытирает мачете об скамейку и убирает в куртку.
Коротко вздыхает, будто сегодня очередной вторник.
Одну руку кладет девушке под шею, другую под ноги и поднимает, как маленькую поломанную куклу прижимает к себе. Несет. Он не чувствует веса ее тела, перешагивает чьи-то ноги и идет к выходу в коридоры.
Шаги уверенные, словно он знал, где выход.
Паркер, даже если бы очень захотела очнуться, не смогла бы. Ноги были ватные, а голова словно потяжелела раз в двести. Перед ее полуоткрытыми глазами проносятся знакомые кабинеты, коридоры и шкафчики. Одна ее рука болтается в воздухе. Она чувствует именно то, что хотела — отсутствие осязаемости пространства вокруг, ее тело плавно перемещалось сквозь стены, не заставляя саму Трин думать. Чертить путь и давать указания. Ее телу наконец-то тепло, даже так жарко (не лучший симптом), что хотелось снять с себя толстовку и джинсы.
Нет, не хотелось.
Я не знаю.
Фбровец следует через черный выход, через который и пришел сюда. Проходит небольшой двор и лужайку. Трин видит дерево, у которого они обычно сидят с Энди с книжками. Перед глазами всплывают немые картинки, как будто она смотрела телевизор без звука. В голове только писк.
Выйдя через калитку, мужчина тут же открыл дверь машины (видимо, она стояла прямо у выхода) и начал заносить почти безжизненного манекена на кресла. Уложил, согнул немного колени, чтобы дверь звонко хлопнула (девушка не реагирует). Открыл дверь водителя, сел за руль, взял телефон и прислонил к уху.
— Дин, не карауль ее дом. Езжай в мотель, — устремил отсутствующий взгляд вперед, в забор, за которым виднелось футбольное поле. Дождь кончался. Очертания университета обретали ясность, которую Трин лучше не видеть. Она и не видела ничего, кроме размытых, танцующих по кругу кресел. Мужчина оборачивается через плечо, слушая голос в трубке. Тринити лежала в той же позе, в какой он ее оставил. На боку и с вытянутой онемевшей рукой. — У нас проблема.