Если вы то читаете… (1/2)

(я знаю что совсем скоро умру.

с.Чонгук Countdown)

***

Свет в больничной палате, яркий и искусственный, бил в глаза. Роза, сгорбившись над отцовской койкой, перебирала пожелтевшие листы старого письма. Бумага шуршала в пальцах, как сухие листья под ногами – мертвый звук поздней осени, затянувшейся в зиму. Она чувствовала – должна успеть. Узнать правду, пока не стало слишком поздно. Пока отец не ушел туда, откуда не возвращаются, унося с собой все их секреты.

— Это не прощание… это мои… — начала она читать вслух, и её голос предательски дрогнул, сорвавшись на полуслове. «Должно быть, папино… как же долго он его хранил», — пронеслось у неё в голове, и ком подкатил к горлу, сдавливая его до боли. Тяжело сглотнув, она попыталась взять себя в руки, упрямо прогоняя слезы. Бесполезно. Каждая строчка письма, каждая буква словно нашёптывали давно забытые слова, всплывающие комьями воспоминаний.

— Читай, — раздался тихий, надтреснутый хрип, который перешел в мучительный кашель, и Роза видела, как под тонкой кожей дергаются мышцы его шеи. Он вцепился в одеяло, словно пытался удержаться за край жизни, ускользающей сквозь пальцы.

Мужчина не любил кислородную трубку, считая ее унизительной обузой, последним знаком своей беспомощности. Он то и дело пытался сорвать ее, но медсестры были неумолимы.

— Папа? Папа, ты уверен, что хочешь этого? Ты ведь его почти не помнишь…Письму лет тридцать, если не больше. Зачем тебе ворошить прошлое сейчас?

— Прочитай… Прочитай мне, Роза… Прочитай мне его… Тэхёни… — выдохнул он, с трудом разлепляя пересохшие губы.

Его взгляд затуманился, словно он видел что-то, что было недоступно ей, словно сквозь пелену времени проступал чей-то силуэт.

Снова этот Тэхён… Почему отец из всех участников их некогда блистательной группы, вспоминает только о нём? Разве можно помнить лишь одного друга, забывая обо всём остальном? И почему именно Тэхёни, а не Ким Тэхён? Звучит так, по-особенному…

Роза озадачилась, но немного расслабилась, видя, как оживлённо слушал ее отец, страдающий от болезни Альцгеймера уже двадцать долгих лет.

Он редко вспоминал мать, а Кима Тэхёна, одного из самых популярных айдолов двадцатых годов, помнил так живо, словно они расстались только вчера. Роза всегда чувствовала, что между ними что-то было, какая-то недосказанность, тайна, но ни отец, ни их старые друзья никогда не говорили об этом прямо. Только намеки, обрывки фраз, ускользающие взгляды…

— Ну, хорошо… Я начинаю, папа. Это слова из письма:

«Это не прощание… это мои извинения.

Я прошу прощения… за всю ту боль, что вам причинял… За стыд, за неловкость, за все, что вам не нравилось во мне, за все, что гневило и терзало. Я делаю это не из злости на кого-то… а просто пришло осознание… что я не хочу жить… Я больше не хочу искать этот чертов смысл жизни…

— Его больше нет. Смысл моей жизни был ты, Чонгук…» — Роза запнулась, почувствовав, как ком подступает вновь к горлу, обжигая горьким осознанием.

«Это письмо и есть ответы на все мои вопросы?» — пронеслось в голове, словно молния, освещая темные уголки ее души.

Так вот оно что. Они любили друг друга. Но почему же тогда все обернулось совсем не так? Почему отец женился на ее матери? Почему Тэхён не остался с ним?

— Тэхени… ты где, Тэхени? — Он тянул руку вперед, словно пытаясь дотянуться до призрака прошлого. На глазах скопились капли слез, а лицо украсила старческая, тяжелая улыбка, полная тоски и безысходности.

«Он видит его?» — с ужасом подумала Роза, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она сглотнула, стараясь успокоиться, и продолжила читать:

«И мне понадобилось целых шесть лет, чтобы это принять. Я потерял троих… самых дорогих мне людей… и я просто больше не могу… Не смогу пережить еще одну потерю. Я устал задаваться вопросом… почему они уходили не на моих руках… почему я ничего не мог сделать… Почему смотрел я, а не они… В голове постоянно крутятся твои слова, Чонгук…»

Роза замялась, побоявшись читать следующие строчки вслух, храня их лишь в своем сердце, как же так что случилось с его отцом тридцать шесть лет назад?

«Не говори так… Я не умираю… Мне просто больно…». «Я не хочу умирать» Ты просил меня быть рядом… просто обнимать… ничего не говоря.

— Роза это ты?

— Ххм. Да папа я продолжаю:

«Все твердят: «Забудь… не думай об этом»… Но как мне забыть, если я живу там, где ты умолял меня спасти тебя… где мой Чонгуки так хотел жить… где звал меня… И я каждый день вижу твое лицо, слышу твой голос… Когда остаюсь один… схожу с ума… Я вижу и слышу тебя… твой запах… музыку, которую ты включал перед завтраком… Я вижу все это… Но этого нет уже шесть долгих лет.»

— Чонгуки… — повторила Роза тихим шепотом, словно пробуя вкус забытого слова она словно ласкала это имя на языке, ощущая его тепло и нежность. Так он называл ее отца? Чонгуки… Как же это трогательно и… больно.

— Тэхёни… Это правда ты? Тэхён, я так долго ждал… Я ждал, мой дорогой Тэхёни… — услышав до боли любимое и знакомое обращение от одного единственного человека, кто мог звать его так – Чонгуки.

Мужчина казалось очнулся, его взгляд стал более осмысленным, живым. Возможно, это было краткое прозрение, вспышка памяти, но девушка этого не заметила, слишком увлеченная чтением столь трогательного и трагичного письма. Все знали, что люди с выраженной болезнью Альцгеймера умирают внезапно во время одного из таких просветов разума.

«Все вокруг говорят, что нельзя так страдать… Но они – не я… Они не держали твою руку в последний раз… Они не смотрели в твои глаза в последний раз… и не слышали, как ты в последний раз просил жить… как ты отчаянно хотел жить… И теперь… почему живу я, а не ты? Зачем мне эта жизнь? Я никогда не исполню твою мечту, Чонгук… а своих у меня, кажется, и вовсе нет.

Сокджин… У меня остался только он…»

«Дядя Сокджин?» — С удивлением подумала девушка. Их связывала гораздо более долгая и сложная история, чем она могла себе представить.

«Но он меня не любит… Он меня, кажется, презирает… Стыдится меня. Я тону от каждого его слова… Я не могу с ним разговаривать… Я просто не знаю, как с ним разговаривать… Как объяснить ему, что происходит внутри меня… Для него у всех всё плохо… и я не должен выделяться из этой серой массы… Я устал его прощать… Он делает слишком больно… Я больше не понимаю его. Это… конец.»