2. Нарушение фокуса (Out of focus) (1/2)
Это было похоже на погружение в густой, светящийся сироп. Вода была везде. Она заполняла уши, давила на грудную клетку, но это давление не пугало. Оно успокаивало. В мире, состоящем из бирюзового света и тишины, не было дедлайнов, не было ожиданий, не было холодных квартир в Квинсе.
Было только ощущение чужого дыхания на губах. Вкус соли. Вкус лайма. Вкус чего-то запретного, от чего кружилась голова даже под водой.
Во сне Нэнси не отстранялась. Во сне не было голоса Стива, разрушающего момент. Во сне пальцы Робин не просто касались её затылка, они скользили ниже, по мокрой майке, по позвоночнику, пересчитывая позвонки, словно клавиши пишущей машинки, выбивая на коже историю, которую Нэнси боялась прочесть вслух. Это было так реально — шершавость пальцев Робин, жар её тела, контрастирующий с прохладой воды. Нэнси хотела выдохнуть, открыть рот, чтобы сказать... что? «Не останавливайся»? Или «Спаси меня»?
— Нэнси... — шепот звучал прямо в голове, вибрируя в костях черепа.
Резкий, скрежещущий звук разорвал бирюзовую пелену.
Нью-Йорк, Квинс. Астория.
Октябрь 1989 года. 06:15 утра.
Нэнси Уилер открыла глаза, жадно хватая ртом воздух, словно действительно тонула.
Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Раз, два, три. Паника, иррациональная и острая, отступала медленно, неохотно уползая обратно в темные углы сознания.
Бирюзовый свет исчез. Вместо него был серый, пыльный полумрак съемной квартиры. Вместо запаха хлорки и дорогих духов — запах старых обоев, сырости и пережаренного лука, который тянуло из вентиляции от соседей снизу.
Звук, разбудивший её, повторился. Это был не голос Робин. Это была батарея парового отопления — старая чугунная гармошка под окном. Она издавала предсмертный хрип, переходящий в металлический лязг, словно кто-то бил по трубам гаечным ключом.
— Черт, — выдохнула Нэнси в пустоту. Голос был хриплым после сна.
Она села в кровати, отбрасывая тяжелое колючее одеяло. В комнате было холодно. Октябрь в Нью-Йорке в этом году выдался промозглым, злым. Сквозняк от окна, которое никогда не закрывалось плотно, лизнул босые ступни.
Нэнси провела ладонью по лицу, стирая остатки сна. Пальцы невольно коснулись губ.
Они горели. Это было фантомное ощущение, психосоматика, игра разума — Нэнси знала все эти термины. Она читала медицинские справочники. Она знала, как работает мозг: он просто воспроизводит яркий эмоциональный стимул.
«Сбой в системе», — напомнил ей внутренний голос интонациями Робин.
— Это просто сон, — сказала она вслух, чтобы услышать свой собственный, рациональный голос. — Просто дурацкий сон. Месяц прошел. Хватит.
Она встала, ежась от холода. Пол был ледяным. Квартира была крошечной: одна комната, служившая спальней и гостиной, микроскопическая кухня, где можно было дотянуться от плиты до холодильника, не сходя с места, и ванная, в которой плитка отваливалась еще во времена Никсона.
Это было всё, что она могла себе позволить на зарплату младшего репортера. Свобода стоила дорого, и её валютой были тараканы, которых Нэнси травила каждую субботу, и вид на кирпичную стену соседнего здания.
Нэнси подошла к зеркалу, висевшему на двери шкафа. Из стекла на неё смотрела бледная девушка с растрепанными кудрями и тенями под глазами, похожими на синяки.
— Ты выглядишь жалко, Уилер, — констатировала она. — Соберись.
Начался ритуал. Ритуал создания Нэнси-Журналистки. Брони, в которой можно выжить в городе, который пережевывает таких, как она, на завтрак.
Ванная встретила её запахом ржавчины. Нэнси включила душ. Вода, как всегда, обладала только двумя режимами: ”Арктический лед” и ”Лава из Изнанки”. Сегодня она выбрала лед. Она шагнула под холодные струи, заставив себя не вскрикнуть. Холод был хорош. Холод был понятен. Он смывал остатки сна, смывал ощущение чужих рук на теле, смывал мягкость. Он делал кожу твердой, а мысли — ясными.
Выйдя из душа, она завернулась в полотенце. Кофе. Ей нужен был кофе. Черный, горький, без сахара. Пока старая кофеварка фыркала и плевалась кипятком, Нэнси открыла шкаф.
Её гардероб в Нью-Йорке стал её униформой. Исчезли пастельные свитера. Их место заняли пиджаки с широкими плечами, создававшие иллюзию силы. Брюки со стрелками, о которые можно порезаться.
Она выбрала темно-серый костюм. Белая блузка с высоким воротом. Никакого декольте. Никаких намеков на уязвимость. Она застегивала пуговицы медленно, методично. Первая — отрицание. Вторая — гнев. Третья — торг. Четвертая — депрессия. Пятая — принятие того факта, что ей нужно платить за аренду.
Пояс затянуть потуже. Как корсет. Чтобы держать осанку. Она нанесла макияж: немного туши, немного румян, чтобы скрыть бледность, прозрачный бальзам на губы. Она посмотрела в зеркало еще раз.
Теперь на неё смотрела не растерянная девочка из сна. На неё смотрела Нэнси Уилер, репортер «Нью-Йорк Геральд». Взгляд стал жестким, челюсть сжата.
— Вперед, — скомандовала она отражению.
Метро. Линия 7. 07:45
Нью-Йорк не был романтичным городом из фильмов Вуди Аллена. По крайней мере, не в 7:45 утра в переполненном вагоне метро, идущем из Квинса в Манхэттен.
Вагон был набит битком. Пахло мокрой шерстью, дешевым одеколоном, старым потом и металлической пылью. Поезд грохотал так, что закладывало уши, свет то и дело мигал, погружая пассажиров в секундную темноту.
Нэнси стояла, зажатая между полным мужчиной, читающим газету (угол которой периодически тыкал ей в висок), и подростком с кассетным плеером, из наушников которого доносился шипящий хэви-метал.
Она держалась за поручень, стараясь не касаться никого лишний раз. Каждое случайное прикосновение в этой толпе вызывало у неё волну раздражения. Ей нужно было личное пространство, которого у неё не было. Она попыталась читать свои заметки в блокноте, но буквы прыгали перед глазами. Мысли снова вернулись к Луивиллю. Месяц назад. Почему она не может это отпустить?
Она ведь любила Джонатана. Любила Стива (по-своему). Это было понятно. Парни — это безопасно. Это социально одобряемо. Это ведет к свадьбе, дому в пригороде и собаке.
А Робин...
Робин была хаосом. Робин была джазом, когда Нэнси привыкла к классике. Робин была тем человеком, который мог заставить Нэнси смеяться до колик в животе, а через минуту — задуматься о смысле вселенной. Нэнси вспомнила, как они прощались. Холодное рукопожатие. Темные очки.
«Я трусиха», — подумала Нэнси, глядя на свое отражение в темном стекле двери вагона. — «Я встретилась лицом к лицу с Векной, но испугалась поцелуя».
Она не звонила Робин. Она написала одно письмо — сухое, формальное, про погоду и работу. Робин ответила открыткой с видом кампуса Смита и цитатой Оскара Уайльда на обороте: ”Будь собой, прочие роли уже заняты”.
Нэнси хранила эту открытку в ящике стола, под стопкой счетов. Она перечитывала её, когда в офисе становилось совсем невыносимо.
Поезд резко затормозил, и толпа качнулась. Мужчина с газетой навалился на Нэнси.
— Смотри, куда прешь, леди, — буркнул он, хотя это он наступил ей на ногу.
— Извините, — машинально ответила Нэнси, хотя ей хотелось ударить его блокнотом.
«Добро пожаловать в реальный мир, принцесса».
Манхэттен. Редакция «Нью-Йорк Геральд». 08:30
Редакция гудела, как растревоженный улей. Это было огромное пространство, заставленное столами, заваленное бумагами, телефонами и пепельницами. Воздух здесь был сизым от табачного дыма — курили все, везде и постоянно.
Нэнси вошла в ньюсрум, и привычный шум накрыл её с головой: треск десятков печатных машинок, звон телефонов, крики редакторов, шум телетайпа. Это был звук новостей. Звук, который она мечтала слышать.
Но теперь он вызывал головную боль.
Она прошла к своему столу — маленькому островку у самой колонны, далеко от окон.
— Эй, Уилер! — крикнул кто-то.
Это был Бобби, спортивный обозреватель, парень с сальными волосами и неприятной ухмылкой.
— Ты идешь за кофе? Захвати мне пончик. С джемом.
Нэнси остановилась. Она медленно повернулась к нему.
— Я не иду за кофе, Бобби. Я работаю над статьей. А у тебя есть ноги. И, судя по твоему животу, пончик тебе не нужен.
Кто-то хихикнул. Бобби открыл рот, но не нашел, что ответить, и уткнулся обратно в свои бумаги, бормоча ругательства.
Маленькая победа. Очень маленькая.
Нэнси села за стол и посмотрела на свой план на день.
Обзвонить мэрию (шанс получить комментарий — 5%).
Проверить отчеты о пожарах в Бронксе (скука смертная).
Попытаться перехватить Гаррисона (главного редактора отдела городских новостей) и предложить ему тему про застройщиков.
Она вытащила из сумки папку. Застройщики. Это было то, за что она цеплялась. Странные сделки с недвижимостью в Квинсе, выселение жильцов, подозрительные пожары. Она чувствовала, что там что-то есть. Что-то гнилое. Что-то, что могло стать её билетом в высшую лигу.
В 10:00 было летучка. Гаррисон, грузный мужчина с вечно красным лицом и сигарой, которую он жевал, но не поджигал, расхаживал перед картой города.
— Нам нужна кровь! — ревел он. — Нам нужны сенсации! Тираж падает! Люди хотят знать, кто убил кого и с кем спит Мадонна!
Он раздавал задания. Убийство в Гарлеме — Майерсу. Ограбление банка — Джонсону. Политический скандал — Бернштейну.
— Уилер! — рявкнул он, наконец заметив её поднятую руку. — Что у тебя? Опять твои кошки?
— Нет, сэр. — Нэнси встала. Голос её дрожал, но она заставила его звучать твердо. — Я нашла закономерность в пожарах в старых домах в Квинсе. Три дома за месяц. Все принадлежали одной компании-однодневке. А на их месте планируют строить элитный комплекс. Я думаю, это поджоги ради страховки и земли.
В комнате повисла тишина. Мужчины переглянулись. Гаррисон вынул сигару изо рта.
— Застройщики? В Квинсе? — он хмыкнул. — Милочка, это Нью-Йорк. Здесь всегда что-то горит и что-то строят. Это называется прогресс.
— Но люди погибли... — начала Нэнси.
— Послушай, — перебил он, теряя интерес. — Это слишком сложно. И скучно. Доказательств у тебя нет, только теории заговора. Оставь это для детективов. У меня для тебя другое задание. Завтра в Центральном парке открывается выставка тыкв. Съезди, напиши репортаж. Поговори с фермерами. Сделай красиво. Осень, романтика, все дела.
— Тыквы? — переспросила Нэнси. Внутри неё все кипело.
— Тыквы, Уилер. И не делай такое лицо. Это первая полоса воскресного приложения. Свободна.
Нэнси села. Она чувствовала на себе насмешливые взгляды коллег.
«Тыквы. Я сражалась с монстром из другого измерения, я стреляла из обреза, я видела, как люди умирают. А теперь я пишу про тыквы».
Она отсидела летучку до конца, механически кивая. Когда все разошлись, она вернулась к своему столу. Руки дрожали от подавленной ярости. Она хотела смахнуть все со стола. Хотела закричать.
Вместо этого она открыла ящик стола.
Там, в глубине, под кучей бумаг, лежала фотография. Полароидный снимок, сделанный Джонатаном тем вечером на вилле, до бассейна.
Они вчетвером. Стив корчит рожу, Джонатан улыбается уголком рта, Нэнси смеется, запрокинув голову. И Робин.
Робин смотрит не в камеру. Робин смотрит на Нэнси.
В этом взгляде было столько обожания, столько тепла, что у Нэнси защемило сердце.
— Ты была права, Робин, — прошептала она снимку, проводя пальцем по лицу подруги. — Это не жизнь. Это бег на месте.
Она чувствовала себя невероятно одинокой среди этого шума и дыма. Ей нужен был кто-то, кто понимает. Кто-то, кто не скажет ей писать про тыквы. Кто-то, кто знает, что такое настоящая тьма и настоящий свет.
Она закрыла ящик. День тянулся бесконечно. Телефонные звонки, от которых болело ухо. Бессмысленные тексты.
К вечеру пошел дождь. Холодный, косой дождь, который превращал Нью-Йорк в акварель серых тонов.
Нэнси вышла из офиса в 19:30. Она устала так, словно разгружала вагоны. Ноги гудели. Голова раскалывалась. Ей предстоял час тряски в метро и пустая квартира. Ужин из консервов. И тишина.
Нэнси раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром, выругалась — грязно, как научилась у дальнобойщиков за время расследований, — и шагнула в лужу.
— Ненавижу этот город, — прошипела она.
Но это была ложь. Она ненавидела не город. Она ненавидела себя в нем.
***
Нью-Йорк, Квинс, Астория.
Квартира 4В. 20:45
Ключ заело. Опять. Нэнси с силой дернула его на себя, потом толкнула дверь плечом, чувствуя, как мокрая ткань пальто противно липнет к коже. Замок, старый и капризный, как и всё в этом проклятом доме, наконец, поддался с металлическим скрежетом, впуская её внутрь.
Она буквально ввалилась в прихожую, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая вниз.
Зонт был сломан — порыв ветра на углу 34-й улицы вывернул его наизнанку, превратив в бесполезный каркас, похожий на скелет доисторической птицы. Туфли промокли насквозь. Дорогие итальянские кожаные туфли, на которые она потратила половину первой зарплаты, теперь хлюпали и оставляли грязные следы на потертом линолеуме.
В квартире было темно и тихо. Только холодильник на кухне гудел, вибрируя в такт её собственной усталости, да по оконному стеклу барабанил дождь — монотонно, безжалостно, словно пытаясь разбить его и ворваться внутрь.
Нэнси не включала свет. Ей не хотелось видеть этот хаос: стопку неоплаченных счетов на тумбочке, одинокую кружку с засохшим кофе на столе, пустую вешалку. В темноте эта квартира могла быть чем угодно. Дворцом. Бункером. Или просто черной дырой, поглощающей её амбиции.
— Тыквы, — произнесла она в пустоту. Слово прозвучало глухо и чужеродно. — Чертовы тыквы.
Она сбросила туфли, пнув их в угол. Стянула мокрое пальто, повесив его на крючок, где оно тут же начало капать на пол, создавая маленькую лужу. Ей было холодно до костей. Этот нью-йоркский холод пробирался под кожу, оседал в легких, замораживал мысли.
Она прошла на кухню, шлепая босыми ногами. Открыла шкафчик. Бутылка красного вина, купленная неделю назад, стояла там, наполовину пустая. Или наполовину полная? Сегодня — определенно пустая.
Она налила себе бокал, не заботясь о том, что он был не совсем чистым. Сделала большой глоток. Дешевое вино обожгло горло кислым привкусом, но тепло наконец-то начало разливаться по венам.
Нэнси подошла к окну. Стекло было холодным. Внизу, на улице, в свете фонарей, плясали косые струи дождя. Редкие машины проносились мимо, разбрызгивая грязь, их красные габаритные огни расплывались в длинные кровавые полосы. Там, в этих машинах, люди ехали домой. К семьям. К любовникам. К горячим ужинам. А она стояла здесь, в квартире, где даже мебель пахла чужой жизнью, и смотрела на город, который обещал ей все, а дал пока только статью про овощную ярмарку.
«Я справлюсь», — сказала она себе, делая еще один глоток. — «Я Нэнси Уилер. Я выжила. Я сильная».
Но в этот вечер мантра не работала. В отражении темного стекла она увидела свое лицо, но моложе на полтора года.
В памяти всплыло ощущение жесткой, пыльной ткани дешевого костюма, который она надела, чтобы проникнуть в психушку Пеннхерст.
Она вспомнила запах того коридора — смесь хлорки (не такой, как в бассейне, а едкой, медицинской) и безумия. Вспомнила тяжесть диктофона в кармане. И то, как колотилось сердце — не от паники, а от холодного, расчетливого азарта. Тогда у неё была цель. У неё был враг — Виктор Крил, Векна, Изнанка. Это было страшно, да. Но это было важно.
А еще рядом была Робин.
Нэнси невольно усмехнулась, глядя на стекающие по стеклу капли.
Она вспомнила тот момент в кабинете директора психбольницы. Как она сама начала буксовать, терять контроль над разговором, и как Робин — болтливая, хаотичная, нелепая Робин — вдруг перехватила инициативу. Она начала нести эту чушь про психологию, про желание быть известной... Это была гениальная импровизация. Джаз в мире допросов.