Часть двадцать первая, в которой Мишка рисует семью (2/2)

Артемий медленно, преувеличенно веско поднял брови.

- Ага, - протянул он, - То есть вам про моё - профессиональный интерес. А мне про ваше - неприлично. Правильно понимаю?

- Именно, - Даниил Осипович улыбнулся и раскрыл сшитые страницы студенческой работы.

Артемий не стал настаивать. Он усмехнулся. Эти словесные дуэли с Данковским растапливали что-то замёрзшее в его груди.

- Ладно, - сдался он, - Ваши тайны при вас. Буду, как вы, собирать по крупицам. Наблюдать. Делать выводы.

- Желаю удачи в столь захватывающем исследовании, - протянул Данковский и послал ему короткий взгляд поверх очков, которые только что нацепил на нос.

- Спасибо, - флегматично кивнул Артемий.

Он допил остывший чай, глядя, как Данковский делает пометки на полях красной ручкой. Артемию вдруг безумно захотелось знать, о чём он думает в такие моменты. Не о студентах и не о прошлом. А прямо сейчас. Это желание - узнать, понять, разгадать - было новым и необъяснимым. Оно было сравнимо с интересом к хорошей, многослойной книге. И самое странное было в том, что Артемий не чувствовал потребности торопить события или выпытывать ответы. Ему нравился сам процесс этого медленного узнавания. Такое с ним случалось впервые.

- Кстати говоря, - вдруг сказал Данковский, не отрываясь от работы, - Завтра вечером у меня не будет студентов. И, если мои источники не врут…

Он кивнул в сторону комнаты, где затихли дети.

- Ваши подопечные тоже куда-то собираются. Полная тишина. Почти утопия. Буду ставить музыку.

Он произнёс это так, будто сообщал прогноз погоды. Но очевидное предложение висело в воздухе. Артемий почувствовал, как по спине пробежал тёплый, приятный озноб предвкушения. Да что с ним, в самом деле?

- Опять про осень и конец всего сущего?

- Будете иронизировать – не приглашу.

Ну интриган? Интриган.

- Да я не иронизирую, - отмахнулся Артемий, - Я предостерегаю. У меня ведь, знаете ли, специфический слух. Могу не ту часть оценить.

- А я вас научу слушать, - с лёгким вызовом заявил Данковский, наконец отложив ручку. Он облокотился на стол, и его взгляд стал внимательным, почти педагогическим.

- Только если я засну - не обижайтесь.

- Я верю в вашу стойкость.

- Ну, раз верите… - Артемий развёл руками в шутливой капитуляции, - Попробую не опозориться. Во сколько начинается этот… сеанс активного восприятия?

- В шесть, - ответил Данковский, снова делая вид, что погружается в работу, - Пунктуальность приветствуется. И, Бурах…

Он на секунду задержал взгляд на нём.

- Приходите просто так. Без ожиданий. Просто послушать.

Это «просто послушать» прозвучало так искренне и просто от Даниила Осиповича, с которым всегда надо было подбирать слова, что Артемий на мгновение растерялся. Он заторможенно кивнул.

- Хорошо. Приду. Просто послушать.

Они погрузились в комфортную тишину. Из-за стенки был слышен телевизор Евдокии Кузьминичны и приглушённые детские разговоры. Артемий на мгновение задумался, потом достал рисунок и осторожно развернул его на столе, сглаживая сгибы ладонью.

- Мишка вот нарисовала. Здесь даже вы есть.

Данковский оторвался от тетради, и его взгляд упал на детскую, но удивительно точную композицию. Его глаза, обычно такие острые, смягчились, а брови чуть приподнялись.

- Надо же. Я удостоен чести.

- А то. Все в сборе.

- Не каждый день попадаешь на полотно великого художника, - Данковский усмехнулся, подперев щёку ладонью. Артемий невольно засмотрелся на него.

Он что-то ещё говорил, скорее всего, что-то умное и смешное про композицию или символику, но Артемий, к своему удивлению, почти не слышал. Он смотрел, как двигаются его губы, как ранняя ниточка седины у висков серебрится в свете. Про себя он отметил, что Данковский, должно быть, самый красивый мужчина, которого он когда-либо встречал. Насколько Артемий вообще мог судить о мужской красоте, конечно.

Вечером Артемий решил заштопать Мишкину кофточку. Спичка устроился рядом, поджав под себя ноги, и наблюдал за его руками. Мишка сидела на полу у их ног, прислонившись спиной к дивану. Она что-то бормотала себе под нос, изрисовывая альбом, который уже опух от её рисунков.

Артемий, закончив один участок, отложил работу и, почти не глядя, потянулся к Спичке.

- Давай гляну.

Тот без возражений приподнял край свитера. Бледный, аккуратный шрам заживал, как надо и выглядел нормально.

- Всё в порядке. Не беспокоит?

- Не-а, - коротко бросил Спичка, опуская свитер.

Артемий кивнул, возвращаясь к штопке, но мысль его уже унеслась в прошлое.

- Кстати, - негромко начал Артемий, продолжая штопать, - Тот… Лиза. Его не видно было? На районе?

Спичка фыркнул, явственно выражая всё своё презрение.

- Его? Да хрен его знает. Наверное, клеем надышался где в подвале и валяется. Или ещё чего хуже нанюхался. Он и раньше-то не очень был. А теперь… - мальчишка пожал плечами, - Теперь он вообще никому не нужен.

Артемий слушал, пропуская нитку сквозь ткань. Это успокаивало. Значит, угроза, по крайней мере, та, конкретная, миновала. В этом жестоком детском мире была своя система сдержек и противовесов, с которой он почти смирился.

- Главное, чтобы ты, - Артемий сделал очередной стежок, не поднимая глаз, - Этим самым клеем не увлёкся.

Спичка фыркнул уже не презрительно, а с оттенком возмущённого достоинства.

- Я? Да ни за что! Это же для лохов. У меня и так дел полно, - пробурчал он, - Ты чё?

- Да ничё, - Артемий взъерошил волосы на его затылке, - Так, проверяю.

Спичка отбился, но беззлобно.

- Тоже мне. Проверяльщик.

- Ну-ну, - Артемий глянул на него шутливо, но сделал строгий голос, - А сигареты? Не балуешься? Глаза-то у тебя честные пока, но я ж врач. Смотрю в оба.

- Да чё ты мне как батя допрос устроил? - выпалил он недовольно.

Слова повисли в тишине, нарушаемой только шуршанием карандаша Мишки. Как батя. Артемий прислушался к себе. В каком-то смысле, в этой комнате, на этом диване, он им и был. Он проверил стежки – ровные, аккуратные, потом снова глянул на мальчишку.

- Как батя, говоришь? - произнёс он нарочито спокойно, - Ну, если батя, тогда батя и спрашивает. Имеет право. Чтобы его пацан дрянью баловался - это позор для бати. Понял?

Спичка молчал, переваривая сказанное. Потом, не глядя на Артемия, буркнул:

- Понял.

- И?

- И… не буду. Я ж сказал.

Мишка, сидевшая на полу, вдруг перестала рисовать. Она подняла голову и посмотрела на них своими тёмными, всевидящими глазами, перевела взгляд с Артемия на Спичку и обратно. Артемий погладил её по голове.

- А теперь всем спать. Завтра вставать рано, а мне… - он на секунду запнулся, вспомнив про шестичасовое «просто послушать», - Мне тоже дела есть. Так что марш умываться.

- Не командуй, - пробормотала Мишка, но встала, закрыв альбом.

Дети потопали в коридор. Артемий остался сидеть на диване, держа в руках заштопанную кофточку. Он прислушался. Из коридора доносились приглушённые голоса, шепот, обрывистые фразы, которые он не мог разобрать. Он встал, разобрал диван, расстелил постель. Переодеваясь в старую футболку, он снова наткнулся на письмо, лежавшее на тумбочке. Взял его, сел на край постели. Он так и не дописал его сегодня, отвлёкшись на Данковского, на детей, на штопку. Но сейчас, в тишине, слова пришли сами. Он взял ручку и дописал в самом конце.

«Питер город тяжёлый. Иногда кажется, что наш городок на Горхоне был другим миром. Звони по общему номеру. Поговорим».