Часть десятая, в которой сладкие авантюры оборачиваются горькими последствиями (2/2)
- Вот, вот, Медведь дело говорит, - Гриф тут же воодушевился, - Потому что мёд для него – вопрос закономерный.
Он толкнул его плечом, и Артемий фыркнул на дурацкий каламбур. Лара же посмотрела на него с таким укором, что он тут же почувствовал себя предателем.
- И ты тоже, Медведь? Я думала, ты...
Она не договорила, с досадой смахнула со лба волосы. Но они все видели - помимо страха, в её синих глазах читалось азартное, запретное любопытство. Она боялась, но ей было интересно. Она всегда была самой правильной из них, но ее тянуло к их играм, даже когда она грозилась больше с ними не водиться.
Операция была выверена до секунд. Стах занял позицию у угла гаража с видом полководца, готового принять смерть. Гриф, юркий, как лис, исчез в темном проломе у фундамента дома Сабурова. Артемий, затаив дыхание, стоял на улице, притворяясь, что завязывает шнурок, готовый кашлянуть в случае опасности.
Секунды тянулись, как смола. Лара, которую они в итоге уговорили остаться в тылу, не выдержала и подбежала ближе, спрятавшись за Артемием. Он чувствовал ее частое, прерывистое дыхание у себя за спиной.
- Ну, и где же он, в конце концов?! - шептала она нервно, вцепившись ему в майку.
Через какое-то время из пролома показалась рука Грифа, сжимающая литровую банку золотого, густого мёда. Лицо его сияло триумфом. Стах выдохнул. Никто не успел сказать и слова, как из глубины дома послышался громкий, грозный крик Александра Сабурова, и они ринулись со своих мест, поднимая вихрь серой пыли.
Они неслись через пустырь, гаражи, сбиваясь с ног, давясь смехом, в котором смешались восторг, паника и ощущение абсолютной свободы. В их штабе, в ржавом вагончике в степи, запыхавшиеся, они рухнули на старый, пыльный ковёр. Гриф, как победитель, вскрыл банку перочинным ножом, который выменял у кого-то местного доходяги и долго пытался расшифровать гравировку на корпусе (так и не получилось, буквы были очень стёртыми). Он смачно зачерпнул мёд ложкой и отправил его в рот.
- Вот он, вкус победы! - заключил Гриф и с гордостью передал банку остальным, усаживаясь к ним в круг.
Стах на это лишь закатил глаза, но его лицо тоже расплылось в улыбке. Он не стал есть следующим, протянул банку Ларе.
- Держи. Ты больше всех боялась.
Лара все еще дрожала, но взяла банку. Она посмотрела на липкую, тягучую сладость, потом на их ожидающие лица. И улыбнулась.
- Дураки.
Где-то полчаса они смеялись, говорили о всякой ерунде. Гриф устроил им представление, пародируя лицо Сабурова, когда тот его засёк. Вкус украденного мёда, смешанный с их хохотом и азартом, еще оставался на губах, когда дверь в их вагончик с скрипом отворилась.
И их веселье также быстро кончилось.
На пороге стоял отец Артемия.
Высокий, с сединой у висков и спокойным, холодным взглядом главного лекаря города. Артемий помнил этот день так, будто он случился вчера. Тогда у него всё сжалось и оборвалось в груди. Тишина повисла густая, как кисель. Гриф замер с поднесенной ко рту ложкой, Стах выпрямился, чувствуя негласный авторитет, а Лара, казалось, и вовсе перестала дышать.
- Артемий. Домой, - произнес тогда отец ровным, лишенным эмоций тоном, каким он говорил, ставя тяжелый диагноз. Или наказывая Артемия за проступки. Остальных он даже не удостоил взглядом, но его молчаливое появление было красноречивее любой брани. Он просто развернулся и тяжело пошел прочь, не сомневаясь, что сын последует за ним.
Наказание было суровым и своеобразным. Не порка, не крик. Отец запер его в кабинете - том самом, где хранились многочисленные медицинские тома, трактаты по анатомии и личные записи отца - про сочетания трав и их свойства.
- Воровство отравляет не только совесть, но и разум, - сказал отец тогда, перед тем, как запереть его на ключ, - Поскольку ты решил променять честь на сладость, будешь питаться знаниями. Вызубришь мне «Основы фармакологии» до десятой главы. Без ужина. Завтра проверю. У тебя есть время до утра.
Артемий провел ту ночь за толстенным фолиантом, при свете керосиновой лампы. Он ненавидел, кажется, каждую строчку, которая расплывалась в его глазах, а ещё ему очень хотелось есть, но страх и уважение к отцу были сильнее. Только утром дверь открылась, но на этом наказание не закончилось. До обеда он срезал с отцом траву, отвечая ему каждое сочетание для приготовления тинктур. В тот день, кажется, он зазубрил их все наизусть – какие от желудка, какие от боли в голове, а какие от лихорадки.
Лару Равель дома отругали не так сурово, но для нее, девочки из приличной семьи, и это было унижением. Ей запретили выходить из дома на неделю, и все соседки-сплетницы смотрели на нее с укоризной. Её пыл, ее азартное любопытство, получили серьёзный щелчок по носу, хотя к затее причастна она не была. Стах и Гриф избежали формального наказания, но если Грифа это лишь раззадорило, то Стах, видя, как переживает Лара, ощущал странную вину. Видимо, он не мог её защитить, и это жгло его изнутри.
С тех пор на некоторое время в их компанию вернулась осторожность. Азартные идеи еще рождались - то предложение пробраться в бойни подсмотреть одним глазком, то позаимствовать сигнальный фонарь с железной дороги. Лишь Гриф оставался неизменным. Он смотрел на своих друзей с легким сожалением. Для него мир делился на тех, кто берёт свое, и тех, кто боится. Неделю спустя, отбыв свои наказания, они встретились на закате на железнодорожных путях, их нейтральной территории, где лет в десять они призывали призрачный поезд и верили, что он увезёт их в разные-разные страны мира.
- Ну что, законопослушные граждане? Отсиделись? Ладно, признаю, провал. Что называется, фиаско. Но зато какой вкусный провал был, а? - Гриф, в знак примирения, притащил кулёк конфет, закидывая одну из них в рот. Артемий хотел верить, что их он тоже не украл.
Форель уныло сидела на шпалах, обняв колени.
- Мне папа сказал, что у него жена болеет сильно… Катерина. А мы у них вот так своровали.
Она замолчала. Этой информации не знал никто. Гриф перестал жевать, его бойцовский вид мгновенно сдулся.
- Ой... Ну чего ты совестишь, Форелька, мы же не знали...
Стах, сидевший рядом на шпале, осторожно тронул плечо Лары, всегда более сочувствующий ей, чем все остальные.
- Не кори себя. Это мы виноваты.
Помолчали. Артемий вздохнул, облокотившись на ржавый знак.
- Ага. Целую ночь я «Основы фармакологии» зубрил вместо ужина. И все тинктуры по названиям. У меня в голове, кажется, два языка в кашу смешались. Яс, мэндрэл, зурх…
Он сказал это с такой измученной интонацией, что Форель сначала фыркнула, а потом и остальные не выдержали. Тихий, снимающий напряжение смех прошел по компании.
- Ну, Медведь, прости. Из-за моей идеи ты чуть не стал гениальным знахарем, - Гриф швырнул Артемию конфету, - Держи, это тебе за честно пройденный материал.
- Повезло тебе, - сказал Стах, задумчиво качнув головой. Он всегда в отце Артемия видел какой-то непреклонный авторитет, с которым нельзя было спорить, - Зато с пользой время провёл. Но больше… промышлять таким мы не будем.
Стах метнул в Грифа тяжёлый взгляд. Тот поднял ладони в знак полной капитуляции.
- Слово пионера! Ничего подобного. Только мирный труд и легальный сбор макулатуры. Зуб даю!
И снова озорно сверкнул своей дыркой вместо клыка.
Артемий выдохнул, закромив последнюю деталь и утерев пот со лба сгибом кисти. С того самого дня он зазубрил свойства и рецепты всех возможных целебных настоек наизусть, за что был отцу даже благодарен. Тогда, пятнадцатилетний Артемий воспринял это как продолжение наказания. Сейчас же, спустя годы, он видел в этом суровую, но честную логику. Они никогда не были очень близки, и потому каждый раз Артемию было так стыдно разочаровывать его. А сейчас отца нет. Год уж как. И Артемий не знал, что чувствовал по этому поводу. Не хотел думать.
Артемий вернулся затемно. В квартире было слишком уж тихо. Наверное, все уже легли спать. Он снял тяжелые ботинки, почувствовав, как усталость наливает ноги свинцом, но тут же заметил Евдокию Кузьминичну. Она выглядывала из своей комнаты, вся съёжившаяся, и её лицо выражало такую степень вины и беспокойства, что Артемия это проняло куда сильнее, чем любая истерика. Что-то было не так.
- Артемий Исидорович... - начала она тихо, её виноватый голос дрогнул, - Я, дура старая, прилегла на минутку, только глаза сомкнула… А мальчик-то… Спичка наш… убёг.
Артемий моргнул, осознавая. Медленно повесил куртку на крючок. Затем прошел в свою комнату. Диван был пуст. Одеяло аккуратно сложено. Никакого послания, никакой записки. Он постоял в дверном проёме несколько мгновений, и комната показалась ему непривычно пустой. Честно говоря, он думал, что был к этому готов. Оказалось, что нет.
Он вернулся в коридор. Старушка смотрела на него умоляюще, готовая к праведному гневу. Взгляд Артемия тут же смягчился. Она тут была совсем не при чём, да и не стал бы он кричать на бедную бабушку. Не монстр же он какой-то.
- Всё хорошо, тёть Дусь. Я знал, что так будет.
Он тяжело подошел к окну на кухне, скрипя половицами, глянул в темноту двора. Там, где сейчас мог быть Спичка. В противоположном доме, вместе с Мишкой, в их общем домике из подушек и одеял. Артемий не понимал, почему ему вдруг стало немного грустно. Не страшно, а именно грустно, как будто у него отняли то, чего он ещё даже не успел обрести.
- Прости, Артемушка… - тихо пробормотала Евдокия Кузьминична, - Он же еще слабый! Его же там теперь, наверное-
Она прерывисто вздохнула. Артемий твёрдо мотнул головой.
- Нет, пацана я в обиду не дам, - Артемий положил руку на её худое плечо, - Всё, полно, не корите себя. Он бы всё равно убежал, рано или поздно.
Спичка был ребенком улицы. Его домом были люки, чердаки и верность таким же, как он, той же Мишке. Артемий дал ему то, что мог: несколько дней тепла и безопасности. Щит. И пусть его сердце уже болело за этого несносного мальчишку, он не мог заставить его принять другие условия жизни. Он мог лишь обезопасить его – а с этим он справится, и в обиду его никому не даст. Накормит, обогреет и приютит. Когда Спичка с Мишкой сами к нему придут.
- Ложитесь спать, Евдокия Кузьминична, - мягко, но твердо сказал он, - Всё в порядке.
Евдокия Кузьминична робко кивнула и поправила очки.
В порядке ли? Он сам не был в этом до конца уверен. Где-то в глубине души копошилась тревога. Но это был закон их мира - мира дворов и подворотен. И Артемий, при всей своей прямоте, начал понемногу его понимать. Он погасил свет в коридоре и пошел к себе, оставляя за спиной тишину и темноту, в которой где-то там, в холодной питерской ночи, был мальчишка по имени Спичка, вернувшийся к своей маленькой сестре.