Глава 37.1 (1/2)

И как Тэхен сразу не догадался?

Все же маркеры — прямо перед носом, ты только приглядись. Задумайся о странностях хоть на секунду, вычлени в хаосе пустых реплик несостыковки, и вся ложь Чонгука моментально вылезает наружу.

А картинка складывается в единый, довольно простой сюжет.

Тэхен вспоминает сотни вещей, на которые забивал, потому что так сильно увлекся человеком, что для него иное потеряло всякое значение. Он так четко слышит рассказанные Чонгуком истории, находя белые пятна и докручивая истину, словно те ему вновь повествуют в темноте ночи.

Выжившая стала последней жертвой Художника. А потом той, кто родила будущего лучшего детектива Сеула.

Отец хорош в первой помощи, смог ее откачать и отправить в больницу. А после женился на ней и усыновил ее ребенка, подделав документы так, что никто о фальшивом родстве и не в курсе.

Женщину спрятали до лучших времен и тщательно охраняли. Чтобы затем увезти в Сеул подальше от страхов, пережитых в грязной подворотне, и от кучи знакомых и друзей, способных докопаться до истины.

На фоне сходства внешности ребенка с насильником-отцом жертва поехала крышей и попыталась грохнуть его прямо в родовом отделении. Одного. Но родила — двоих. И второму чертовски повезло от биологического предка ничего наглядного не прихватить.

Отец помогал ее охранять полгода, какой-никакой коннект у них сложился. Отличный коннект. Семейный, назовем прямо. С заделом на отношения длительностью в тридцать лет.

Отец определил ребенка соцопеке. Одного. Второго — назвал сыном. И обманывал десятилетиями, скрывая брата, судя по тому, как сильно Чонгук на своих родителей взъелся.

Двойка увидел по телевизору знакомые черты на фотографии его сына. Не просто знакомые. Собственные. С экрана на Киена смотрело его же лицо, только более успешное, социально адаптированное, с родителями, друзьями, любимым человеком и карьерой.

Со всем тем, чье отсутствие создало Двойку.

Он меня копирует, буквально отождествляет свою личность с моей. Как и все близнецы, чувствует связь. И влезает в жизнь брата, им прикинувшись.

У него нет собственного «я», он пытается его построить с нуля и в образцы выбрал, блядь, меня. Потому что почти буквально один человек, случайный прохожий хер отличит.

Отец значимая для него фигура. Как тот, кто бросил в детский дом и забрал себе важную частичку — того, с кем делили утробу матери.

Не отрывая взгляда от мятных радужек, насквозь пропитанных превосходством, Тэхен вспоминает и те сопутствующие детали, которые на протяжении всего дела ему намекали, куда смотреть.

Чонгук ведь не похож на Совона. Ни капельки генов отца не забрал себе лишь потому, что отец-то только названый.

Чонгук слишком одержим делом Двойки даже для того, кого в коридорах бюро восторженно кличут Кангалом, и тем более для того, кто защищает человека, его предавшего. Он чрезмерно зациклен на сокрытии личности преступника, и это не просто желание разобраться с ним лицом к лицу и огородить Хосока от решетки.

Давно пора было понять, что есть что-то еще — гораздо глубже. И нет, Тэхен и мысли не допускает, что Чонгук внезапно решил защитить брата-серийного убийцу, совсем не в его характере.

Нет человека — нет проблемы.

Тут мотивация куда запутанней, ведь на кону стоит очень много.

Репутация матери. Весть о давнем изнасиловании Сонэ поставит жирное пятно на всем ее будущем от обыденной сферы до карьеры, ведь в их стране до сих пор склонны винить жертву и распинать ее на радость общества, лишая ряда бытовых привилегий и провожая брезгливыми взглядами в спину. Прибавить сюда порицание, если всплывет наружу то, что она пыталась прикончить собственного ребенка, — ее же в итоге и обвинят в том, что сын пошел по стопам ублюдского папаши.

Память об отце в умах следующего поколения полицейских. Если вылезет то, что и Совон о личности Двойки догадывался, на все его задокументированные заслуги сверху щедро нальют черных капель правды.

Ну и собственная «слава» Чонгука, ведь детективу, чей брат убил десятки людей, каким бы впечатляющим он ни был, не дадут работать в полиции, да и жизни за ее пределами — тоже.

И, конечно, сам Двойка чрезвычайно увлечен старшим инспектором, готов убить любого, кто его личного сыщика обижает, но в то же время слишком долго выжидал, прежде чем вылезти из норы. Вопреки отрицаниям Чонгука, Тэхен принимал это за что-то сродни больной романтической привязанности, где нужно много «реверансов», прежде чем устроить «свидание».

А все оказалось куда проще.

«Брат за брата» с легким налетом психоза.

— Где Чонгук? — спрашивает Тэхен севшим тоном, едва справляясь с тем, чтобы не выдать себя дрожью пальцев. Киен на вопрос лишь улыбается, чуть глаза прищурив. — У тебя, — звучит вывод, рисующий на лице преступника больше довольства. — И ты решил пойти против меня вот так?

Тэхен взгляд скашивает, выразительно показывая, что мужчина напротив него не вооружен. Разве что кулаками, но и те гипсом и тугими бинтами довольно ограничены.

Он возвращается взором к чужим радужкам и шипит тихо:

— Не слишком ли самонадеянно?!

Киен плечами пожимает равнодушно, отвлекается, чтобы к углу кухни повернуться и головой покачать с тихим «потерпи, детка», от которого холод по загривку искрит арктический, ведь Тэхен ни разу не оказывался в такой ситуации. Он повидал много двинутых на полицейском веку, ему приходилось общаться и с натуральными сумасшедшими, кому место в комнате с мягкими стенами. Но он никогда не встречался лицом к лицу с человеком, визуализирующим травму психики в слишком уж материальной галлюцинации.

Судя по всему, тот, кого в бюро кличут Двойкой, не только слышит, но и видит кого-то. Кто б вот мог подумать, что гипотеза о том, что преступник действует не в одиночку, подтвердится вот так. А в союзники серийник выберет собственное воображение.

Подозрения активизируются, предполагая личность «пособника», и Тэхен косится на обложку научпопа о шизофрении. Как жаль, что он, в отличие от напарника, к таковому развитию заранее не готовился.

Как с ним разговаривать-то?

— Можешь стрелять, — предлагает равнодушно Киен, лицом к Тэхену повернувшись.

— Но? — не обманывается тот чужими интонациями, бровь вскинув. И сглатывает вязкую слюну, по горлу стекающую с болью, будто в ней крошево стеклянное.

Киен хмыкает и, подняв ту руку, где ногти у него, в отличие от брата, вряд ли выкорчеваны, дергает зубами конец бинта. Он медленно разматывает серую от пыли тряпку, обнажая целые пальцы и больше кожи с татуировками — идентичными тем, что в тело Чонгука впечатаны. Когда замечает, каким взглядом наблюдают за его мерными манипуляциями, уголки его губ вздрагивают.

Тэхен никак не может понять, зачем весь маскарад, если скрываться преступник за чужой личиной с самого начала долго не планировал. А потом едва не задыхается. Киен забавляется. Ему просто было интересно, насколько легко его узнать кому-то, вроде Тэхена.

Ведь вряд ли он не догадывается. Они с Чонгуком пусть и прятались, но не то чтобы с фанатизмом, так что при желании можно было понять, что их связывает.

Связывало, конечно, но кого волнуют такие детали. Точно не того, кто убил почти полсотни человек.

Когда Киен избавляет часть предплечья и кисть от бинта полностью, Тэхен на один удар сердца косится на чужую кисть, видя отличия и там. Шрамы Чонгука идеально круглой формы, потому что, как теперь ясно наверняка, они не успели поплыть, ведь с их появления прошло всего два с небольшим года. Только сейчас Тэхен осознает, что крюки меж пястных костей вгоняли уже после того, как там появились татуировки, оттого рисунок на ладони его любимого человека и выглядит немного ассиметричным кое-где, что Тэхен не раз замечал, ласково очерчивая контура кончиками пальцев.

Но никогда не придавал значения.

У этого человека рубцы ближе формой к овалу, они уходят толстыми бороздами меж костяшек, выдающими не только десятилетия после, но и годы во время: кожу долго растягивали, а потом довели рану до критичного — руки с креплений просто сорвали, разворотив все сухожилия.

Тэхен обращается разумом к прошлому, где изучал задокументированные травмы Чонгука после «свидания» с Киеном, добытые ему работниками отца, и не может сдержаться — хмурится. Он предсказал тогда большинство шрамов старшего инспектора еще до того, как ему посчастливилось привлекательного мужчину впервые раздеть, ведь прошерстил досконально все медицинские заключения двухлетней давности.

Но там точно не было информации о ладонях. Ничего хотя бы намекающего. Все до единой травмы упомянуты — цифра на спине, ножевые на животе и руках, глубокие ожоги на бедрах, усеченные ахилловы сухожилия.

Но не крюки.

Да и на месте преступления среди зеркал Тэхен их не видел. Цепи да, у потолка мотались, но они ни капли не походили на крепления, которые в своей практике использовал Кукловод — то, что копировал Двойка, издеваясь над братом.

Осознание простреливает молнией. Марк постарался. Все это время в цифровой истории Чонгука велась война нескольких знающих людей за то, чтобы скрыть/найти прошлое одного-единственного человека.

Тэхена ситуация позабавила бы. Если бы она не означала крах всех предположений.

— Никто не знает, где Чонгук, — говорит Киен, плечами пожав так равнодушно, будто не о заточении брата рассуждает, а о ценах на товары первой необходимости, подскочившие на пару вон. — Стреляй, — повторяет со спокойствием трупа, комкая бинт и пряча его в задний карман джинсов. — Убьешь нас обоих.

— Я могу забрать тебя на допрос, — парирует Тэхен. — И не стану обещать гуманных методов.

Он ни капли не шутит, пусть прекрасно осознает, что обставить по фантазии предыдущих мучителей Киена — та еще задачка. Но речь ведь все еще о Чонгуке, так что Тэхен готов постараться.

Киен вновь плечами пожимает, совершенно угрозами не впечатленный. Он выдвигает верхний ящик рядом с собой, бренчит столовыми приборами, чтобы достать кухонные ножницы. В полном молчании быстро расправляется с фиксаторами гипса, чтобы и вторую руку обнажить, демонстрируя еще один шрам — тот не такой большой, как на левой, правую от крюка избавляли как-то иначе, не так грубо.

Но все же и он не такой же аккуратный, как у Чонгука. С братом Киен обошелся ювелирно.

— Боль мало пугает прошедших через ад, — поддев ступней дверцу тумбы, за которой прячется урна, Киен чуть вбок склоняется, чтобы избавиться от тяжелого фиксатора. Вновь обратив взор к Тэхену, он ладони несколько раз последовательно в кулаки сжимает, затекшие пальцы разминая. И продолжает ехидно: — Но можешь попытаться, конечно. Вот только…

Под гнетом пристального взгляда многозначительно замолчавший мужчина лезет в передний карман джинсов, чтобы достать телефон — техника Чонгука, Тэхен узнает сразу. Он в надежде дыхание затаивает, ведь, если гаджет включится, Джихен это моментально отследит. Однако Киен разочаровывает: цыкает и отбрасывает айфон на столешницу, чтобы из другого кармана достать, видимо, свой — куда проще, напоминающий тот, что на зарядке стоит в комнате.

Сверившись с электронными цифрами на экране и посмотрев на Тэхена иронично, самозванец спешит уведомить:

— Воздуха у Чонгука часа на полтора, — озвучивает он страшное совершенно равнодушно. — Примерно. Если не начнет нервничать. Тогда останется поменьше.

Он опять поглаживает пирсинг языком, поджигая внутри Тэхена адское неприятие.

Ему ревностно отвратительно не только то, как кто-то к Чонгуку лезет, но и то, как его пытаются копировать. Присвоить на самом глубинном уровне.

— И вряд ли Чонгуку понравится, если ты так поступишь, — покачивая головой из стороны в сторону, Киен улыбается, не гнушаясь превосходство демонстрировать. — Он не зря так долго молчит.

— И почему молчит? — задает наводящий вопрос Тэхен, пытаясь преступника разговорить.

Вдруг выболтает что-то важное.

— Мамочка Чон получит клеймо грязной шлюхи, — отвечает Киен, продолжая лыбиться.

И то, как он отзывается о собственной матери, заставляет ладони потеть, потому что теплыми чувствами там и отдаленно не пахнет. Никакими — не пахнет. Лишь промозглая пустота.

Следующим звучит то, что врасплох застает:

— Папочка Чон сядет за убийство неизвестного папочки.

Тэхену едва удается скрыть то, как его будто бы невзначай брошенная фраза хреначит ударом в солнечное сплетение — точно так, когда дышать не можешь напрочь. Он вспоминает, как Чонгук бубнил что-то вроде «его просто кто-то грохнул».

Очередная полуправда с сокрытыми за ворохом пустых слов страшными деталями. Видимо, никакого напарника с Совоном в ту ночь не было. Возможно, как и патруля. Лишь изнасилованная и почти задушенная Сонэ, проходящий мимо полицейский-стажер и Художник, который вряд ли не оборонялся.

— Один на двоих бывший сядет за пособничество, — переходит к дальнейшим последствиям Киен, и вот это уже звучит приторно-издевательски.

И так странно, что когда-то Хосок вроде как был для маленького мальчика единственным близким. А теперь Киен отзывается о нем пренебрежительно. То ли Хосока осуждая за то, что предал память о старом друге, связавшись с Чонгуком. То ли, напротив, ревнует именно брата, нашедшего в бывшем нейрохирурге утешение.

Прежде чем следующая мысль мелькнет и ослепит своей яркой мерзостью, Тэхен ежится от холодка, приходящего вместе со вздыбившимися на руках волосами. Хосок. Киен. Чонгук.

Этот треугольник куда травматичнее, чем казалось до сей минуты.

— Ну и тот сыночек, который Чон, потеряет все, что так сильно любит, — завершает Киен угрозы. — На сладкое.

— Внизу патруль, — напоминает Тэхен о том, что дом покинуть просто так им не удастся, ведь он прекрасно понимает, куда преступник клонит — заманивает в капкан.

Но Киена и это не удивляет совершенно. Впрочем, зря Тэхен рассчитывал, ведь как-то же тот, кто идентичен внешне человеку, на чьи поиски они с патрулем и отправились, в подъезд попал. Если бы попытался ввалиться «в лоб», его сразу же перехватили и заранее отправившегося в квартиру детектива уведомили.

— Они следят только за главным входом, — беззаботно отвечает Киен, правой ладонью перед лицом помахивая. — И вряд ли быстро опомнятся.

Тэхен быстро принимает решение, ведь у него не так много вариантов. Рискнуть и понадеяться, что Киен врет и Чонгуку смерть от удушья не угрожает. Или пойти с ним и уже на месте импровизировать, поверив в собственный потенциал и то, что все его навыки преступник не учел.

Выбор прост, ведь лишь при одном варианте гипотетический труп Чонгука не становится следствием.

— И какой план? — спрашивает Тэхен, под пристальным вниманием второго мужчины откладывая пистолет. Он ладони вверх поднимает, показывая, что безоружен, и от стола отшатывается на шаг.

Киен смеряет его взглядом с головы до пояса — ниже мешает столешница. Он чуть покачивает ногами — левой, правой, левой, снова правой, — словно у них тут расслабляющий междусобойчик, а не торги со смертью на кону.

— Прокатимся? — предлагает, улыбнувшись широко, доброжелательно.

Как если бы прогулку ему дружескую предлагал.

Тэхен знает, что его согласие вполне может стать дорогой в одну сторону — по тому самому тоннелю, где только яркий свет в конце. Но все равно тихим «прокатимся» выкупает у «водителя» билет, даже если адская поездочка в итоге грозится оказаться пропастью в преисподнюю.

Киен живенько спрыгивает на пол и, проходя мимо стола, игнорирует пистолет. Он затормаживает только для того, чтобы подбородком указать на проход — «велеть» Тэхену идти вперед.

— Я бы на твоем месте взял ствол, — говорит тот будто бы вскользь, надеясь, что Киен послушается и даст возможность после у него огнестрел умыкнуть.

Но тот не радует, отвечая бормотанием:

— Такое оружие грязное.

И одна равнодушно брошенная фраза заставляет лаву в вулкане злости Тэхена кипеть. Надо же, какая сознательность у убийцы.

— Газовая горелка — чистое? — едко шипит он, медленно следуя к выходу.

Он косится на оставленный ствол на полке, но шанса забрать его никакого — Киен следит за каждым его движением, это чувствуется едким зудом по коже.

— Лезвие — чистое. И личное, — поправляет Киен, вновь тоном никаких впечатлений не отражая. — Газовая горелка — необходимость.

Тэхен замирает у входной двери чуть сбоку, чтобы доступ к электронной панели представить другому мужчине, и зубы сцепляет остервенело, едва сдерживаясь от дальнейших токсичных реплик. Видит блядское все, ему очень хочется высказаться о том, как Киен мучал Чонгука, но он все еще боится на что-то лишнее преступника сподвигнуть.

Ведь есть шанс, что его ошибки в импровизации закончатся могилами двух братьев.

Приблизившись, Киен жмет на кнопку, отпирающую замок, и уже успевает дверь открыть, но вдруг резко ею хлопает, заставляя Тэхена шарахнуться от него вбок. Мужчина смеряет его силуэт мятными радужками и ладонь вытягивает, на что следует лишь непонимающе вскинутая бровь.

— Телефон, Тэтэ, — с улыбкой поясняет Киен и пальцем татуированным манит.

Тэхен не сдерживается, плечами передергивает, вновь услышав то самое обращение. Не так уж много людей о нем знают, так что нет сомнений, откуда известно Киену. Очень хочется устроить допрос с пристрастием, погрузиться в память о Сохи, застывшей в чужом разуме.

Но он все еще понятия не имеет, как нужно общаться с Киеном, чтобы ни на что неадекватное не спровоцировать.

Мысленно чертыхнувшись и замявшись только на миг, Тэхен достает гаджет из брюк. У него остается последняя надежда — что Киен его прямо сейчас выключит, тогда, если Джихен на него успел настроиться, это станет своеобразным тревожным сигналом. Однако, похоже, родство с легавым дает некие поблажки к критическому мышлению.

Киен просто отбрасывает телефон на тумбу, создавая у наблюдателей, если они все же есть, иллюзию того, что обыск квартиры не закончился. Он указывает подбородком на обувь и пристально наблюдает, пока Тэхен ту натягивает.

Но куртку надеть не дает — выпроваживает за дверь.

Когда они оказываются в подъезде, Тэхен на секунду косится на панель электронного замка и хмурится. Пусть Киен и Чонгук близнецы и их ДНК, за исключением мелких мутаций, практически идентичны, но отпечатки — дело сугубо индивидуальное.

— Как ты открыл квартиру? — не сдерживает он любопытства, наблюдая за тем, как Киен притворяет дверь до сигнала запертого замка.

— Старый дом, техника тоже, — не скупится на детали Киен, щелкнув ногтем по экрану, предназначенному для считывания отпечатков. — Две недели экспериментов и вуаля, — он демонстрирует безымянный палец левой руки с широкой улыбкой. — Этот почти идентичен основными бороздами под определенным углом.

Что ж, звучит верибельно. Древние электронные замки грешили подобными несовершенствами точно так, как системы распознавания ДНК, используемые в полиции, — если нет запроса на анализ специфических мутаций, считывают лишь основные дорожки, так что Чонгука от Киена без детальной обработки отличить не смогут.

Они спускаются по лестнице до пролета между первым и вторым этажами, где Киен лезет за кресло, оставленное тут хер пойми кем, и достает две черные мешковатые толстовки.

— Надевай, — распоряжается он, вручая одну Тэхену. После того, как они оба облачаются в темные тряпки, Киен требует: — Капюшон тоже.

А сам натягивает на голову еще и кепку козырьком вперед, чтобы точно черты скрыть. И уже через секунду выглядит ровно так, как Чонгук при визите в следственный изолятор.

Застыв на миг и прислушавшись к обстановке, чтобы убедиться в отсутствии любых свидетелей, Киен выверенным движением открывает окно, демонстрируя покоцанный замок.

— Дамы вперед, — говорит он, посмотрев в очередной угол.

Тэхен подыгрывает, ждет, пока ему тоже велят вылезти, ежась от жуткости того, как Киен буквально подставляет ладонь своей невидимой спутнице. Не будь перед ним тот самый человек, который угробил жизни кучи народа и угрожает Чонгуку прямо сейчас, он бы даже посочувствовал.

Наверняка жить с галлюцинациями удовольствие из малоприятных.

Киен уводит его за два квартала от дома Чонгука и петляет между зданиями, профессионально уклоняясь от камер видеонаблюдения любого мало-мальски примечательного магазина. Тэхен идет чуть впереди, подчиняясь коротким требованиям мужчины сзади, и не может не восхититься. Тут не просто детально изученная обстановка района.

Это многолетний опыт игры в прятки с системой. Совсем не странно, что существование Киена так долго оставалось в тайне не только от полиции, а вообще ото всех.

— За руль, — распоряжается Киен, когда они достигают невзрачной парковки перед еще одним невзрачным домом — таким же, как и все в спальном районе.

Он бросает Тэхену ключи, обходя тачку с правой стороны. И открывает — на самом деле открывает! — заднюю дверь, «предлагая» галлюцинации сесть.

Выбранная Киеном машина старая. Даже не просто старая, она буквально древняя, которая еще с ключа открывается под громкий скрежет отживших свое механизмов. Внутри стоит тяжелая вонь прогорклого масла, впитавшегося в ароматы застоявшейся пыли, усевающей все стыки на приборной панели.

Стоит Тэхену сесть на сиденье, промяв потрескавшийся кожзам собственным весом, и слизистую жжет кисловатыми нотами паршивого пластика вперемешку с металлическими — ржавчины. Он морщится, заводя движок и прислушиваясь к тому, как чихает задыхающийся от прожитых лет мотор, прежде чем зарычать обессиленно, впустив в салон еще и терпкий смрад неисправной проводки. Будь ситуация получше, он взвыл бы от брезгливости, ведь все вокруг усыпано крошками и заляпано подсохшими следами чего-то жидкого — явно сладкого.

Но и в его условиях взвыть тоже хочется, только совсем от иного. Киен не зря никому не попадается, ведь даже в таких деталях как машина использует то, что не просто не привлекает взгляд, а прямо-таки толкает его отвести. Подобные тачки даже патрульные на рейдах не останавливают, потому что с водителя нечего взять, кроме долгов по штрафам — хозяева такого раритета обычно мужчины лет под семьдесят, у кого из богатств дай бог два уцелевших, но давно прогнивших до корней зуба.

— Куда едем? — спрашивает он, краем глаза замечая, что Киен, в отличие от него самого, пристегиваться не спешит.

Мелькает мысль вписаться в первый попавшийся отбойник, понадеявшись, что ремень безопасности все еще исправно пашет и позволит спасти заделавшегося в водители ублюдков Тэхена, но тут же всплывает картинка плененного черт его знает где Чонгука, и перспективы расплаты отодвигаются на более позднее время.

— Я покажу, — говорит Киен и дергает подбородком, призывая поехать.

Тэхен удивленно брови задирает, потому что Чонгук не раз акцентировал внимание на полной деперсонализации Киена, и во всех предыдущих репликах присутствовал элемент обезличенности, пусть и не такой серьезный, который Ким предвкушал. Однако после он замечает, как его «сосед» зубами скрежещет и, не выдержав чего-то, что, по виду, ему боль прямо-таки физическую причиняет, макушкой в подголовник вжимается сильно.

Киен крепко жмурится и опять пальцами щелкает у уха — теперь по-настоящему громко. И Тэхен вспоминает, где видел этот жест — много дней назад его пародировал Чонгук, но остался попыткой недоволен. Видимо, в течение тех двух лет, пока один брат лечился после кровавого «свидания» со вторым, тот самый второй осваивал адекватное общение. Но особого успеха не достиг.

Что же там в голове у человека происходит?

«Только не из города, только не из города», — мысленно причитает Тэхен, следуя коротким указанием от пассажира, и на миг поверженно глаза прикрывает, когда они проезжают мимо зеленого указателя с большими буквами «Сеул». Стоило ожидать. У Киена был отличный учитель — Кукловод тащил своих пленников тоже подальше от скоплений людей.

Они едут минут сорок, из которых лишь десять по трассе, а потом петляют по полям да пролескам, свернув в невзрачный поворот на гравийку, и Тэхен очень старается запомнить путь. Однако его явно ведут путанно, ведь, задумавшись о том, как линия их пути может выглядеть на навигаторе, он прямо-таки живо перед глазами видит клубок красных траекторий.

Он отчаивается воспроизвести маршрут после тринадцатого поворота.

Когда они все же добираются до места назначения, спрятанного в первом по-настоящему густом окружении деревьев, Тэхен гневно выдыхает сквозь зубы. Перспектива талантливо сымпровизировать и разрулить все без помощи становится все размытее, просачивается сквозь пальцы призрачным туманом.

Старое, запрятанное в лесу здание, напоминающее промышленный склад, где нога случайного человека не ступала лет десять, судя по зарослям, не выглядит хоть сколько-нибудь потенциальной для поиска выхода.

Киен вновь пропускает Тэхена вперед, когда они заходят внутрь. Вокруг металлические обшарпанные стены, грязные лужи и полное отсутствие мебели. Они доходят до дальнего угла и спускаются вниз, пока наверху остается надежда.

Которая окончательно стирается, не оставив и контурного следа, стоит им оказаться под землей у тяжелой железной двери, замыкающейся на замок с паролем и биометрией — вот он единственный тут создает впечатление современности, и его очень вряд ли сможет открыть отпечаток Чонгука. Киен прислоняет палец, металлическая преграда отодвигается, открывая вид на узкий коридор, освещенный блекло-желтыми лампами у потолка, покрытыми сеткой-решеткой.

Настоящий бункер.

— У тебя восемьдесят секунд, чтобы дойти до двери в конце коридора, — уведомляет Киен, когда они заходят в просвет. Он поворачивается к спрятанной внутри панели. — Если не ввести за это время код, все двери заблокируются.

Тэхен смотрит на Киена ошарашенно, потому что никак не мог предсказать такую степень паранойи.

— И что тогда будет? — спрашивает он, дыхание затаив.

— Их невозможно будет открыть, — пожав плечами, отвечает Киен. — Никак.

И снова улыбается — торжествующе. Ведь между строк опять таится угроза прикончить Чонгука.

И время истекает, секунды тикают и тикают, пока Тэхен пытается в ужасных условиях придумать хоть что-то.

— Пятьдесят, — напоминает о себе Киен, посмотрев на воображаемые часы на запястье.

И Тэхен понимает — просто убить Киена, раз он уже выдал местоположение своего пристанища, не выйдет. Ведь чревато остаться замурованным в стальной коробке с перспективой того, что воздух рано или поздно действительно кончится.

А найти их с Чонгуком просто некому.

— Тридцать пять, — говорит Киен, и Тэхен срывается с места.

Идти довольно далеко, ему приходится двигаться быстро, потому он мало успевает зафиксировать об окружении: лишь еще пара боковых притворенных дверей и какие-то странные надписи на стенах с цифрами и буквами — возможно, здание реально какой-то правительственный объект, построенный во времена корейских войн, но выведенный из эксплуатации.

Тэхен вваливается во второй стальной проход, который тут же задвигается, не дав ему и двух шагов отступить — Киен закрывает, все еще оставаясь в коридоре. И наступает тьма — густая, в вязких объятиях туго сжимающая.

Затаив дыхание, Тэхен прислушивается, но тишина такая же всепоглощающая, как и чернь перед глазами. Он разводит руки и ступает аккуратно, нащупывая стену; та оказывается склизкой и чертовски холодной, пусть вокруг довольно тепло. Близко что-то шуршит, заставляя в сторону дернуться, а потом раздается еще один скрип — чуть поодаль щелкает затвор другой двери, и та приоткрывается, позволяя желтой полоске, просочившейся сквозь щель, Тэхена ослепить.

Он жмурится на пару секунд, а затем осторожно делает шаг туда, куда Киен вновь — теперь уже удаленно — его направляет. Источник света разгоняет невидимых чудищ по темным углам, но менее жутко не становится — тени пляшут причудливыми узорами, рисуя пятнами на каменных, обшитых сталью стенах самые потаенные страхи.

Тэхен не знает, сколько проходит времени, прежде чем он решает переступить порог приоткрытой двери — кажется, что минуты измеряются под землей иначе, растягиваясь до столетий. Но стоит ему позволить свету тусклых ламп себя коснуться, как он опять срывается с места.

В этот раз лишь для того, чтобы через пару мгновений рухнуть перед сидящим у стены Чонгуком на колени. Игнорируя то, что дверь позади снова закрывается, Тэхен задирает чужое лицо, чтобы получше рассмотреть, и выдыхает в облегчении, сразу же поняв, что тот просто спит. Лишь тогда он находит силы изучить силуэт мужчины внимательнее.

В черты Чонгука впечатано несколько темных пятен, но они кажутся поверхностными, последствиями не такого и мощного удара. То, что оставил напоминаниями о себе в виде гематом Хесон, уже давно должно было пройти, так что Тэхен списывает происхождение синяков на почившего Юнги, и толики злости не испытывая — Мин расплатился за это гораздо дороже, чем кто-либо мог ему пожелать.

В остальном Чонгук выглядит таким, как обычно, за исключением гипса на правой руке, который действительно все еще остался «украшением». Левая же избавлена от бинтов и прикована к металлической трубе сбоку полицейскими наручниками; Тэхен воздух носом шумно тянет, рассматривая изуродованные пальцы — ногти отрасти не успели, обнаженное мясо покрылось рубцами, и смотрится все это, откровенно говоря, стремно.

Тэхен выдыхает приоткрытым ртом, ощутив, как Чонгук дергается. Он взгляд к лицу мужчины уводит и успевает отследить, как тот моргает лениво, приходя в себя.

А тот будто бы и не удивляется вовсе.

— Привет, — выдыхает он с улыбкой блаженной, щурясь от довольства.

Но даже узкая щелочка меж век позволяет причину такого поведения найти — широкие до предела, совершенно лишенные осознанности зрачки.

— Привет, — вторит Тэхен едва слышно. — Как ты?

— Хреново, — признается Чонгук и хмурится, бровные арки заламывая. — Мне так жаль, Тэхен, — выдает отрывистым шепотом.

Чонгук точно не в порядке. Шальная улыбка никак не вписывается в антураж полумрака, а зрачки темнее самой беззвездной ночи и столь огромные, что за ними совсем не видно радужки. И язык заплетается, будто хмелем ведомый, вот только Тэхен слишком часто видел обдолбанных людей, чтобы хоть на секунду свалить все на алкоголь.

— Что жаль? — вязко сглотнув, выталкивает он из себя огромными усилиями.

Лицо Чонгука на мгновение становится совершенно пустым — как у куклы восковой, — а потом он губы лихорадочно облизывает и морщится, похоже стараясь разрозненные думы хоть в какой-то осмысленный клубок собрать.

— Ты никогда не должен был становиться перед таким выбором, — говорит Чонгук, и нет сомнений, он имеет в виду Инсона. — Я знаю, насколько это невыносимо.

И сладко так внутри от сказанного, будто нет вокруг кромешного ужаса. Словно за стенами не прячется серийный убийца, оказавшийся братом одного из детективов, а конфликт месячной давности и вовсе им обоим только приснился.

— Я уже говорил, — хмыкает Тэхен и не сдерживается, касается кончиками пальцев впалой колючей щеки, выдающей то, что Чонгук действительно неделю находится не где-либо, а здесь. — Я не вывожу твои выебоны, а не проблемы отца.

Чонгук хмурится снова. Он отстраняется от ладони Тэхена, смотрит на нее ошарашенно, а потом взгляд переводит на лицо, над ним нависающее немного.

— Почему ты не в розовом? — спрашивает Чонгук странное.

Он задумчиво изучает фигуру Тэхена с головы до пят, а потом тянется гипсованной рукой, чтобы не покрытой бинтом подушечкой указательного пальца дотронуться до щеки — повторить чужой жест почти досконально, разве что нежности нет. Чонгук перестает дышать, давит чуть сильнее, касаясь кожа к коже — Тэхен впервые ощущает себя теплее этого мужчины.

Взгляд Чонгука резко трезвеет.

— Ты не галлюцинация, — заключает он на выдохе — отрывисто, по-настоящему напуганно.

Будто не бывшего напарника лицезреть приходится, а самого Вельзевула собственной персоной.

Ну конечно. Лизергиновая кислота. И вечно розовый антураж в жалобах-воспоминаниях старшего инспектора.

И Тэхен понятия не имеет, что должен чувствовать. Быть чьей-то галлюцинацией в наркотическом приходе — насколько это круто?

— Сюрприз-сюрприз, — с горьким смешком констатирует он.

Чонгук отшатывается настолько, насколько у него свобода действий из-за цепи наручников. И шипит в ядовитой тональности:

— Какого черта ты тут делаешь?

Тэхен назад подается и, усевшись по-турецки, отряхивает колени от пыли.

Разговор не будет простым.

— Тебя спасаю, — признается он и хмыкает оттого, насколько, должно быть, жалко причина звучит, если взять во внимание двери и лязгнувший за спиной замок.

А Чонгук лишь сильнее злится.

— Кто тебя просил?! — он все еще едва ворочает языком, но взгляд становится с каждым словом все осмысленнее.

И этим поджигает ярость и внутри Тэхена, ведь тот уже давно не может похвастаться эмоциональной стабильностью — вот она, причина его нервов, сидит напротив, претензии предъявляет.

— В том то и дело, что никто не просил, — цедит он сквозь зубы. — Если бы вовремя кое-кто попросил, то я не пошел бы этого кое-кого искать не пойми куда, не нарвался бы на его братца и не понесся бы радостно в ловушку.

— Что он тебе сказал?

— Что, если я его скручу, через полтора часа ты задохнешься хер пойми где.

Чонгук изучает его долгим взглядом, кажется окончательно с мыслями собираясь. Языком цокает, головой из стороны в сторону покачивая.

— Тэхен, ты понимаешь, что сделал? — спрашивает он. — Ты так и не догадался? — он вперед подается, насколько цепь наручников позволяет, и Тэхен чуть в сторону лицом поворачивается, ухо подставляя, ведь замысел щелкает сразу. — Киен никогда не убьет меня сам.

— Надо было рискнуть?! — отшатнувшись, негодует Тэхен.

— Он в жизни бы не допустил, чтобы я подох просто так, — Чонгук судорожно облизывается. — Если бы ты не ступил, а прижал его, он раскрыл бы мое местонахождение. Киен не позволил бы мне умереть, пока я тут один. А теперь здесь ты и я… — он сглатывает тяжело и вновь в глаза Тэхену смотрит. — Ты хотя бы представляешь, как при его диагнозе воспринимаются подобные параллели?

— Куда мне, — цедит Тэхен, и больше в нем нежности не остается. Ведь Чонгук сам водит его по тропке горьких воспоминаний о недоверии. — Ты же не удосужился сообщить, что мы имеем дело с твоим братцем, у которого хорошая такая стадия сдвига по фазе.

Чонгук осекается. Его лицо кривится в чем-то, что очень уж вину напоминает, и он стремится мимику спрятать, вбок отвернувшись.

— Все, кто был до, три года позволяли ему справляться с голосом, — гнет он свою линию, но говорит куда менее вызывающе, окончания проглатывая. — Потом я его тормознул, надавив на белые пятна мотивации и предоставив ему выбор не себя новым образцом. Но мы с тобой… — он вздыхает тяжело, прежде чем позволить зрительный контакт вновь. — Наша схожесть с его прошлым придает всему буквально сакральный смысл.

И вот тут Тэхен видит картинку явно. Киен и Сохи. Чонгук и Тэхен. Тут не просто чувства и связи.

Чертова родственная параллель.

— Этот ритуал важнее, чем твое выживание, — выдыхает он, осознавая.

Чонгук кивает.

— И своим появлением ты этот ритуал запустил, — произносит он приговор, к которому их так нелепо подвели.

Они оба резко задирают головы, стоит загудеть вентиляции — шумно, со скрежетом, будто там внутри давно все заржавело. Сначала становится легче дышать — затхлые ароматы разгоняются по углам, пока в ноздри врывается свежий воздух.

Но почти сразу — Тэхен и до пяти мысленно досчитать не успевает — колени сводит ломотой, а все мышцы резко слабеют.

— Устраивайся поудобнее, — выдает Чонгук тоном севшим. — Это снова усыпляющий газ.

Он перехватывает напуганный взгляд Тэхена и уголком губ вверх дергает, но эмоция не про веселье. Она про смирение.

То, чем их пичкает Киен, оказывается куда «злее» того, чем орудуют спецслужбы.

Потому что Тэхена вырубает буквально за несколько секунд.

* * *— Ты ошибся по поводу Юнги, — это то, что Тэхен слышит первым, когда выбирается из сонной реальности.

Ему тут же хочется взметнуть голову, вздрогнуть крупно всем телом, но сначала он отвлекается на ноющую боль в правом виске, а потом улавливает тон, заставляющий замереть, трупом прикинувшись:

— Юнги заслужил.

Он узнает голос Киена сразу. Оказывается, когда они с Чонгуком говорят одновременно, разница ощущается чертовски. Если бы в первую встречу Тэхен слышал тон старшего инспектора хотя бы фоном, он и на секунду бы не обознался.

— Никто не заслуживает смерти, Киен, — Чонгук продолжает убеждать аккуратно, тихо, выделяет ласково имя. — Тем более Юнги. Он злился не на меня. На жизнь. Тебе же это знакомо? — он общается так, будто с буйным, нашедшим пристанище в окружении мягких стен, а вовсе не в «объятиях» обшитых сталью «решеток клетки». — По поводу Тэхена ты тоже ошибаешься.

— Хочешь сказать, не любишь его? — Киену удается с брата даже саркастичные интонации скопировать.

Тэхен осторожно глаза открывает, стараясь не привлекать внимания, а сам весь обращается в слух, очень надеясь, что участившееся сердцебиение не станет столь громким, чтобы донестись до посторонних. Ему приходится чуть сдвинуться, потому что его голова умощена на металлической трубе, перекрывающий зрительный обзор; ему везет, что он успевает заметить наручники на своих запястьях до того, как сильно ими звякнет.

Он старается дышать ровно, наблюдая за развернувшейся перед ним картиной: два брата сидят друг напротив друга и в одинаковой одежде они чертовски похожи. Разве что рисунок крупных дыр в джинсе на их коленях ярко различается, но это не то, на чем будет фокусироваться кто-то случайно.

Чонгук говорит мягко, участливо, то и дело улыбается и не обращается к каким-либо вызывающим жестам. Он пытается ненавязчиво втолковать:

— Хочу сказать, что ты любил Первую иначе, — он чуть голову набок склоняет и, скосившись на третьего человека в помещении, замечает, что Тэхен уже не спит. Но вида не подает, вновь к брату взор обращая. — Мы с Тэхеном всего лишь подделка, — и тоном тоже сомнений не вызывает, ведь тот совсем не меняется. — Мы не сможем рассказать вашу историю.

А Киен куда более резок, когда щетинится, руками всплескивает, едва не падая, и говорит громко:

— Ты меня путаешь!

Он тут же оборачивается, и Тэхен, на счастье, понимает порыв по мельчайшему движению, оттого и успевает прикрыть глаза. Недолгое время царит тишина, которую очень тяжело выдержать, не сорвавшись на рваное дыхание, но потом звучит ласкающий тон Чонгука:

— Мы же обещали не врать друг другу, Киен, — он имя выделяет участливо и акцент смещает, будто бы игнорируя выпад брата. Как если бы пытался бушующую змею, с клыков которой яд смертельный капает, мелодией приручить, отвлекая ее от громко смеющихся детей-зрителей.

Тэхен верит чутью, позволяя ресницам трепетать, пока он веки вновь чуть приподнимает — так и есть, Чонгук начал вновь говорить лишь тогда, когда Киен к нему повернулся.

Он рассматривает их украдкой, поражаясь тому, как сильно природа постаралась, создавая настолько похожих людей. Чонгук все еще прикован цепями к металлу, пока Киен сидит по-турецки, упершись локтями в широко разведенные колени и умостив подбородок на сжатые кулаки, и если не знать, то вполне можно подумать на то, что в глазах двоится. Тэхен видел не так уж много близнецов на своем веку, но в его школе была экстравагантная пара девчонок, которые одинаково одевались, идентично красились и во всем друг другу подражали.

Но даже тогда сходство не было настолько аномальным.

Хотя стоит грешить не только на гены, ведь и Киен, судя по всему, мало отдыхал, когда поставил себе целью похожесть с братом. Он делает это и сейчас, успокаиваясь по велению размеренного тона Чонгука, и зеркалит буквально каждое движение: как Чонгук головой чуть трясет, волосы неряшливые со лба скидывая; как ногу подтягивает, явно давно устав сидеть на твердом полу; как губы облизывает, похоже помирая от жажды, — Киен дублирует все, опаздывая всего на секунду.

— Первая хочет смерти Тэхена? — вновь привлекает внимание к разговору Чонгук, и упомянутый веки широко распахивает.

Сохи была Первой. Киен — Вторым.

Киен убил ее.

Киен голову чуть склоняет, будто к шепоту на ухо прислушивается, и отвечает едва слышно:

— Твоей. Не его.

А Тэхен морщится от ощущений камня, в который превращается каждая мышца, пока сердцебиение все больше зашкаливает. Он челюсти сжимает до боли, буравя взглядом спину того, кто не просто знал его сестру, а буквально ее убил, и пальцы пробивает мелкой дрожью от желания придушить его собственными руками.

Чонгук будто мысли его читать все же научился, потому что снова косится. И головой покачивает слегка, опять начиная говорить, но жест он обращает явно не тому же, кому слова:

— Кровная месть?

Киен отражает и это его движение, позволяя волосам того же оттенка, что и у брата, щекотать скулы.

— Акт возмездия, — поправляет он. — Так она говорит.

Теперь уже Чонгук кивает, имитируя высшую степень участия. А Тэхен, честное слово, пытается его поведение понять. Но внутри разгорается неприятный огонь, отбирая тепло у озябших пальцев. Перед глазами проносится буйство воображения, и он сглатывает тяжелый комок вязкой слюны, представляя, как с удовольствием провернул бы лезвие, всадив его Киену меж ребер.

— Чего хочешь ты? — Чонгук же продолжает играть в добродетель.

И ему прописать в челюсть снова хочется. Так сильно, что за гулом адреналина в ушах Тэхен практически пропускает следующую реплику Киена, сказанную отрывисто:

— Чтобы она замолчала, — последнее слово он болезненно сипит.

— Она поклялась замолчать, если история повторится? — интересуется Чонгук вкрадчиво, получая ответом осторожный кивок; Киен тут же косится в угол с видом пришибленной собаки, будто ждет, что кара незамедлительно последует. Черт возьми, он реально своей галлюцинации боится. — Сколько раз она тебя уже обманывала? Она ведь обещала замолчать каждый раз, когда толкала на ритуал?

Тэхен переводит на Чонгука удивленный взгляд. Как же много старшему инспектору известно на самом деле?!

— В этот раз все иначе, — упрямится Киен и интонации такие детские делает, что в это практически нереально поверить.

Со стороны они как старший брат с младшим — один жизни учит, второй отстаивает права юношеского максимализма.

— Киен, — мягко кличет Чонгук и гипсованной ладонью до руки Киена дотягивается; Тэхена шарахает будто бы током от вида, когда они соприкасаются. — Она снова тебе врет. Она ведь всегда обещала быть рядом, помнишь? — Киен головой мотает из стороны в сторону, но резко замирает, стоит Чонгуку спросить то, что звучит очень страшно: — Ты дашь мне умереть?

— Нет, конечно, — выдает он так убежденно, будто геометрическую аксиому. — Ты выиграешь.

— Но тогда Первая не замолчит… — многозначительно произносит Чонгук и бровь вздергивает вверх, ведя подбородком.

— Замолчит, — упрямо талдычит Киен и тоже бровь задирает, но до конца жесты отразить не успевает.

Он резко поворачивается в пустующий угол и хмурится уже откровенно, во все глаза пялясь на пыльный камень. Пара секунд — и он головой трясет и ладонь из-под руки Чонгука выдергивает, чтобы пальцами обеих у ушей пощелкать.

А потом дергано обращает взор к Тэхену, будто ему воображаемая подружка действительно что-то, глазу невидимое, сообщает. Конечно же, этого от него не ждут, так что затаиться больше не удается.

Киен смотрит на брата, языком цокает обиженно и поднимается. Но лишь для того, чтобы ко второму пленнику подойти и на его уровень опуститься; пока он приближается, Тэхен от трубы отстраняется на расстояние вытянутых рук и лопатками к прохладной стене прижимается, ощущая липкий страх, ползущий вдоль позвоночника.

Когда Киен садится перед ним на корточки, чтобы глаза в глаза уставиться — мятными в темно-карие, — он совсем не воспринимается ребенком на фоне более зрелого брата. Отнюдь, у Тэхена мурашки бегут колкие по загривку, когда лицо убийцы оказывается к его собственному так близко, ведь от того, кто не за просто так обрел кличку «Двойка», веет той самой аурой вседозволенности и жестокости, которую жертвы обычно и страшатся.

— Думаешь? — со смешком говорит Киен, отвечая, видимо, реплике своей галлюцинации, и голову к плечу склоняет, блуждая взглядом по чертам Тэхена. Он тянется рукой, чтобы дотронуться до щеки, но от него шарахаются, и он тормозит, досадливо губу прикусывая. — Да, генофонд на зависть, — бормочет он, поднимаясь. — Позже пообщаетесь, детка, — это он обещает, через плечо оглянувшись. — Сначала ему нужно привыкнуть.

Тэхен дожидается, когда преступник свалит куда-то и замок громко лязгнет, и переводит взгляд на Чонгука, который отвечает ему тем же. Он молчит, ведя мысленный счет, но его хватает лишь на то, чтобы дойти до пятидесяти, прежде чем выпалить язвительно:

— Прямо семейная встреча. Ты к нему так добр.