Глава 36 (1/2)

15 лет назадПламя подрагивает на толстых белых свечах, разбросанных по вмурованным в стены полкам близко к потолку. Желтые блики оседают на металлических каркасах, которые злобно молчат и морозят покрытую испариной кожу, заставляя то и дело передергивать плечами и тянуться к телу рядом — единственному источнику тепла.

Полутьма кажется тяжелой, болезненной. Тесной. Грубые камни будто бы с каждым глубоким вдохом сдвигаются, оставляя все меньше пространства.

Забирают вместе с частичками затхлого воздуха надежду.

Эта комната — их с Первой комната — удушливая клетка, и вовсе не потому, что двери заперты на грузные замки, а в кисти обоих впаяны штыри уже так долго, что металл врос в кожу и стал почти новой частью тела. Стены, тут и там укрепленные стальными пластинами, — они будто бы дышат, взывают шепотом эха и накачивают легкие ржавой вонью, уже давно заменившей ароматы свежести. Парафиновые огоньки постоянно дрожат, воскрешая мечты на хотя бы случайно забредший в гости сквозняк.

Но это лишь продлевающая пытку иллюзия, ведь выхода нет. Мира за пределами клетки, возможно, уже тоже. Стерся бесследно.

Ядерным взрывом. Или просто из памяти.

А жуткие тени — вот они. Близко, пусть и прячутся по углам. Но стоит лишь на секунду отвернуться, увлечься чем-то, и они тянут кровожадные лапы. Воруют из разума прошлое, оставляя место для тишины. Если затаить дыхание и прислушаться, можно вообразить, что не просто мира, а всего бытия нет, настолько комната изолирована от лишних звуков.

Только едва уловимые вдохи. Стоны вымученные — когда прикажут. И перелив цепей, если позволишь себе шевельнуться.

— Поцелуй меня, — шепчет Первая, врываясь в мрачные размышления Второго.

Он повинуется. Второй привык следовать приказам Господина, но и ее тоже — беспрекословно. Она давно отобрала его свободу, ведь становится клинком таящегося в тенях мужчины по первому зову. Она как богиня, дарующая благословение мягкой улыбкой и нежными речами, и как тот же палач, низвергающий боль, если ослушаешься.

Второй чувствует с ней связь — нерушимую, разгоняющую сердце, теплом по телу быстро разливающуюся. Но эта связь не его выбор. Даже она в стенах их одной на двоих комнаты — тоже цепь. Незримая.

Но крепости легированной стали.

Второй придвигается к лежащей на потасканном матрасе девушке и, нависнув над ее прекрасным лицом, касается губами губ. В его темные — выкрашенные в оттенок грязи — пряди тут же зарываются тонкие пальцы, а крепленные к хрупкой ладони цепи путаются в отдельных волосках, чтобы выдернуть парочку платой за ласку.

Но Второй углубляет поцелуй, совершенно дискомфорта не замечая, ведь боль всегда была где-то с ним близко, а в последние годы и вовсе стала подругой. Он сросся уже с ней, перестав отличать от удовольствия.

Для него они — одно и то же.

Первая мурлычет, все еще разгоряченная после навязанной Господином страсти, и Второй крепко жмурится, подавляя рвотный позыв — тоже чувство, ставшее против воли родным. Ведь предаваться радостям плоти, когда за тобой безотрывно следят, противоестественно.

Но и к этому можно привыкнуть. Перестать каждый раз покрываться противными мурашками. Забыть о том, что происходящее в этой комнате — мерзость по меркам мира за стенами.

Лишь тошнота глубоко в горле так и осталась предвестником скорого оргазма.

Прикусывая губы Первой, Второй хватается за мысли, стараясь удержать хоть что-то, что о мире за стенами все еще помнит. Не так уж и много, если так подумать. Ласкающий свежестью воздух. Приятный аромат скошенной травы. Влага восторга на ресницах, когда наблюдаешь за миграцией звезд по небосводу.

Хосок.

Второй тут же отстраняется. Он улыбается фальшиво девушке, чтобы та ничего не заподозрила, но она все равно хмурится, ведь научилась тонко его чувствовать. Она сразу распознает, когда в его черепушке прошлое начинает шептать, призывая к неповиновению.

— Я всегда буду с тобой, веришь? — на его счастье, сегодня Первая ошибается, приняв за причины его скованности ложные.

Она гладит его по лицу, кончиками пальцев отслеживает путь крохотных родинок, выученный Первой наизусть; ее глаза искрят довольством, так сильно напоминающим маниакальный блеск, с которым она частенько кромсает лезвием его плоть, что Второй непроизвольно начинает дрожать.

Он топит в глотке стон, когда о себе пульсирующим зудом напоминает свежий порез на косых мышцах.

Первая же продолжает обещать:

— Я никогда тебя не оставлю, — она приподнимается на локтях и задевает губы губами; язык чертит влажную полосу по нижней Второго. — Я всегда буду следовать за тобой. Ведь я люблю тебя.

Ее клятвы бьют как топором на плахе. Каждый божий день, будто личное воплощение преисподней.

Вот только Второй не успел за короткую жизнь особо нагрешить.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает он, и это как лезвием поперек предплечий, чтобы вены насквозь. Ведь он говорит чистую правду. Даже если все еще помнит, что любовь такой быть не должна.

У него была правильная. Много-много месяцев назад. Быть может, пару веков.

Он давно потерял счет дням.

Постаравшись улыбнуться искреннее, Второй на спину откидывается, устремляя взгляд в потолок, и переплетает пальцы с Первой, стоит той перехватить его вспотевшую ладонь. Лопатки липнут к влажному, засаленному матрасу, но это сущая мелочь в сравнении с тем, как в груди протяжно воет из-за парня, о ком он внезапно вспомнил — впервые за три недели, кажется. Или три года.

Сколько он уже тут провел? Второй не ответит, даже если это будет новым заданием Господина, а «наградой» за ошибку — безвестная смерть.

Так странно.

Второй не помнит, когда это началось. Как и собственного имени. Он не уверен даже в том, что у него оно когда-то было. Но то, как произносил ласковое «Хосок» в детстве, может воспроизвести до деталей — интонации, порхание волнения в груди. Он плохо представляет лицо того, кому любимые буквы принадлежали, но воскрешает ощущения.

Тепло.

Радость.

Безопасность — то самое чувство, по которому Второй скучает больше всего. Он давно не ощущает себя хоть сколько-нибудь защищенным. Сейчас опасность с ним рядом — в каждом темном углу.

Опасность лежит с ним рядом и тихо дышит; ее грудь, прикрытая лишь тканью белого полупрозрачного платья, мерно поднимается и опускается.

— Ты помнишь что-нибудь из той жизни? — спрашивает Второй, наблюдая за тенями на потолке, что будто пастью щелкают, разве что клацанья не слышно, лишь тихий треск пламени на фитилях.

Спрашивать подобное у Первой рискованно. Но Второго куда больше страшит полное забвение.

— Второй… — произносит Первая предупреждающе, и ее интонации тут же заставляют давний шрам на бедре фантомно ныть, будто натурально иглами тонкими царапают.

Второй почесывает круглые рубцы от горелки, оставленные теми же хрупкими ручками, что сейчас обгрызенными ногтями впиваются в его плоть, предостерегая от ошибок.

Он переворачивается на бок, чтобы вновь в глаза девушки посмотреть. Улыбается мягко, гладит ее по щеке костяшкой указательного пальца — того, который она раздробит в следующий раз, если Господин вдруг решит, что Второй слишком уж провинился. Она начала с мизинца и на трех уже успела безбожно искривить фаланги, испортившие эстетический вид — в подвале так себе условия для хорошего лечения.

Зато отличные — для страха.

Второй совсем не винит Первую в своей боли, даже если знает, что девушка получает удовольствие, ее принося. Он смотрит в темные радужки и в сей момент не различает в них и тени угрозы, лишь всепоглощающую привязанность. Нет ее вины в том, что Господин так давно ставит ее перед ложными выборами, что она забыла о существовании верных. Первая не виновата и в том, что научилась наслаждаться чужими страданиями, чтобы в собственных не сгореть.

Она тем более не виновата в том, что истина жизни проста. Слушайся или кричи от боли. А следующая еще элементарнее:

Ты или тебя.

— Старика нет, — напоминает он, используя прозвище, чье происхождение не может адекватно объяснить, ведь тот, кто владеет их душами, вряд ли старше двадцати пяти. Просто Второй так его чувствует, когда мужчина покряхтывает, медленно передвигаясь — у него травма колена или что-то вроде того, ведь он сильно хромает.

— Господина! — прикрикивает Первая, брови нахмурив; ее тон сочится гневом.

Второй никогда этого не понимал. Он до сих пор боится старика до липкого страха вдоль позвоночника, хоть и провел в клетке то ли месяцы, то ли тысячелетия.

Первая же, несмотря на то, что прошла тот же путь, их мучителя боготворит.

Хотя нет. История Первой куда страшнее, ведь до посвящения Второго она была единственной игрушкой Господина. Она много минут провела в клетке наедине с одиночеством, молчаливо рассматривая тьму, что всегда пялится в ответ.

Хосок точно задвинул бы какую-нибудь умную лекцию о созависимости и Стокгольмском синдроме, но Второй не столь сведущ в науках, он знает их лишь по верхам, ведь слишком рано бросил штудировать учебники. Потому одержимость Первой его часто пугает.

Его очень пугает то, что однажды он станет таким же. Ведь у них с Первой, Третьей и Четвертым устрашающе талантливый учитель.

А ученики всегда таковых превосходят.

— Господина, — соглашается Второй скрепя сердце.

Он крюками метафорическими цепляется за мысль о том, что благоговейное прозвище старика ему не нравится и плохо ложится на язык — чтобы не забыть.

Чтобы однажды не произнести с тем же всепоглощающим восторгом, с коим его изрекает Первая.

— Господина не будет пару дней, — напоминает он, скосившись на столик неподалеку с непортящимися продуктами, которые им всегда оставляют, если у старика нет возможности их часто навещать. — Пожалуйста, — просит он, добавив в тон мольбы. — Скажи мне, ты помнишь что-то о той жизни?

Первая недолго молчит, не разрывая зрительного контакта, и на секунду в ее радужках мелькает что-то незнакомое. Второй дыхание затаивает, приняв что-то за тень личности девушки, с коей он никогда не встречался — той самой, что жила, пока ее не изрубил насилием старик. Он так жаждет подробностей о той, кто заменил ему всех, чтобы в очередной раз напомнить себе — мир их стенами не ограничен.

Но впечатление быстро развеивается, вместе с тем и надежду изничтожая на корню.

— Ничего, — шепчет Первая, устремив пустой взор в потолок.

Второй с тяжелым вздохом веки опускает, ощущая, как слабый лучик веры в будущее в груди дотлевает, рассыпаясь пеплом. Значит, и он однажды забудет все, ведь у него не такая уж и фора.

Первая прожила здесь до посвящения Второго всего пару лет.

И ему светит не так уж много, прежде чем карие глаза друга-любимого и его ласковая улыбка сотрутся из памяти точно так, как уже успело все остальное. Не останется ничего из тех жалких крох, отсыпанных ему с рождения скупой Судьбой. Только он сам. И Первая — его начало и конец, удовольствие и боль.

Его хаос и порядок.

— Разве что… — внезапно шепчет Первая.

Второй подрывается, нависает над ней, ладонями упираясь рядом с головой и впервые чувствуя столько силы в руках. Он безотрывно смотрит на зажмурившуюся девушку, ощущая себя ей равным почему-то, хотя все дни до воспринимал ее более мудрой и взрослой. Даже после того, как догнал ее ростом, а детство стерлось с его милого лица заострившимися чертами.

Первая недолго молчит, и Второй едва сдерживается, чтобы не поторопить. Чтобы не начать выгрызать грубыми требованиями хоть что-то.

— Мальчик… — едва шевеля губами, выдает Первая. Она веки поднимает, смотрит Второму в глаза и продолжает: — Он любил черные розы. Они так вкусно пахли, тебе бы понравилось, — она ладонь меж их лиц поднимает и пальцами изящно шевелит, будто пытается к хрупким лепесткам прикоснуться, не сильно потревожив. — И он громко смеялся. Забавно так, знаешь. Очень заразительно.

— Кто он? — голос Второго дрожит, когда он спрашивает, проглотив тяжелый вздох.

У Первой было прошлое — он почти не может поверить. Для него подтверждение такого простого факта лучше лакричных палочек, которые Господин приносит им на главные праздники — в даты их посвящения.

Первая прикладывает пальцы к вискам и сильно морщится, точки массируя.

— Не помню, — вздыхает тяжело, уронив руки по швам. — Даже лица, — выдает на грани шепота. — Только имя.

А потом происходит то, чего в их клетке никогда не ждешь.

Первая опять крепко жмурится, и Второй, в неверии рот приоткрыв, палец к ее глазам подносит, чтобы стереть крохотную капельку с уголка. Он еще никогда не видел, чтобы девушка плакала.

Даже пару лет назад — или десять, он не уверен, — когда ей приходилось его посвящать лезвием в правила этого дома, Первая не проронила и слезинки. И тем более месяц назад — или целое столетие, кто скажет точно? — когда Господин вынудил Второго сломать девушке палец на левой руке в наказание за отказ от близости из-за болей в желудке.

Первая всегда была стойкой, будто высеченной из камня, а не хрупкой девчонкой из плоти и крови.

— Как его звали? — спрашивает Второй и прикладывает влажный палец к языку, чтобы убедиться — ее горе не галлюцинация.

А Первая улыбается, еще больше шокируя. Второй никогда не видел на ее привлекательном лице подобной эмоции — что-то сродни ностальгическому благоговению.

— Тэтэ… — срывается с ее губ мягким шепотом. — Его звали Тэтэ.

* * *

Наше времяМиджу навязывается с Тэхеном, когда узнает, что случилось. Ей не сразу удается до него достучаться, потому что он так и сидит в ступоре, прислушиваясь к гудкам, сменившим безжалостный голос диктора в трубке. Ей приходится отвесить ему пощечину, чтобы вернуть в реальный мир.

Когда он, потирая лицо, где от хлесткого удара покраснело все быстро, смотрит ей в глаза своими — напуганными, — она ладонью рот прикрывает. А потом часто-часто кивает, когда он беззвучно губами шевелит, сообщая, что ему срочно нужно на работу.

Плевать, что он уже месяц как уволился.

Лишь спустя пару десятков минут, когда Миджу умудряется вызвонить личного водителя — все же они выпили пусть и мало, но достаточно, чтобы ни один из них не мог сесть за руль, — Тэхен отмирает. Он осознает себя сидящим на заднем сиденье машины Миджу, свою ладонь в цепких пальчиках подруги, а сердце — заходящимся от паники.

И проводит несколько часов в персональном аду, пока набирает номер вновь и вновь, получая лишь бездушную механическую даму ответом, и прокручивает предположения о местонахождении Чонгука, где каждое новое хуже предыдущего. Когда они добираются до СБУРа, ключевыми гипотезами становятся две: «старший инспектор уже не дышит» и «старший инспектор все еще дышит, но уже мотается где-то на цепях».

Обе для Тэхена про сожаления. Про истину реплик Миджу о том, что можно банально не успеть.

Карма сегодня работает на пятерку — настигает виновных одним точным броском.

Приходится потратить много времени, чтобы проникнуть внутрь здания, ведь, несмотря на то, что охраннику прекрасно лицо Тэхена известно, без официальной корочки полицейского его просто так не пускают. Они с Миджу расходуют золотые десять минут, чтобы предъявить документы и отметиться во всех журналах.

Тэхен еле сдерживается. Честное слово, он ускорил бы процесс, достав пистолет, но, к несчастью, оружия у него при себе нет — табельное сдал еще при увольнении, а тот ствол, который он таскает с собой в гражданской жизни, остался в припаркованном у холма суперкаре. Он едва дышит, пока они в гробовом молчании на лифте поднимаются на нужный этаж. И почти бежит к кабинету, где провел очень много часов и дней, еще числясь детективом.

То, что он застает внутри знакомых до боли стен, вновь сбивает дыхание на рваные ритмы, потому что взмыленный Намджун выглядит тем, кто не спал минимум неделю; Джихен даже взор от монитора не поднимает, лишь машет рукой, то ли приветствуя, то ли заведомо прося отвалить.

Ну а развалившийся на стуле Чонгука Сокджин кажется тем, кого только что подняли из могилы, не особо интересуясь желанием: холеная одежда смята, волосы взъерошены, под глазами залегли темные тени, а в радужках такая пустота, что от нее хочется поежиться. Впрочем, та сразу же испаряется, стоит ему завидеть Тэхена: Сокджин поднимается, губы поджав, и опять обжигает жгучей яростью, начавшей разогреваться на дне зрачков, — ну точь-в-точь как было на парковке перед следственным изолятором месяц назад.

К счастью, от какой-нибудь поганой дичи, которую Сокджин явно хочет ляпнуть, его удерживает Миджу. Она бросается к нему, чтобы обнять, и это как плеснуть литр воды на крохотный уголь или отправить пять саперов на детскую петарду — срабатывает моментально. Она причитает что-то о том, что он ничего ей не сказал, на что мужчина отмахивается нежеланием зря грузить.

Тэхен мысленно называет их с Чонгуком баранами за то, что извечно тихушничают.

— Намджун, — он кивает бывшему начальнику, больше не отвлекаясь на лучшего друга своей ахиллесовой пяты. Он подходит к своему столу, который еще вряд ли успели вручить в пользование кому-то другому, и полуприсаживается на него, руки скрещивая на груди. — Давай по порядку. Начиная со смерти Юнги, — он подключает профессионализм, щедро плеснув деловитости в тон. — Нет, еще раньше, — осекается. — Когда и как Юнги вышел?

— Через неделю после твоего увольнения, — отвечает Намджун. Он ослабляет давящий на глотку галстук, усаживаясь удобнее на потрепанном стуле Юнги, и поворачивается к Сокджину, который слабо гладит по лопаткам обнимающую его Миджу, пока сам пялится в стену с видом мертвеца. — Джин, ты лучше знаешь детали.

Тэхену силком приходится подавить в себе удивление, потому что ну нихрена ж себе — начальник группы уведомлен меньше вшивого судмедэксперта, захаживающего в их кабинет как к себе домой.

— Юнги вытащил Чонгук, — выдает Сокджин, едва шевеля губами.

Он опять смотрит на Тэхена, и пламя в его взоре вновь разгорается. Но, похоже, Сокджин все же осознает, что сейчас любая помощь нужна, потому запал быстро гасит. Он отстраняет от себя Миджу, слабо ей улыбается и, костяшками пальцев погладив ее щеку ниже скулы, подбородком дергает влево, безмолвно предлагая занять «свое» место.

Когда женщина усаживается, Сокджин сам опирается бедрами на стол рядом и поворачивается к ожидающему подробностей Тэхену.

— Я не знаю всего, только в общих чертах, — спешит он сразу разочаровать. — Чонгук потратил неделю, чтобы убедить Чимина выйти на диалог. Он поднял на уши весь следственник, пару надзирателей науськал, чтобы те несговорчивого заключенного тупо заебали.

Он усмехается краешком губ, и это такая занятная штука — Сокджин озвучивает вроде как не самый приятный поступок, но делает это с той снисходительностью, с коей отцы рассказывают о своих детях. Мол, «Знаешь, что мой сегодня выкинул?».

Тэхен передергивает плечами, ведь эмоции мужчины будто бы иглами впиваются меж позвонков. А внутри дикой кошкой скребется тоска. Вести о дрянном поведении старшего инспектора — они как жадный глоток воздуха после того, как месяц шел ко дну, захлебываясь морской водой.

Тэхен так соскучился по подробностям чужой жизни, что готов слушать любую дичь, лишь бы узнавать в ней Чонгука.

— Чонгук встретился с ними обоими вместе и что-то предложил, — продолжает повествование Сокджин. На вскинутую Тэхеном бровь спешит пояснить, руками разводя: — Я не знаю, что именно, но это сработало. Юнги отозвал свое признание, дал показания о том, что просто помог Чимину вывезти жену из города, чтобы обезопасить ее от…

Он многозначительно замолкает, вопрошающе смотря на Тэхена.

А тот до деталей вспоминает то, что говорил ему Юнги, прежде чем Чимин долбанул рукоятью пистолета ему по голове. Как усердно тот «клянчил» немного времени.

— От Двойки, — быстро догадывается он.

Сокджин кивает.

— Юнги вышел, Чимин остался в изоляторе дожидаться суда, — вдается дальше в детали. — Он согласился дать показания.

— И что рассказал? — звучит наводящий вопрос.

Сокджин недолго размышляет, точно сомневаясь в том, стоит ли Тэхену рандеву по правде организовать, но после все же смотрит на Намджуна — тот кивает, позволяя.

— Милая, можешь пойти погулять? — предлагает Сокджин мягко, к Миджу повернувшись. — В кофейне внизу неплохая выпечка, — говорит он и уголками губ дергает, явно пытаясь продемонстрировать, что мера вынужденная.

Нахмурившись, женщина смотрит сначала на своего мужчину, потом на друга и, тяжело вздохнув, поднимается.

— Набери меня, когда закончите, — шелестит она, прежде чем кабинет покинуть, и Тэхен не уверен, что обращались к нему.

Когда дверь за ней закрывается и Сокджин начинает рассказ, Тэхен ожидает услышать что угодно, кроме того, что ему повествуют на самом деле. За те дни, что прошли с «признания» Чимина, стоящего ему много дней лечения, он напридумывал кучу теорий заговора. Даже после того, как официально уволился, он продолжал возвращать к больше-не-его-делу не так уж и изредка, ведь то, как глупо его застали врасплох, нехило вдарило по эго.

В воображении он успел возвести Чимина чуть ли не до уровня злобного гения, раз уж тот обманул не только чутье самого Тэхена, но и Юнги с Чонгуком, однако в итоге оказывается…

Оказывается, что Чимин ровно тот, кем все они его считали — наивный новичок в насильственных, который пусть и имеет выдающуюся память да опыт работы в наркоконтроле, все еще остается чрезмерно слабым стержнем, чтобы соприкасаться с преступниками вроде Двойки.

Судя по словам Сокджина, попался Чимин на удочку полтора года назад — незадолго до того, как покинул прочную сеть Паука, — и привели его на крючок именно взятки, как они с Чонгуком и предположили. Что обидно, увлекался он не таким уж и крупняком — несколько лет держал на карандаше мелких барыг с улиц, придумав гениальную идею простого заработка тогда, когда еще стажером поймал пацана лет семнадцати с грузом в пару грамм и не отказался от «отступных», ведь лечить жену ему тогда было элементарно не на что.

Диагноз Харин после нескольких неудавшихся беременностей требовал больших вложений, но ни у семьи Пак, ни у их родителей нужной суммы не нашлось, оттого Чимин и поставил мерзкую прибыль на поток. Даже после того, как его в свой отдел перевела Паук на более высокую должность, не требующую патрулировать город по ночам, он продолжил шариться в темноте по проулкам и ловить за руку тех, кого сажать было без надобности, а вот развести на пару сотен тысяч — легко.

Там-то его и приметил Двойка. Естественно, при каких обстоятельствах это произошло, Чимин без понятия, но Тэхен предполагает, что преступник целенаправленно искал себе какого-то информатора, которого заранее можно подослать в нужный отдел, чтобы вовремя узнать о возвращении Чонгука. Быть может, Чимин даже был не первым вариантом, но именно он в итоге идеально подошел, ведь у него достаточно отцовских связей для неподозрительного проникновения во вторую следственную группу.

Полтора года назад Двойка прислал ему видео. Анонимно, в картонном конверте, без отпечатков. Он подгрузил на флешку целую картотеку доказательств того, как Чимин караулит совсем молодых парней с товаром и, грязно шантажируя, забирает всю наличку.

На этом моменте рассказа Сокджина Тэхену очень хочется бывшего коллегу осудить, но он сам ради Чонгука вынудил отца оборвать судьбы семерых человек, так что не ему выпендриваться.

Ошарашивает факт, что Чимин далеко не сразу понял, на кого «работает». Изначально от него требовали просто собирать все известные данные о том детективе, который носит громкое прозвище «Кангал». «Просьба» показалась невинной и совершенно ненапряжной, ведь об этом человеке болтали в СБУРе все кому не лень. Чимин решил, что небольшие доносы стоят того, чтобы избежать каторги, куда его точно отправили бы, пусть и выручил с тайных прогулок он, по масштабам мира, считаные воны.

Да и Харин тогда пошла на поправку, появились надежды завести ребенка, о котором они оба мечтали со школы, так что…

— Когда он понял? — спрашивает Тэхен, скидывая куртку из-за того, что в кабинете достаточно жарко.

Поправляя закатанные рукава белой рубашки, он вспоминает, как испугался Чимин, когда только пошла весть о возвращении Двойки. Задетое эго чуть притихает, ведь чужие эмоции он распознал верно — Пак элементарно не понимал, куда ввязался.

— После смерти журналюги, — конкретизирует Сокджин, и Тэхен будто вживую видит кадр того, как сильно Чимина размазало кровавым убийством. — А тот будто почувствовал…

— Начал угрожать Харин?

На предположение, высказанное Тэхеном задумчиво, Сокджин отвечает утвердительным кивком и нервно теребит перламутровые пуговицы рубашки, едва не отрывая.

— Чимина загнали в угол, он искал какой-то выход из ситуации, но боялся признаться не тому, потому что не был уверен, что только он стучит, — повествует он дальше. — Он не так уж много выдал Двойке.

— Что именно? — настораживается Тэхен.

Оказывается, что Чимин и правда слил лишь какие-то крохи информации, если верить ему на слово, конечно. Он сообщил Двойке день возвращения Кангала, после о том, кого ему назначили напарником. Затем преступник его не сильно напрягал, изредка связывался с закрытого номера и задавал невинные на первый взгляд вопросы о настроении Чонгука.

Важное Чимин рассказал Двойке только тогда, когда началась заваруха с прессой. Преступник будто с цепи сорвался, интересовался всеми деталями происходящего и, что главное, именами тех, кто мешает вести расследование. За день до смерти Бенчхоля Пак обмолвился ему о том, под каким ударом оказался Чонгук из-за статей.

А когда мозги журналиста нашли размазанными по полу, до него наконец дошло, с каким дьяволом он все это время вел «невинные» беседы по телефону.

— Что дальше? — напоминает о себе Тэхен, когда Сокджин замолкает и долго не издает и звука, скользя взглядом по грязным отпечаткам ботинок на паркете.

— После смерти Бенчхоля Двойка с Чимином долго не связывался, — говорит Намджун, когда главный «рассказчик» так и не отмирает, погрязнув в каких-то своих мыслях. — Вплоть до смерти Мару, когда ему срочно понадобился пароль Джихена, а Чимин на удачу его запомнил.

— Удача ни при чем, у него фотографическая память, — бормочет Тэхен, поражаясь тому, как же сильно Киену везет. Будто Судьба решила сыграть в этой дурной пьеске на стороне антагониста. — Двойка попросил его стереть снимок? — спрашивает он, подбородком дернув в направлении компьютера их персонального техника.

Неподдельное удивление на лицах взметнувшего голову Джихена и нахмурившегося Намджуна выдает, что Чонгук им не поведал о том, сколько всего поведал о заговоре в группе.

Тэхен очень не хочет, но тепло разливается в груди, чуть сбавляя градус остервенелой паники. Чонгук ведь и о Сохи правды не раскрыл — это же что-то значит?

Тэхен тут же мрачнеет. Чонгук и ему о судьбе Сохи не так уж и много рассказал. Он вообще никогда и никому ничего не рассказывает.

— Мы не знаем подробностей о том дне, — с сожалением говорит Намджун, руками разводя и подтверждая в очередной раз, что старший инспектор слишком уж в себя поверил. — Но тогда что-то случилось, и Чимин начал копать уже под Чонгука.

Я ему не доверяю.

— Сколько грозит Чимину? — прочистив горло кашлем, спрашивает Тэхен.

— По минималке, — вновь вспомнив, что он не наедине с собой, ошарашивает Сокджин завуалированной формулировкой срока максимум в пару лет. На удивленный взгляд Тэхена, ожидающего твердую десятку, он поясняет: — Я же говорю, Чонгук что-то весомое им предложил. Он слишком хорошо знает Юнги, тот в жизни бы не продешевил, — убежденно твердит Сокджин и осекается. — Знал.

Он скорбно вздыхает, прикрыв глаза, горло потирает под воротом расстегнутой рубашки и покачивает головой. Кто бы мог подумать, что после всех их терок он будет так сильно о смерти Юнги сожалеть.

Впрочем… Тэхену и самому становится не по себе, когда он размышляет о кончине коллеги, с которым никогда особо не общался, а в предпоследнюю встречу и вовсе наставил ствол в ответ на такой же угрожающий жест.

Но Юнги все же был неплохим парнем. Он уж точно не заслуживал столь ранней смерти.

— Если бы и ты свое заявление отозвал, вообще отделался бы малой кровью. Возможно, просто условкой, — завершает беседу о сроке Сокджин.

Тэхен кривится и потирает затылок, где пусть уже не ноет давно, но все же память о скверном состоянии до сих пор жива. Он написал на Чимина заявление о нападении в тот же день, когда пришлось приехать для официального увольнения — просьба Чонгука, переданная через Намджуна. Он даже думать тогда не стал, разозлился очередной «подачкой» старшего инспектора и подписал то, что легко добавляло Чимину деньков «отдыха» за решеткой.

— Что случилось потом? — отмахивается он от мыслей о том, что, быть может, и стоит Чимина пощадить. Все же по-настоящему страшного он ничего не совершил, лишь по глупости наклепал себе серьезных проблем.

Да и… Тэхену очень жаль Харин. Та настрадалась за недолгую жизнь, ей для полного счастья только ребенка одной повоспитывать не хватает.

— Харин, — будто мысли читая, говорит Сокджин коротко. Он потирает шею с задней стороны, взор отводит в неловкости и бормочет: — Юнги спрятал ее где-то в Тэгу. Как я понял, в том церковном интернате, где его воспитывали. Но она сбежала, — уголки его губ низко опускаются. Он вздыхает тяжело, прежде чем сказать едва слышно: — Мы как раз выходили с Чонгуком из бюро, когда ее увидели.

— Она явилась просить за Чимина? — догадывается Тэхен.

Сокджин натужно кивает. Он вновь не позволяет свой взгляд перехватить.

— Упала Чонгуку в ноги прямо на парковке, — выдает Сокджин тихо-тихо. Жмурится крепко, будто вспоминать физически больно. — И как давай выть…

— Что сделал Чонгук? — спрашивает Тэхен, совершенно ничего такого не имея в виду.

Но простой репликой будто подбрасывает напалма в костер чужого скверного настроения. Сокджин переводит на него взор, так сильно пропитанный яростью, словно все проблемы их гребаного мира — ответственность Тэхена. Как если бы он лично всем котятам и детям планеты глотки перерезал.

— Ничего он не сделал, — подавшись вперед, шипит Сокджин на ядовитых децибелах. — А ты и рад приписать ему все самое плохое, я посмотрю, — говорит презрительно, узко сощурившись. Смеряет силуэт Тэхена взором с ног до головы и нос морщит, будто перед ним не человек, а мешок с помоями. — Что он в тебе нашел, не понимаю. Эгоистичный кусок…

— Джин! — прикрикивает Намджун, тот замолкает, не договорив оскорбление. — Давай по существу, — просит мягче, поправляя манжеты рубашки, выглядывающей из-под рукавов черного пиджака. — Нет времени на драму.

Сокджин отклоняется назад, чтобы снова о стол ягодицами упереться. Он руки на груди скрещивает, цыкает недовольно и, за окно посмотрев, где ветер бушует, нагнетая атмосферу, начинает чеканить по фактам:

— Он сказал ей, что больше скостить срок не получится. Что уже сделал все, чтобы Чимина особо не наказывали. Привел ей доступные аргументы о том, что ему грозила десятка, но дадут в итоге два-три. Никто не виноват, что ей стало плохо.

— Насколько? — Тэхен тоже цедит сквозь зубы.

— Сильно, — рявкает Сокджин, бросаясь словом, как костью в пасть бешеной собаке — с размаха. — Мы увезли ее в больницу. Там начались преждевременные роды.

Тэхен холодеет.

— Ребенок… — шепчет едва слышно.

Сокджин головой покачивает.

— Выжил, с ним все хорошо, — несмотря на сказанное, уголки его губ предательски дрожат. — Харин… — он голову опускает и покачивает ей медленно, в пол уставившись пристально. — Она в тяжелом состоянии. Врачи пока ничего определенного не говорят. Есть вероятность, что она не…

Сокджин многозначительно замолкает.

Тэхен понимает, почему погиб Юнги. Он жмурится ненадолго, щеку изнутри прикусывает до металлического привкуса на языке и трет грудь на уровне сердца.

Так нелепо.

— Юнги свалил вину на Чонгука, — выдыхает он, из-под опущенных ресниц на Сокджина взглянув. — И сделал это публично.

Тот снова кивает.

— Чонгук ему сразу сообщил, как нам врачи сказали, что она рожает. Он принесся в больницу. А когда… — он заминается, чтобы дыхание перевести. — Юнги вспылил на парковке, когда мы уже уходили. Долго кричал, обвинял во всех грехах мира. А потом ударил… — Тэхен не может сдержаться, так сильно челюсти сжимает, что слышит скрип собственных зубов. — Чонгук ему не ответил, позволил высказаться и молча ушел, — Сокджин хмурится, прежде чем пробормотать едва ли слышно: — Пиздюк сердобольный. Я же предупреждал, что это его худшее качество.

— Какое? — интересуется Тэхен.

— Сочувствие к подобным тебе, — Сокджин мечет в него взгляд с остротой катаны. — Убогим ублюдкам, которые только пользоваться им и могут.

Тэхен давится возмущением. Их взоры сталкиваются, и вокруг воздух будто бы электризуется — вот-вот останется с пару кучек пепла. Но на фоне раздается очень навязчивый и совсем не натуральный кашель Намджуна.

Тэхен отворачивается, усилием задавливая обиженного Ребенка, что так и рвется наружу, изрекая плаксивое: «Это я тут жертва!».

— Через сколько Двойка убил Юнги? — через себя переступив, спрашивает он максимально спокойно, посмотрев на бывшего начальника.

— На следующий день, — отвечает тот коротко.

— Поганец мелкий в тот вечер напился, конечно же, — цедит Сокджин и вздыхает тяжело. — Все мозги растерял, идиот, — он хмыкает под нос и бормочет: — Буквально.

Пока Сокджин говорит, Намджун цепляет со стола перевернутые изображениями вниз фотографии и, толкнувшись ногой, подъезжает на колесиках кресла к Тэхену, чтобы снимки протянуть.

Пока Намджун укатывает опять к рабочему столу, который больше Юнги без надобности, Тэхен пальцами картины места преступления крепко стискивает, когда улавливает «сюжет». Нахмурившись, он изучает обстановку в квартире Юнги — серая, пустынная, обезличенная.

С трупом внутри.

Скорбь холодом проходится по коже, поднимая волоски, когда он взглядом натыкается на размозженный череп и лежащий рядом молоток. Двойка выбрал тот способ, который о наказании.

— А Чонгук? — отложив снимки, спрашивает Тэхен тихо, пытаясь представить реакцию бывшего напарника.

И так зудит на языке банальное «все будет хорошо», которое хочется Чонгуку сказать. Насквозь пропитав тон ложью.

— После похорон ушел в неизвестном направлении, — изможденно отвечает Сокджин и, волосы взъерошив лохматые, продолжает тоскливо: — Больше его никто не видел. Я начал его искать на третий день выключенного телефона, и он точно дома не появлялся минимум два из них. Пес там на стены от одиночества лез уже, когда я его забирал.

— Мы пытались отследить телефон, но он все это время был выключенным, — вставляет свои пять вон Джихен, подняв ручку, в пальцах зажатую, так, чтобы она наравне с макушкой из-за монитора показалась. — Сегодня включился впервые за неделю, но лишь на пару минут.

Тэхена, как лавиной, сверху придавливает — настолько плечи расправленными держать тяжело. Он понимает, кому звонил Чонгук. Осознает предельно четко, что это была единственная возможность что-то выяснить.

А он ее просрал, как последний кретин.

— Успели? — севшим тоном спрашивает Тэхен, надеясь, что кто-то другой его ошибку исправит.