Часть двадцать первая, в которой Мишка рисует семью (1/2)

Евдокия Кузьминична, казалось, помолодела лет на десять. Она стала чаще ходить на рынок, возвращаясь с кульком печенья или пряников. Её вселенная, до этого ограниченная комнатой и телесериалами, вновь обрела смысл в лице двух беспризорных озорников. Артемий, говоря совсем откровенно, питал к ним подобную, если не большую, слабость. Спичка и Мишка теперь часто приходили погреться, поесть, иногда - переночевать на диване Артемия.

У них сложился новый, негласный ритуал. Когда Спичка и Мишка приходили переночевать, Артемий укладывал их спать, а после этого, убедившись, что дети затихли, он выходил на кухню. И почти всегда обнаруживал там Данковского. Тот сидел за столом с чашкой чая или бокалом дешёвого портвейна, разбавляя его тем же чаем, и курил, глядя в окно. Он уже не так часто запирался в своей комнате с музыкой. Теперь они вместо этого говорили. Не долго, не о многом, но говорили. Артемий рассказывал о работе в цеху, иногда – о родном городе. Даниил Осипович слушал, ворчал о глупости своих горемычных студентов, цитировал латынь и вдруг, неожиданно, мог пуститься в рассуждения. Тогда его умный взгляд оживлялся, и такие моменты нравились Артемию больше всего.

Страна, которую Артемий когда-то, пусть и без особого пафоса, но считал своим домом, уже несколько лет напоминала ему пациента в тяжелейшем делирии. Она металась в ознобе пустых прилавков, а из её ран сочился один и тот же гной - всеобщее, глухое «по барабану». По барабану было на прошлое, по барабану - на будущее. Выжить сегодня - вот что было задачей первостепенной. Но здесь, день за днём, в их коммунальной квартире образовывалась странная, несуразная семейная идиллия. Конечно, эта идиллия была состоянием довольно хрупким, но в редкие моменты спокойствия, когда Спичка сидел с учебником у батареи, а Мишка что-то старательно выводила цветным карандашом на обороте квитанции за квартиру в дырявых шерстяных носках, Артемий про себя думал, что не всё так уж и плохо. Не так уж и плохи были концерты соседей сверху, крики пьяных малолеток под окнами и даже нищета. Не так уж и плохо было недоедать, стоять в бесконечных очередях за самым необходимым, стирать одну и ту же рабочую одежду, если здесь, в этих скудных метрах общего пространства, теплилась неуклюжая, хрупкая, но жизнь.

Даниил Осипович относился к этому с характерной для него напускной отстранённостью и брюзжанием. Он мог часами игнорировать детей, уткнувшись в книгу, а потом неожиданно истощить терпение Спички сложным вопросом. Но Мишку он не трогал. Девчонка, казалось, его совсем не боялась, хоть никогда не разговаривала. Иногда она просто садилась на пол у его ног, когда он проверял тетради на кухне, и тихо играла с какой-нибудь пустой баночкой из-под лекарств или со своей любимой куклой. Данковский делал вид, что не замечает, но никогда не прогонял.

Иногда приходили пациенты. После январских праздников они появлялись чаще – временное затишье прервалось новым потоком. Слава о докторе с третьего, которую пустил Спичка и которую подхватили бабки у подъездов, работала надежно, как сарафанное радио. К нему приходили с тем, с чем не шли в государственную поликлинику: с глубокими занозами, с порезами от битого стекла, с вывихнутыми на гололеде конечностями. Артемий всё чинил. Иногда ему ассистировал Данковский, когда был в настроении. После таких визитов на столе в их прихожей иногда появлялась плата: пачки сливочного масла, банки тушенки, бутылки самогона. Деньгами отдавали редко. Их итак не было.

Идиллия эта, однако, имела свой фоновый шум. Это было молчание. Артемий не получал ни звонков, ни записок, ни намёков через Брагу или его людей. После того посещения «Разбитого сердца» и короткой, уклончивой беседы с бандитом, всё словно застыло. Он выполнил просьбу - не лез, ждал. И Артемию начало казаться, что его попросту водят за нос.

Он ловил себя на мысли, что сканирует лица незнакомцев на улице, прислушивается к разговорам в цеху, ждёт подвоха в каждом стуке в дверь. Обещание (скорее, угроза) Браги начало казаться просто дешёвой ложью. Его намеренно держали в неведении, в подвешенном состоянии. Чтобы отвязался. И хуже всего было то, что это работало. Артемий чувствовал, как эта неопределённость точит его изнутри, отравляя даже те редкие моменты покоя. Он приехал сюда за ясностью, за тем, чтобы найти и либо обнять брата, либо похоронить друга. А что в итоге получил?

Может, и нет здесь Грифа? Может, зря он вообще приехал?

Даниил Осипович, с его пронзительной наблюдательностью, разумеется, замечал его состояние. Он ничего не спрашивал, но иногда, встретившись с Артемием взглядом в коридоре, лишь слегка приподнимал бровь. «Ничего?». Артемий в ответ молча качал головой. «Ничего».

Да может и хорошо, что ничего.

Только совестно ему было перед Ларой. Она молчала. Вестей от неё не было по одной простой причине - она не знала, куда писать. А Артемий до сих пор не связался с друзьями и не объяснился. Его рука на листе бумаги замерла над строкой, оставляя кляксу от ручки (подарка Евдокии Кузьминичны «для важных дел». Какие у него здесь могли быть важные дела – вопрос, конечно, интересный). Конверт с маркой лежал рядом, пустой. Он начал писать ей письмо на прошлой неделе, после праздников. Сначала думал, что отправит сразу. Потом отложил до выходных. А теперь просто перечитывал черновик, который теперь сомневался послать.

«Лара, здравствуй. Извини, что долго не писал. В Питере всё…»

И всё. Дальше слова не шли. Что он мог ей рассказать? Что Грифа как будто и не было вовсе? Нет. Ларе, которая осталась там, в застывшем во времени городке на Горхоне, с её тихими, ясными печалями и надеждами, такое писать было нельзя. Она ждала от него весточки, истории, хоть какого-то знака, что их общее прошлое ещё что-то значит. Не этой неопределённости и тишины в несколько месяцев. Он скомкал первую попытку, где пытался описать колючий питерский ветер и слякоть, и начал заново, стараясь писать разборчиво, как учили в школе.

«Лара, здравствуй. У меня всё нормально. Нашёл работу, в цеху. Терпимо. Квартиру снимаю, коммунальная, соседи хорошие. Осваиваюсь понемногу. Как вы там, всё в порядке? Передавай привет Стаху. Не переживай. Как будут новости - напишу. Артемий.»

Он положил ручку и перечитал написанное. Сухо, казённо, будто отчёт о проделанной работе. По-другому он и не умел.

Вдруг он почувствовал лёгкое, но настойчивое потягивание за рукав своего свитера. Опустил взгляд. Рядом стояла Мишка. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас было сосредоточенным, почти строгим. Она не говорила ничего, просто дернула его рукав ещё раз и протянула Артемию листок. На нём, слева направо, выстроились фигуры, нарисованные с разной степенью детализации, но узнаваемо. Все они – Артемий, Спичка, Мишка, Данковский и Евдокия Кузьминична стояли в одну линию, плечом к плечу, внутри прямоугольника, обведённого с нажимом, почти продавившим бумагу. А с самого края листа, уже наполовину срезанная, потому что не хватило места, торчала Сонька - просто ушастый треугольник с хвостом-крючком.

Артемий долго смотрел на рисунок. Сердце в груди сжалось странной, щемящей теплотой.

Тревожные мысли отступили на задний план.

Он медленно опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и взял листок.

- Красиво, - сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, - Это мне?

Мишка не ответила. Она молча наблюдала за его реакцией, её тёмные глаза не мигали. Потом она кивнула, один раз, коротко и решительно, как будто поставила точку.

- Можно я сохраню? - спросил Артемий.

Она снова кивнула, но её тело оставалось напряжённым, собранным, как у дикого зверька, готового в любой момент отпрыгнуть. Мишка вообще говорила нечасто, и слова у неё выходили какими-то странными, будто она переводила их с какого-то своего, внутреннего языка.

- Делай что хочешь. Хочешь - сохрани, не хочешь - не сохрани. Мне совсем не надо, - пробурчала она, глядя куда-то мимо его плеча. Но Артемий уже научился слышать за этим напускным равнодушием.

Он не стал её обнимать, как делал бы с другим ребёнком. Он знал, что она этого не любит. Вместо этого аккуратно сложил листок пополам, а потом ещё раз, превратив в плотный квадратик.

- Спасибо, малыш.

- Пожалуйста, - буркнула Мишка себе под нос, - Совсем я тебя не люблю. Зачем мне тебя любить?

- Знаю-знаю, - Артемий против воли почувствовал, что улыбается. Мишка ничего не сказала, только развернулась и быстро убежала в коридор, мягко шлёпая носками по половицам.

Артемий выпрямился, положив драгоценный, плотно сложенный квадратик в нагрудный карман свитера. Из своей комнаты, почти бесшумно, вышел Даниил Осипович. В руках – привычная скудная стопка студенческих диссертаций, которые он при свете кухонной лампы имел обыкновение проверять. Мишка чуть не столкнула его на проходе, и он проследил за ней любопытным взглядом.

Артемий, ощутив его присутствие, поднял голову.

- Опять ваше многочисленное семейство оккупировало коридор, - беззлобно произнёс Данковский, ставя стопку тетрадей на стол и снимая очки, чтобы протереть их краем свитера, - Никакой тишины, никакого покоя.

- Да вы и без того на нервах, Даниил Осипович, - парировал Артемий, собирая разбросанные по столу черновики, - Может, вам и полезно будет. Развеетесь.

Даниил Осипович фыркнул. Взгляд его, скользнув по Артемию, прилип к кухонному столу, где лежал лист бумаги с незаконченным письмом и пустой конверт.

- Не помешаю? - спросил он вежливо, указывая на письмо подбородком. Но в этой вежливости сквозило любопытство.

Артемий кивнул. Скрывать было бессмысленно и, как ни странно, не хотелось. Он отодвинул листок в сторону, освобождая место для кружки, которую Данковский поставил рядом, садясь на табурет.

- Письмо друзьям, - обозначил он просто. Замялся, почесал висок, - Я уже месяца три как должен был связаться. И не могу. Не знаю, что писать.

Даниил Осипович взглянул на него заинтересованно.

- Сложная задача, - наконец произнёс он, не сводя глаз с неровных строчек на бумаге, - Вы говорили, что ищете здесь кого-то из них. Это как-то связано?

Вопрос был задан на удивление мягко, без обычной иронии. Артемий почувствовал, как невольное напряжение в плечах спадает.

- Да, - коротко кивнул он, - Ищу. И не нахожу. А писать тем, кто остался там… Как сказать, что я здесь, а того, за кем приехал, как будто и нет? Получается, я зря… Ну, вы понимаете.

- Гм.

- Написать, что всё нормально – соврать. Написать, что ничего не вышло – подвести. Смолчать – заставить волноваться. Замкнутый круг.

Даниил Осипович достал из кармана брюк пачку сигарет.

- Напишите правду, но не всю, - сказал он вдруг, - Что вы здесь. Что ищете. Что это сложно и требует времени. Это уже информация. Это снимет тревогу у них и частично - ответственность с вас. Veritas, sed non omnis.

Артемий молчал. В словах соседа была своя, циничная правда.

- Попробую, - сказал Артемий, не ожидав участия. Почесал подбородок, - Спасибо.

- Не за что, - отозвался Данковский. Встретился с ним взглядом, - Мне оставить вас наедине с эпистолярным жанром?

- Сидите. Мне всё равно не хватало компании.

Даниил Осипович кивнул, уселся поудобнее и закурил. Он не уходил, но и не пялился, давая Артемию пространство. Однако время от времени его взгляд, скользя по контуру стола, ненадолго задерживался на соседе. Артемий, почувствовав на себе этот взгляд, поднял глаза. Данковский не отвёл глаз, только слегка приподнял бровь, и в уголке его губ дрогнула та самая, едва заметная ухмылка.

За последние недели Артемий начал замечать за ним такие мелочи. Например, то, как Данковский, погружённый в чтение или проверку работ, мог бессознательно покачивать ногой в такт музыке, звучащей у него в голове. Или как он, в минуты особенно сильного сосредоточения, будто уходил внутрь себя, и взгляд его становился стеклянным. Или вот этот взгляд - тот, что он ловил сейчас. Он был направлен на Артемия, но как будто не на него самого, а на некую идею, мысль, с ним связанную. Будто он знал то, о чём Артемий даже и не догадывался, и молчал. Он всегда сидел с идеально прямой спиной - даже в таком неловком положении, на кухонном табурете. Но при этом стол перед ним (и в его комнате) всегда был зоной творческого хаоса: стопки книг, исписанные листы, пустые чашки, пепельница, переполненная окурками, бутылка дешёвого портвейна, который он разбавлял чаем и пил медленно, будто растягивая удовольствие. От этого коктейля он почти не пьянел, только в глазах появлялся влажный блеск, слова становились чуть язвительнее, а та самая хитрая усмешка появлялась чаще. Данковский как-то раз сказал ему, что это профессиональная деформация – мол, медика сложно напоить до бесчувствия.

Он выпустил струйку дыма и вдруг спросил с той же рассеянной любознательностью.

- Позвольте спросить - а что вы ей, этой Ларе, в конце напишете? «Целую»? «Обнимаю»?

Этот неожиданный вопрос был задан с такой напускной, почти театральной небрежностью, что Артемий сначала не понял - шутка это или нет. Взгляд Данковского был откровенно ироничным, но в уголках глаз, чуть прищуренных от дыма, пряталось живое, ненасытное любопытство. Артемия это вдруг рассмешило. Если этот вечный заговорщик, мастер полунамёков и латинских цитат, хотел выведать что-то про его личную жизнь, то выбрал для этого поистине витиеватый и дурацкий путь.

- Даниил Осипович, - с притворным укором покачал головой Артемий, - Не ожидал от вас такого любопытства к чужим перепискам.

Данковский фыркнул, отводя взгляд к окну, как будто внезапно заинтересовавшись узором на стекле.

- О, простите великодушно. Это не любопытство, а, так сказать, профессиональный интерес к социальным ритуалам провинциального общения. В общем-то, мне решительно всё равно.

Но последняя фраза прозвучала слишком уж поспешно, чтобы быть правдой. Артемий усмехнулся про себя. Нет, не всё равно. И от этой мысли на душе стало как-то тепло и даже немного забавно.

- Да бросьте вы, - сказал он, возвращаясь к письму, - Лара мне как сестра. Всегда была.

- Ясно, - кивнул Данковский, всё ещё изучая узоры на стекле, - Просто стало интересно. Вы человек, что называется, в расцвете сил, живёте один, о прошлом говорите скупо… Любопытство - порок учёного. Не более того.

Говорил он это так, будто оправдывался перед самим собой. Их разговор и вправду напоминал анекдот - два взрослых мужика на кухне, один юлит, как школьник, другой еле сдерживает улыбку.

- Ну а вы сами, Даниил Осипович, - Артемий отложил ручку, сложив локти на стол, - У вас кто-нибудь есть?

Данковский замер на секунду, затем медленно, очень медленно повернул к нему голову.

- Это, позволю себе заметить, Бурах, вопрос из разряда неприличных.