18 (modern AU) (1/2)

У Кириллова руки краснеют и мерзнут, он прячет продрогшие ладони в карманы своего болотно-грязного пальто. Снег сыпется большими и вязкими хлопьями на макушку, скатывается комками на ресницах, прилипает к шерстяному красному шарфу так, что он почти уж белый. А еще он тянется высокими буграми над карнизами подъездов, почти поглощает собою детскую площадку, которую Кириллов теперь старательно минует. Его старые, заношенные сапоги (которые, так-то, его даже не были, а достались от брата) утопают в заснеженном болоте. Кириллов лишь зябко передергивает плечами и снова продолжает свой путь.

Он мимолетно оглядывает пустую детскую площадку. Ровно семь утра, но никого не было: старые скрипучие качели почти засыпало снегом, от низенькой песочницы осталась виднеться лишь верхушка импровизированной крыши.

Около знакомого подъезда не было даже вездесущих бабушек, которые любили перемывать косточки всем, кто только проходил мимо.

— Ты рано, — раздается голос где-то сверху.

Кириллов запрокидывает голову. В распахнутом настежь окне был Шатов. Он полу высунулся и смотрел на Алексея так, будто совсем не удивлен. Как всегда, он был немного хмурен, в правой руке он держал тлеющую сигарету, сам он прищурился, разглядывая Кириллова сверху вниз.

— Мне не спалось, — признается Алексей.

Шатов понимающе хмыкает.

— Что он сказал?

— Что ждет-не дождется твоей первой публикации, — улыбается Кириллов.

— Вот гад. И у него, конечно, есть текст. Для примера.

С тех пор, как Шатов устроился на подработку — в редакцию газеты, где нужно было перепечатывать и сортировать тексты, Верховенский только и делал, что доставал Ваню со своей идеей. Видите ли, это для общего дела полезно будет.

— Не понимаю, почему он ко мне пристал, — Шатов на секунду пропадает, а потом возвращается с накинутой на плечи курткой, — Я ему ясно сказал, что не хочу с ним иметь ничего общего. Зачем только Ставрогин сюда его привез. Он приехал, и теперь одни только проблемы от него.

— Кажется, они неплохо спелись, — замечает Кириллов. Он закидывает голову наверх, на сетчатке глаз отпечатывается калейдоскоп из серого неба, белых хлопьев, лезущих в глаза, макушек старых многоэтажек, — Но Верховенского я терпеть не могу. Ставрогина ненавидеть не умею.

— И я не умею, — грустно улыбается Ваня, потому что такого, как он, вообще-то стоило.

Кириллов закрывает глаза. Снежинки врезаются в лицо холодными, тонкими ударами. Голова кружится. Хочется спать.

— Ты еще не решился? — в голосе Шатова просвечивается настороженное беспокойство.

Кириллов молчит, колеблется. Губы его тянутся в тонкой улыбке, пальцы несильно сжимаются, мысли снуют в его голове туда-сюда, словно муравьи.

— Еще нет, — он медленно распахивает глаза, — Но хочу, как можно скорее, нечего с этим тянуть.

Алексей знает, что его никто не поймет. Не поймет Шатов, который считает его одержимым больной идеей, совсем бесполезной для такого человека. Только Кириллов знает, что это — только его миссия.

Хоть и прощаться будет ужасно жалко.

— Ты бы подумал, — бурчит Шатов, пока Кириллов старается игнорировать его неловкую заботу, — Это бред какой-то, как такое вообще в голову могло придти. Сидел бы, строил свои мосты.

— Не построю, — качает головой Алексей, — И ты не построишь. Никто из нас не построит, пока не придет человекобог.

— Начинается… Серьёзно, если ты сейчас не прекратишь, я в дурку позвоню. Ты меня начинаешь не на шутку пугать.

Кириллов смеется. Шатову не смешно, ему правда страшно.

— Кто кого пугает? — раздается громкий голос.