1. Остаточное изображение (Afterimage) (1/2)

Луивилль, Кентукки. Сентябрь 1989 года

Вилла «Тихая Гавань». 17:40

Воздух в Кентукки был другим. Не таким, как в Индиане — пыльным и пресным, и уж точно не таким, как в Нью-Йорке, где даже ветер пах выхлопными газами и жареным луком. Здесь воздух был густым, сладким, словно патока. Он пах перезрелыми персиками, нагретым асфальтом и приближающейся грозой, которая лениво ворочалась где-то за горизонтом.

Серебристый BMW Стива — его новая гордость, купленная на первые серьезные бонусы — с шуршанием проехался шинами по гравию и замер у парадного входа. Двигатель щелкнул и затих, и в наступившей тишине оглушительно зазвенели цикады.

— Господи, Харрингтон, — выдохнула Робин, выбираясь с заднего сиденья и разминая затекшие ноги. — Если ты еще раз включишь этот альбом Wham!, я выпрыгну на ходу. Клянусь, мои уши кровоточат.

— Это классика, Бакли. Ты просто ничего не смыслишь в высокой культуре, — Стив вышел из машины, поправляя солнечные очки-авиаторы. Он выглядел возмутительно довольным жизнью: загар, идеальная укладка, поло с поднятым воротничком. Он сиял, как новенький медный пенни.

Джонатан, сидевший спереди, молча выбрался наружу, потягиваясь. На нем была все та же потертая джинсовка, но выглядел он спокойнее, чем полгода назад. Исчезла та затравленность во взгляде, которая преследовала их всех после Хоукинса.

— А мне понравилось, — тихо сказал он, подмигивая Робин. — Особенно та часть, где Стив пытался взять высокую ноту.

— Предатель, — фыркнула Робин, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Она обошла машину, чтобы забрать свой рюкзак из багажника, и замерла. Из второй машины — старенького, но бодрого седана, на котором приехали они с Джонатаном из аэропорта — выходила Нэнси.

Робин почувствовала, как что-то тяжелое и горячее ухнуло в желудке.

Они не виделись всего полгода, но Нэнси Уилер изменилась. Это была уже не та девочка с дробовиком наперевес, которую Робин помнила по лесам Изнанки. И не та уставшая школьница, зубрящая билеты.

Нэнси повзрослела. Это читалось в резкости её движений, в том, как она захлопнула дверь машины — уверенно, без лишнего шума. На ней были широкие льняные брюки песочного цвета и белая рубашка мужского кроя, заправленная внутрь, с закатанными до локтей рукавами. Никаких рюш, никаких пастельных тонов.

Нэнси сняла темные очки, и её голубые глаза, казалось, стали еще ярче на фоне легкого городского загара. Она окинула взглядом виллу, затем перевела взгляд на друзей, и на её лице расцвела улыбка — искренняя, теплая, от которой у Робин перехватило дыхание.

— Мы добрались, — констатировала Нэнси, и её голос звучал чуть ниже, чем раньше. В нем появились стальные нотки, которых Робин не замечала прежде.

— Нэнс! — Стив, плюнув на приличия, сгреб её в охапку, отрывая от земли. — Ты стала такой... нью-йоркской! Я боюсь к тебе подходить, вдруг ты напишешь про меня разгромную статью.

— Только если ты продолжишь душить меня, Харрингтон, — рассмеялась Нэнси, хлопая его по спине. Когда он поставил её на землю, она повернулась к Джонатану.

Между ними повисла секундная пауза. Робин напряглась, ожидая неловкости. Все-таки бывшие. Все-таки тяжелый разрыв на фоне расстояния. Но Джонатан просто улыбнулся и шагнул вперед, легко обнимая Нэнси за плечи.

— Рад тебя видеть, — просто сказал он.

— И я тебя, — ответила Нэнси, и в её глазах не было ни боли, ни обиды. Только спокойствие. Они пережили вместе ад, и это связывало их крепче, чем любая школьная любовь.

А потом взгляд Нэнси нашел Робин.

Робин вдруг почувствовала себя нелепой в своих обрезанных джинсовых шортах, огромной футболке с логотипом The Clash и стоптанных кедах. Она провела рукой по своим коротко остриженным волосам — еще одно изменение, на которое она решилась месяц назад, — надеясь, что они не торчат во все стороны.

— Привет, — сказала Нэнси, подходя ближе. Она не бросилась обниматься, как Стив. Она остановилась в полушаге, изучая лицо Робин, словно новую карту местности. — Тебе идет стрижка. Очень.

— Да? — голос Робин предательски дрогнул. Она кашлянула, пряча руки в карманы. — Решила, что хватит тратить время на расчесывание. В мире есть дела поважнее. Ну, знаешь... спасение мира, чтение книг, поедание чипсов.

Нэнси тихо рассмеялась, и этот звук был похож на звон серебряного колокольчика.

— Я скучала по твоей болтовне, Робин.

— Иди сюда, — Робин не выдержала и, преодолев странное оцепенение, притянула Нэнси к себе.

Нэнси пахла не так, как раньше. Исчез запах ванильного шампуня из супермаркета. Теперь от неё пахло чем-то сложным, дорогим — смесью типографской краски, холодного кофе и терпкого парфюма с нотами сандала. Это был запах большого города. Запах женщины, которая знает, чего хочет. Робин на секунду уткнулась носом ей в плечо, вдыхая этот аромат, позволяя себе эту маленькую слабость под видом дружеского объятия. Тело Нэнси под тонкой тканью рубашки было теплым и напряженным, как сжатая пружина.

— Ладно, хватит нежностей! — скомандовал Стив, вытаскивая из багажника ящик с пивом. — Дядюшка Робин оставил нам ключи и, надеюсь, полный бар. Кто последний до кухни — тот режет лаймы!

Кухня. 18:30

Вилла была шикарной в том старомодном стиле 70-х: много темного дерева, оранжевых акцентов и панорамных окон. На кухне царил организованный хаос.

Джонатан расставлял на огромном дубовом столе бумажные пакеты с едой: чипсы, сальса, какие-то странные крекеры, которые любил Стив, фрукты. Стив сражался с ледогенератором холодильника, который рычал, как раненый демогоргон. Нэнси и Робин стояли рядом у столешницы, выкладывая напитки.

— Итак, — начала Робин, передавая Нэнси запотевшую бутылку белого вина. — ”Известия Хоукинса” уже кусают локти? Пулитцеровская премия уже освободила место на полке?

Нэнси усмехнулась, ловко орудуя штопором. Её движения были четкими, профессиональными.

— Скорее, я освободила место для бесконечных чашек кофе. ”Геральд” — это... другой уровень, Робин. Там акулы. Я пока что — планктон. Мне дают писать о кошачьих выставках и благотворительных вечерах жен политиков.

— Но ты там, — заметила Робин, глядя, как Нэнси разливает вино по бокалам. Свет из окна падал на профиль Нэнси, подсвечивая пушистые ресницы и тонкую линию носа. Она была невозможно красивой. Это было больно замечать. — Ты вырвалась. Ты в Нью-Йорке.

— Да, — Нэнси замерла на секунду, глядя на золотистую жидкость. — Я в Нью-Йорке.

В её голосе прозвучало что-то странное. Не гордость, а скорее усталость. Но она тут же встряхнулась.

— А как Смит? Ты не пишешь мне писем, Бакли. Только открытки с дурацкими цитатами.

Робин напряглась. Она взяла банку с оливками, делая вид, что очень занята изучением этикетки.

— О, Смит великолепен. Куча кирпичных зданий, куча умных людей в твидовых пиджаках, куча книг, которые я должна прочитать к вчерашнему дню. Всё как всегда.

Ложь. Слово повисло в воздухе, невидимое для Нэнси, но жгущее язык Робин. Она не сказала ей, что уже три недели не ходит на лекции. Что её тошнит от академической чопорности Массачусетса. Что она чувствует себя инопланетянином среди этих ”правильных” девочек.

— Эй! — крикнул Стив, победоносно поднимая ведерко со льдом. — Лед добыт! Джонатан, врубай музыку. Только не The Smiths, умоляю. Мы тут веселиться приехали, а не вены вскрывать.

Терраса. 20:15

Солнце село, окрасив небо в глубокий фиолетовый цвет. Они расположились на террасе у бассейна. Вода в бассейне светилась мягким бирюзовым светом, отражая первые звезды. Жара немного спала, уступив место бархатному вечеру.

Стив, уже слегка захмелевший от пива, размахивал руками, рассказывая о своей новой пассии.

— ...и она работает фитнес-инструктором! Вы бы её видели. Энергии — как у атомной электростанции. Кристен. Она... она нормальная, понимаете? — Стив обвел друзей взглядом, и в его глазах мелькнула серьезность. — Она не знает про Изнанку. Она не знает про русских. Она волнуется только о том, чтобы у неё лосины сочетались с гетрами. И это... это так круто. Я чувствую себя с ней просто Стивом. Не ”Стивом-нянькой”, не ”Стивом-битой”. А просто парнем.

Нэнси улыбнулась, поджимая ноги под себя в плетеном кресле. В её руке покачивался бокал с вином.

— Я рада за тебя, Стив. Правда. Нормальность — это недооцененная роскошь.

Стив плюхнулся в плетеный шезлонг с таким драматизмом, словно только что пробежал марафон, и поднял бутылку вверх, салютуя друзьям.

— За нас, — провозгласил он тоном оскорбленного патриарха. — И за то, что мы — кучка лжецов.

Нэнси, устраиваясь поудобнее, удивленно вскинула бровь.

— Лжецов? Стив, ты уже пьян? Мы только начали.

— Я трезв как стеклышко, Нэнс. Я говорю о нашем «Священном Пакте Виллы». — Он обвел их обличительным пальцем. — Помните? «Мы будем встречаться здесь каждый месяц, несмотря ни на что! Никаких монстров, никаких отмазок». И сколько времени прошло с последней встречи? Месяц? Два?

— Полгода, — тихо поправил Джонатан, сидящий на бортике бассейна и болтающий ногами в воде. Он крутил в руках камеру, не снимая крышку с объектива.

— Именно! Полгода! — Стив театрально вздохнул. — С марта. Я уже начал забывать, как выглядит лицо Байерса. Думал, он окончательно ушел в астрал со своим искусством.

— Я не ушел в астрал, я ушел в монтажную, — усмехнулся Джонатан. — В Нью-Йоркском университете не дают поблажек. Если я хочу сдать курсовую по режиссуре, мне приходится спать по четыре часа.

— Режиссура! — Стив фыркнул, но в его голосе слышалась гордость. — Спилберг доморощенный. Скажи честно, ты там снимаешь что-то депрессивное? Черно-белое, где люди полчаса смотрят на стену под грустную музыку?

— Почти, — Джонатан бросил быстрый, теплый взгляд на Нэнси. — На самом деле, это нуар. Про детектива, который расследует пропажу времени. Нэнси читала черновик сценария.

Робин, которая до этого момента старательно выковыривала лайм из своего стакана, замерла.

— Читала?

— Да, мы созваниваемся, — легко ответила Нэнси, делая глоток вина. — По вторникам и четвергам. Джонатан присылает мне наброски, а я критикую диалоги. Он пишет так, будто люди в 80-х все еще говорят на языке Шекспира.

— Эй! — возмутился Джонатан, но беззлобно. — Я просто пытаюсь добавить глубины.

— А я добавляю реализма, — парировала Нэнси. — Мы отличная команда. На расстоянии.

Робин наблюдала за ними. Между Нэнси и Джонатаном не было напряжения бывших любовников, у которых остались обиды. Они переросли романтику, но сохранили дружбу. Это должно было успокоить Робин, но почему-то укололо легкой завистью. У них была структура. Вторники и четверги. А у Робин с Нэнси были только хаотичные открытки.

— Ладно, Скорсезе, с тобой все ясно, — перебил Стив, явно не желая углубляться в темы высокого искусства. — А вот у меня новости поважнее. Я официально вывел «Тигров Хоукинса» в полуфинал штата.

Нэнси чуть не поперхнулась.

— Ты шутишь. Школьная команда? Те самые ребята, про которых ты говорил, что они не могут отличить мяч от собственной головы?

— Эй, это жесткая тренерская любовь! — Стив гордо расправил плечи, поправляя воротник поло. — Я их муштрую. Три тренировки в неделю, никаких опозданий. Дастин, кстати, мой помощник по стратегии. Вы бы видели, какие схемы он чертит. Половина из них вдохновлена «Dungeons & Dragons», но, черт возьми, это работает!

— Тренер Стив, — протянула Робин, вступая в разговор. На её губах играла привычная ухмылка. — Ты носишь свисток? Скажи мне, что ты носишь свисток на шее и короткие шорты.

— Шорты регламентированной длины, Бакли! — Стив кинул в неё ломтиком лайма. Робин ловко увернулась. — И да, у меня есть свисток. И они меня слушают. Знаете, это... странно. Смотреть на этих пацанов. Они такие же, какими были мы. Думают, что самая большая проблема в жизни — это прыщ перед выпускным или проваленный тест по химии.

Улыбка Стива стала чуть мягче, грустнее.

— Иногда я смотрю, как они носятся по полю, орут, радуются тачдауну... и мне хочется их всех запереть в раздевалке и не выпускать. Чтобы они не узнали, что там, снаружи. Что мир на самом деле...

— Зубастый? — подсказала Робин.

— Да. Зубастый.

На террасе повисла тишина. Не тяжелая, но вязкая. Упоминание их общего прошлого всегда действовало как переключатель света. Смех затихал, взгляды становились серьезнее.

— Поэтому мы и не собирались полгода, — вдруг сказала Нэнси. Она смотрела на свое отражение в стекле бокала. — Не потому что заняты. А потому что... когда мы вместе, мы вспоминаем. А когда мы по отдельности — в Нью-Йорке, в колледже, на поле — мы можем притворяться нормальными людьми.

Джонатан кивнул, соглашаясь.

— Нормальность затягивает.

— Но это не значит, что мы должны пропадать! — Стив ударил ладонью по подлокотнику. — Мы же договорились. Мы семья, черт возьми. Дисфункциональная, травмированная, странная, но семья.

— Семья, — эхом отозвалась Робин. Она посмотрела на Нэнси. Нэнси сидела расслабленно, но её пальцы нервно теребили бокал. — Кстати, о нормальности. Нэнс, ты выглядишь... иначе. Взрослее.

Нэнси подняла глаза. В сумерках они казались почти черными.

— Иначе? Надеюсь, это комплимент?

— Ага, — Робин почувствовала, как щеки начинают гореть, и порадовалась наступающей темноте. — Просто... этот костюм, когда ты приехала. И прическа. Ты стала такой... нью-йоркской акулой пера. Красивой акулой.

Слово «красивой» вылетело прежде, чем Робин успела его остановить.

Джонатан бросил на Робин быстрый, нечитаемый взгляд, но промолчал.

— Спасибо, — Нэнси улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Если бы ты знала, сколько сил уходит на то, чтобы поддерживать этот образ. Иногда мне кажется, что это просто броня. Я надеваю её утром, чтобы меня не съели на планерке.

— Тебя? Съели? — фыркнул Стив. — Нэнси Уилер, которая стреляла по Векне из обреза? Да они должны кланяться, когда ты входишь в комнату.

— Они не знают про Векну, Стив. Для них я просто «девочка из Индианы», которая слишком много о себе воображает. — Нэнси вздохнула, и в этом звуке сквозила такая усталость, что Робин захотелось подойти и обнять её. Или ударить тех, кто заставляет Нэнси так себя чувствовать. — В ”Геральде” жесткая иерархия. Я борюсь за каждое слово в своих статьях.

— Ты справишься, — твердо сказал Джонатан. — Ты всегда добиваешься своего.

— Синдром самозванца, — тихо сказала Робин.

— Может быть, — Нэнси повернулась к ней. — А у тебя как, Робин? Ты нашла свое призвание? Ты всегда говорила, что хочешь чего-то большего, чем Хоукинс.

Робин почувствовала, как горло сжалось. Вопрос был прямым и болезненным. Все ждали ответа. Умная Робин, полиглот Робин, та, которая взломала русский код. У неё должно быть блестящее будущее.

— Я... — Робин нервно хихикнула, делая вид, что ей попала мошка в рот. — Я пока в поиске. Колледж — это интересно, но... иногда мне кажется, что мы все просто бежим. Бежим от того, что случилось. Стив спрятался в ”нормальности”. Джонатан — в искусстве. Ты — в карьере.

— А ты? — тихо спросил Джонатан.

— А я просто бегу, — ответила Робин, и в её голосе прозвучала такая тоска, что Стив перестал жевать чипс. — Я не знаю, куда. Просто подальше от тишины. Потому что когда становится тихо, я начинаю думать. А думать мне сейчас не нравится.

Она залпом допила коктейль и с грохотом поставила стакан на столик.

— Слишком серьезно! — воскликнула она, вскакивая на ноги. Напускная бодрость вернулась, как защитная маска. — Мы же в отпуске! Где та текила, которую дядюшка прятал в буфете? Стив, если ты не сделаешь мне ”Маргариту” прямо сейчас, я расскажу всем, как ты плакал над финалом ”Инопланетянина”.

Стив тут же вскочил, возмущенно протестуя.

— Это были мужские слезы сопереживания!

Разговор снова свернул на безопасные рельсы шуток, но осадок остался. Робин видела: за фасадом успешного тренера, начинающего режиссера и амбициозной журналистки скрывались все те же напуганные дети, которые просто научились лучше прятаться.