Часть двадцатая, в которой звучит музыка (2/2)

- Наша медицина, как я понимаю, не предусматривает психологической реабилитации для подобных случаев?

- Предусматривает, - хмыкнул Артемий, - «Держись, браток, родина тебя не забудет». И пару рублей на дорогу.

Данковский усмехнулся уголком губ. Это было почти что улыбкой. Он медленно стряхнул пепел в пепельницу из тёмного стекла.

- Да, патриотический долг выполнен, государство может спать спокойно, - протянул он, глядя куда-то поверх головы Артемия, - Между прочим, до сих пор идут споры, что для организма вреднее - война или мирная жизнь в нашей благословенной стране. Психическое здоровье, конечно, в расчёт не берётся. Этого у советского человека в принципе не предусмотрено.

Ох и любил же он завернуть. Артемию вдруг стало просто и спокойно. Несмотря на извечный цинизм Данковского, иногда он действовал на него успокаивающе.

- Ну, если психики нет, то и лечить нечего, - заметил Артемий, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти невесомая ирония.

Данковский наклонил голову, притворно вглядываясь в него.

- М-да. Нет объекта - нет патологии, - он сделал ещё затяжку, и Артемий проследил тонкую линию его сжатых губ.

Ведь даже курил как-то красиво, по-интеллигентному. Длинный палец с сигаретой лежал на краю пепельницы. Дым от неё поднимался тонкой струйкой.

- Мой отец, - внезапно начал Данковский с той же клинической бесстрастностью, - Прошёл всю войну. От Сталинграда до Берлина.

Артемий насторожился, но не перебивал. Говорил Данковский ровно, без дрожи, будто зачитывал историю болезни из картотеки.

- Так что посттравматический синдром, Бурах, я наблюдал в непосредственной близости.

Что-то скользнуло за этими словами Данковского. Что-то почти едкое, тёмное, что-то, от чего Артемию вдруг стало очень не по себе. Ему сразу вспомнилась та неожиданная реакция на прикосновение – там, на кухне, когда Даниил Осипович почувствовал себя неважно, а он просто хотел помочь. И пазл начал медленно и неприятно складываться.

- Значит, понимаете, - заключил Артемий вместо всего остального, делая последний глоток остывшего чая. Сахарный осадок щекотал горло.

- Понимаю механизмы. Понимание и принятие - разные вещи, - отрезал Данковский, резко гася окурок в пепельнице. Движение было нервным, не в его стиле. Он встал и подошёл к окну, за которым лежал засыпанный серым снегом двор. Взял новую пластинку и склонил голову.

Игла коснулась винила, и комната наполнилась тоскливой, спокойной мелодией. Данковский остался у окна, спиной к комнате, скрестив руки на груди. Его силуэт казался вырезанной картинкой на фоне сизого петербургского сумрака, просачивавшегося сквозь замерзшее стекло. Артемий опустил пустую кружку на пол.

- Чайковский что ли? - сказал Артемий скорее себе, чем Данковскому, - Осенняя песня.

Даниил Осипович обернулся, бровь изогнулась в вопросительной дуге. Он не ожидал, что Артемий узнает.

- «Октябрь» из «Времён года». Но да. В просторечии - осенняя песня.

- Вы снова удивляетесь, - Артемий усмехнулся, наблюдая за его выражением лица, - Даниил Осипович, я из провинции, а не из пещеры. У нас тоже было радио.

- И что вы здесь слышите?

- В музыке-то?

- Да.

Артемий вслушался в ноты. Он никогда не умел говорить красивыми словами, да и эта композиция, признаться, не затрагивала в нём тонких струн его души. Скорее, навевала грусть и скуку. Но в тишине комнаты, после недавнего потрясения, эти звуки казались чем-то вроде лекарства и неплохо успокаивали внезапно ожившие воспоминания.

- Если я скажу, вы оскорбитесь.

Данковский фыркнул. В его глазах вновь вспыхнул тот самый хитрый, надменный огонёк.

- Ну так рискните.

Артемий вздохнул, глядя на пластинку. Музыка лилась - аккуратная, печальная. Что он мог про неё сказать?

- Хорошая грусть, - произнёс он наконец.

Данковский медленно моргнул, словно ожидая продолжения. Его бровь осталась приподнятой в этом ожидании. Артемий пожал плечом.

- Всё. Музыка грустная. Спокойная. Не для пляски. Не для марша.

- Позвольте уточнить. Это вся ваша рецензия?

Даниил Осипович выглядел таким искренне удивлённым его скромным ответом, что это было даже забавно. Он, наверное, ожидал совершенно других слов. Или умничал, как обычно. В подтверждение этому, Данковский продолжил.

- Вы… сводите один из пронзительнейших образцов лирического миниатюризма, целую философскую поэму об увядании жизни и памяти…, - произнёс он с немым упрёком.

- Именно. Вы, интеллигенты, иногда ужасно скучные, - перебил Артемий, и в его голосе вновь зазвучал тот самый, едва уловимый подтрунивающий тон, - Вам же простой грусти мало. Вам обязательно надо в неё смерть вселенскую запихнуть. И субстанции. А человек послушает, погрустит о своём – и дальше пошёл.

Данковский вдруг рассмеялся. Коротко, сухо, но искренне. Звук был неожиданным. Артемий поднял на него взгляд.

- Memento mori по-деревенски. Весь мой жизненный труд - науку о преодолении конца - вы сводите к хорошей грусти. Это грандиозно, - Данковский опёрся бедром о стол. Его губы разъехались в улыбке, обнажив ровную линию зубов. Вот уж чего Артемий точно не ожидал увидеть.

Честно говоря, ему это даже шло.

Артемий почувствовал, как сам начинает улыбаться. Ну и ну. Рассмешил-таки этого вечного зануду.

- Ну, не весь ваш труд. А вот эту конкретную музыку - да. Она же про то, что всё проходит. Лето, солнце, листья опадают. Обычная осень. Зачем тут философию разводить?

- Потому что обычная осень и есть величайшая из метафор! - воскликнул Данковский, но уже без прежнего высокомерия, а с азартом спорщика, нашедшего достойного оппонента, - Это вам не просто дождь за окном, это...

- Скука, - перебил Артемий просто, - А её и в обычной жизни достаточно.

Даниил Осипович даже не обиделся. Только послал ему выразительный взгляд.

- Прекрасно. Если осенняя песня - это скука, то что по вашему мнению не скучно?

В его тоне снова зазвучал вызов. Артемий задумался на секунду. Что он действительно слушал? Не по случаю, а потому что хотел. Он, честно говоря, уже не помнил, когда в последний раз вот так слушал музыку. Он никогда не разбирал песни на части, не искал в них смыслы. Они просто были. И либо цепляли, либо нет.

- Не скучно… - он провёл рукой по подбородку, - Когда есть… нерв. Или злость. Или честность.

Данковский прищурился, пальцы постукивали по его собственному колену.

- Чрезвычайно расплывчато. Нерв, злость и честность есть и в «Реквиеме» Моцарта, и в панк-роке, к которому вы, судя по всему, питаете слабость. Будьте точнее. Приведите пример.

- Вот… Высоцкий, например. Цой.

- И в чём их… нерв для вас?

Вспышка паники окончательно отступила, оставив после себя странную, умиротворяющую пустоту. И в этой пустоте Артемий мог просто смотреть на Данковского. Он видел, как свет лампы ложится на высокие скулы, подчёркивает усталую складку у рта. Разговаривать с ним о музыке было как-то странно, но не неприятно. Просто Артемию было тяжело говорить на его языке. Он потянулся за своей кружкой, сделал глоток остывшего сладкого чая.

- Охоту на волков, - сказал он, - Слышали?

Данковский не ответил сразу. Пальцы, только что постукивавшие по колену, замерли. Затем кивнул.

- Разумеется.

- Ну вот, - просто сказал он. Сахарный сироп на дне был уже приторным, - Это оно и есть.

Он умолк, неожиданно осознав, как много только что сказал. Обычно он такого не делал. Не расковыривал. Данковский молчал, глядя куда-то мимо Артемия, в тёмный угол комнаты. Его лицо в полумраке казалось резче, старше. Музыка закончилась, и пластинка, шурша, продолжала вращаться в этой паузе, накручивая тишину.

Данковский медленно повернул голову. Его взгляд, скользнув по лицу Артемия, задержался. И Артемий, в свою очередь, смотрел. Раньше он не видел у него такого лица.

Ему вспомнились вдруг слова Евдокии Кузьминичны, сказанные на кухне вскользь, с жалостью. Артемий тогда лишь кивнул, не вдаваясь. Знать-то он уже знал: учёный, Танатику его закрыли, спекулянтом обозвали. Но сейчас, глядя в эти глаза, он понял, что всё не так. Или не только так. Не может человек вот так смотреть просто потому что выгнали.

- Н-да, - сказал он, отворачиваясь, - Это оно и есть.

- Даниил Осипович.

- Да?

- Про вашу науку не расскажете? - рискнул Артемий снова.

Данковский разглядывал его несколько мгновений.

- А вы не отстаёте, Бурах, - произнёс он беззлобно, - Вам-то зачем? Чтобы убедиться, что я и правда спекулянт и шарлатан, как все думают?

- Нет, - Артемий покачал головой, - Чтобы понять. Ваша «Танатика» - она про смерть ведь?

- Все науки, в конечном счёте, про смерть, Бурах. Химия, физика, медицина, - неожиданно ответил Даниил Осипович, достав из пачки новую сигарету, - Я предлагал рассматривать смерть как процесс. Медленный, обратимый на определённых стадиях. Набор сбоев в системе, которые можно… предвидеть, замедлить, отложить. В идеале - отменить.

- Вы хотели победить смерть? - уточнил Артемий, стараясь ухватить суть. Звучало почти фантастически.

- Я хотел её изучить, - поправил Данковский резко, - Ведь если ты понимаешь, как останавливаются часы, ты можешь попытаться их вновь завести. Или, по крайней мере, знать, почему это невозможно. Меня интересовала именно эта невозможность. Где её граница.

Артемий помолчал. Несмотря на несбыточность этих слов, Даниил Осипович вовсе не казался ему шарлатаном.

- И что, нашли эту границу?

Данковский усмехнулся.

- Нашёл границу терпения парткома и КГБ. Как оказалось, она гораздо ближе.

Даниил Осипович отслонился от стола, затянулся и подошёл к окну. Спиной к комнате и к Артемию он казался менее уязвимым.

Для Артемия смерть была всегда конкретной. Никаких процессов и сбоев системы. Только пустой стеклянный взгляд, после которого наступает тишина. Время. Дефис между датами на надгробии. А этот чудной человек… думал о ней совсем иначе. Артемию казалось чем-то совсем нереальным то, что Данковский имел ввиду, но за его словами он услышал титанический, отчаянный труд ума. И упрямость, присущую только Даниилу Осиповичу Данковскому.

- Значит, вас остановили не потому, что вы ошибались, - сказал Артемий, не ожидая ответа.

Спина Данковского у окна едва заметно напряглась. Он не обернулся.

- Cogito, ergo periculosus sum. Примерно так. Они охраняют не истину, а границы дозволенного знания. А смерть - последний и главный запретный рубеж. Я попытался его пересечь. И меня нейтрализовали.

Артемий молчал. Ему нечего было добавить. Их разговор прервал настойчивый стук в наружную дверь. Он сразу узнал, кто явился. Данковский вздрогнул и обернулся от окна, его брови поползли вверх в немом вопросе. Артемий уже шагнул к порогу его комнаты.

- Мои, стало быть, - коротко пояснил он, - Переночевать пришли.

Данковский заторможенно кивнул и окончательно сбросил с себя выражение откровенности.

- Будете ютиться на кухне у холодильника?

- Да нет, - Артемий затормозил в проходе, раздумывая. Не пугать же Евдокию Кузьминичну внезапным вторжением в её личное пространство, - В моей комнате разместимся.

Данковский прищурился. Потом вздохнул, будто Артемий его смертельно утомил.

- Не выдумывайте. Куда вы убирали матрас с прошлого раза?