Глава 33 (1/2)

Тэхен вспоминает, как ощущается прекрасный концепт под именем «счастье», настолько быстро и живо, будто никогда о нем не забывал.

Оно читается в сонной улыбке по утрам и растворяется на губах вместе со слюной, когда целуешь лениво, тратя полчаса, выделенные на ежедневную пробежку, тоже на своеобразный спорт, только куда приятнее. Слышится в хриплом смехе, тихом «опоздаем» и нисколько не громче «да похуй вообще». Тает во рту приторным какао и горечью крепкого кофе, который слизываешь с пирсинга в чужом языке, никак не в силах остановиться.

Оно першит в глотке воспоминаниями о горячей ночи, трепещет на взмокших ресницах, которые постоянно трешь, потому что совершенно не выспался. Дрожит на кончиках пальцев желанием коснуться, когда объект того самого желания сидит по другую сторону большого круглого стола и болтает о чем-то с Намджуном, то и дело скашивая взгляд.

Оно тонет в этих взглядах — случайных, но стабильных; вроде как пустых, но очень громких для двоих. В общей тайне, о которой все в отделе давно догадались, но Тэхен с Чонгуком все равно ничего не афишируют, потому что, если есть шанс что-то скрыть от преступника, им лучше воспользоваться.

Хотя не то чтобы Тэхен согласен с выставленными Чонгуком правилами. Но они его не прямо-таки раздражают — снова следствие того, что он слишком счастлив, чтобы париться о столь мелких нюансах.

Он ярким чувством напрочь ослеплен. И прозревать, если честно, не так уж и хочет.

Тем же следствием становится и то, что Тэхен совсем не раздражается, когда их коллектив вновь собирается в близком к бюро баре поздним вечером — в этот раз для того, чтобы лицемерно отпраздновать день рождения Джихена. Он даже улыбается другим детективам, подхватывает отстраненные от работы разговоры и очень успешно делает вид, что никого тут не подозревает.

Но все же не удерживает внимание на цепи, когда приглашенный со второй следственной группой Сокджин, успевший опрокинуть пару бокалов крепкого пойла, под шумок уводит Чонгука ближе к барной стойке на приватный диалог. Тут уж Тэхен откровенно настораживается, потому что именно лучший друг человека, ставшего самым важным, вызывает больше всего вопросов.

О чем он — тоже лицемерно — помалкивает, потому что настроение портить мужчине, который коротает с ним вечера и ночи абсолютно каждого дня, отчаянно не хочет.

Но и бдительности старается не терять.

Искоса наблюдая за с виду напряженным диалогом, Тэхен подливает себе виски из той бутылки, которую ему, на глазах распечатав, вручил Чонгук, твердо наказав шепотом на ухо тщательно следить за целостностью и ни в коем случае не брать ничего из чужих рук. Он краем уха слушает реплики Чимина, бубнящего что-то о семье слева от него, а сам хмурится, делая глоток и следя за тем, как Сокджин активно жестикулирует и шепотом-криком втирает что-то Чонгуку, низко к его лицу склонившись. Но тот совершенно не прошибаем — тихо реплики друга парирует, что-то втолковывает куда спокойнее, головой то и дело покачивает и шикает, когда экспрессивный судмедэксперт повышает голос.

Не возникает сомнений в том, кто из противостояния выйдет победителем — Тэхен абсолютно бесконтрольно ощущает текущую по венам гордость не за себя. Но вместе с тем его мелко потряхивает, потому что мысль о том, что Сокджин, за рядом крохотных оговорок, идеально подходит на «должность» крысы, никуда не делась.

Тэхен отчаянно надеется, что ошибается. Ведь если ему не так уж и важно, кто предатель, ему просто нужно его вычислить, чтобы дело с мертвой точки толкнуть, то вот Чонгук…

Наверное, Сокджин — единственный, чью измену тот просто не примет. И черт его знает, сможет ли Чонгук после стольких потрясений вновь себя во что-то целостное собрать, если его добить контрольным. Все же… он до сих пор кажется тем человеком, кто стоит на краю, смотрит вниз и упорно гоняет мысль о том, что спрыгнуть — не такой уж херовый план, если жизнь остается единственно возможной альтернативой.

Делая крохотный глоток, Тэхен хмыкает тихо под нос. Вот уж кто бы мог подумать еще с пару месяцев назад, что его будет заботить вовсе не поимка преступника, а то, как она скажется на одном конкретном старшем инспекторе.

Сокджин и Чонгук, видимо, все же приходят к общему знаменателю: первый лицо к потолку запрокидывает, его грудная клетка дергается тяжелым вздохом, он натужно кивает; второй улыбается едва-едва и, кулак сжав, дожидается, когда по нему отобьют чужие костяшки формальное «рукопожатие».

Но все же Сокджин, после пальцем указательным в нос другу почти ткнув, что-то цедит сквозь зубы, прежде чем уйти. Чонгук провожает его долгим взглядом и тоже тяжело вздыхает, покачав головой. Повернувшись к их столику и заметив, насколько пристально за каждым его жестом следит Тэхен, он с легкой улыбкой будто бы ненавязчиво демонстрирует пачку сигарет.

Опрокинув бокал до дна — чтобы точно ничего не успели подмешать в его отсутствие, — Тэхен поднимается, невоспитанно «отбривая» Чимина, затирающего ему что-то о своем еще пока не рожденном сыне, но не то чтобы к нему кто-то прислушивался. Впрочем, вряд ли Паку это прямо требуется — создается впечатление, что он так глубоко погряз в эйфории от скорого родительства, что готов щебетать о близком счастье и собственному отражению.

Прихватив с крючка пальто, Тэхен натягивает его на ходу, ловко лавируя между подвыпившими полицейскими, для коих не только пятница тот самый день, когда можно дать слабину. В среду вон тоже вполне себе отрываются, будто утром никому не предстоит торопиться по местам предписания.

Улица ласково целует прохладой по щекам, щекочет ноздри ароматами мокрой после дождя травы и радует взор подмигивающими звездами, которые наконец может узреть ночной Сеул, ведь тучи впервые за много дней расползлись по небу, ища новые миграционные пути. Когда дверь за его спиной с хлопком закрывается, Тэхен сразу же уходит влево и прячется за углом от других выбравшихся из душного бара «подышать». Он на несколько шагов уходит в глубь проулка, чтобы заглушить хмельные смешки подвыпивших мужчин и баюкающие ужимки флиртующих женщин преимущественно из отделов ведения документации.

Чонгук появляется рядом, практически не задерживаясь — тратит секунды лишь на то, чтобы облачиться в легкую кожаную куртку да осушить бокал, наверное. Он застывает, встав к Тэхену вплотную, спиной к стене приваливается рядом с чужим плечом и сигареты из кармана джинсов достает. Обхватив губами фильтр, он предлагает пачку, но в ответ головой покачивают, пристально скользя взглядом по расслабленному профилю. Тот едва различим в вырвиглазной темноте меж близко стоящими домами, черты подсвечиваются только по контуру фонарями, что стоят ближе к дороге — в десяти шагах от них, плюс-минус.

Но Тэхену и этого достаточно. Он способен воспроизвести каждую деталь-характеристику миловидной мордашки Чонгука по памяти. Разве что вот с тем выражением, что радует взор сейчас, может возникнуть ряд трудностей.

Восьмое чудо света — Чонгук в хорошем настроении.

Тэхен за месяцы знакомства может припомнить лишь несколько раз, когда тот так мягко улыбался, и ему хватит пальцев одной руки, чтобы их все перечесть. Хотя вот вообще не факт, что сегодня веселье Чонгука не фальшивое. Иногда Тэхену кажется, что он научился чужую правду распознавать, но гораздо чаще его все же гложет мысль о том, что он сам себя водит за нос, придумывая много лишнего.

А очевидное, как принято среди влюбленных сердец, совершенно не замечая.

— Вы с Сокджином поссорились? — спрашивает Тэхен, наблюдая за тем, как татуированный палец щелкает по кольцу, высекая огонь на фитиле зажигалки.

— Нет, — голову склонив, Чонгук позволяет пламени заняться на угольке. Он ладонью взмахивает, щелкая металлической крышкой, и убирает все мешающее в карман. — Джин в очередной раз включил режим мамочки.

Лицо к небу задрав, он выдыхает кольца дыма навстречу звездам.

Веки блаженно прикрыв, Чонгук мягко улыбается, прежде чем пробормотать:

— Он как много лет назад решил, что я постоянно нуждаюсь в помощи, так никак не может принять, что я легко сам со всем справляюсь.

— Это бесит, знаешь? — вкрадчиво спрашивает Тэхен, придвигаясь.

Слизистую носа вместе со смрадом тяжелого табака щиплет концентратом горьковато-приторного парфюма — Чонгук так и не взял за разбитый денег, пусть «возместить ущерб» ему и пытались очень усердно. Тэхену кажется, что, если сейчас ткнуться в шею и легкие вдохом глубоким наполнить, от взвеси полюбившихся запахов можно и помереть. Абсолютно счастливым.

— Что бесит? — с удивлением уточняет Чонгук, к неудовольствию Тэхена отодвигаясь, чтобы глаза в глаза посмотреть.

— Что ты легко сам со всем справляешься, — как само собой разумеющееся заявляет тот и забирает из татуированных пальцев сигарету ровно после того, как ее успели еще чуть укоротить ленивым затягом.

Тэхен смешивает свою слюну с чужой на фильтре, уже практически не испытывая дискомфорта от повышенной едкости дыма, ведь в последнее время таскает запасы Чонгука куда чаще, чем свои. Вместе с тем, как крепнет его привязанность, прорастая побегами по оболочке души, и глотка привыкает к аномальной концентрации никотина.

— Чем реже полагаешься на других, тем меньше разочаровываешься, — говорит Чонгук так равнодушно, будто не поганое озвучивает, а всего лишь об обыденности размышляет.

Впрочем, учитывая то, как складываются жизни их обоих, для них подобное именно обыденность. Чертова ирония Судьбы.

Чонгук протягивает ладонь, чтобы урвать дозу яда, когда Тэхен выдохом атмосферу отравляет, но тот свою отстраняет. Под непонимающую хмурость он приближается рукой к чужому рту и с голодной улыбкой наблюдает, как Чонгук задевает губами озябшие пальцы.

— Мне бы хотелось, чтобы ты полагался на меня, — шепчет он сипло, следя сквозь вырывающийся из носа дым за тем, как язык Чонгука скользит по следам его отпечатков.

Зрелище, достойное звания «откровенное блядство».

Все же забрав сигарету, Чонгук недолго молчит, похоже реплику обдумывая. А потом говорит едва ли слышно, так пристально смотря в глаза, что жутко становится немного:

— Скажи мне об этом завтра.

Тэхен смеется тихо, совершенно не понимая игры слов, но в легком хмельном кумаре она кажется ему забавной. Он принимает переданную сигарету, приканчивает ее до фильтра и, потушив уголек о стену и бросив окурок под ноги, вжимается носом в чужую щеку, растворяя приятные ароматы тела и парфюма в горьковатом привкусе жженного табака.

— Хочешь, буду говорить каждый день? — предлагает мурлыкающе, потираясь чуть ниже скулы Чонгука.

Тот тоже посмеивается, прежде чем, пальцы во взъерошенных после тяжелого дня волосах Тэхена утопить и, небольно потянув, чтобы от себя отстранить, вновь устанавливает зрительный контакт.

— Мы на улице, — напоминает он, бровь с пирсингом, что наконец сменился на привычный, вздергивая высоко.

— Это тоже бесит, — говорит Тэхен. И уточняет, добавив в тон фальшивой обиды: — Правила твои бесконечные — бесят.

И взгляд у него, что вцепился в Чонгука намертво, явно поплывший, ведь черты чужие он видит совсем уж неясно. Ему впору заявиться к лучшему офтальмологу в городе да прописаться у него на постоянке, потому что его заболевание вряд ли лечится.

Причина расфокуса — любовь.

— Не мои правила, — поправляет Чонгук, хват на макушке делая мягче, и нежно ластиться к его ладони хочется до ужаса. — Правила безопасности.

Тэхен языком цокает недовольно и все же отодвигается на приличное расстояние. Пальцы так и зудят желанием вытащить ствол и начать палить по прохожим в попытке выцепить среди них Киена хотя бы случайно.

Честное слово, держать себя в руках заебало.

Ему хочется кричать миру о своих чувствах. Ему хочется демонстрировать каждому, что этот мужчина его. Он принял сказанное Чонгуком «забирай» буквально, и теперь ему совершенно похер, что там кто думает о степени их близости, потому что он никого за язык не тянул и щипцами раскаленными не пытал.

В конце концов, Чонгук почти прекрасно представляет, с кем связался. Он явно давно уже понял, что Тэхен не из тех людей, кто относится к своему халатно, и сам вопреки выдал карт-бланш. Его на громкие реплики не провоцировали, ни к чему не принуждали. И раз уж Чонгук сказал, что ничего против не имеет, Тэхен выкачает из благодушного «забирай» максимум — как те вышки под американским флагом по закоулкам сирийских улиц, ни капли кому-то другому из заинтересованных не оставит.

— Давай свалим отсюда? — он не старается, даже цели таковой не преследует, но тон выходит молящим.

Впрочем, ему не стыдно, ведь перед Чонгуком совсем не надо храбриться и казаться не тем, кто есть на самом деле. Тот на опыте давно доказал, что принимает людей любыми, пока ему отвечают тем же. И Тэхен этим пользуется. С рядом оговорок, конечно, ведь он еще ни разу полностью не открылся, сохраняя самые поганые тайны под сотней замков в надежде на то, что те никогда не распахнутся и не разочаруют.

Но об этом он старается думать пореже. Как насчет никогда?

— Джихен все равно успел нажраться, — со смешком продолжает Тэхен, приплетая виновника торжества весомым аргументом. — Ему похер, останемся мы или нет. Он не заметит разницы.

— Уже обхаживает ту мадам из кибербезопасности? — поддерживает его тон Чонгук с улыбкой.

Они оба смеются, явно думая об одном и том же: насколько Джихен неловок в общении с девушками обычно и как сильно преображается, стоит ему пару стопок накатить — совсем другой человек, прямо-таки настоящий ловелас. Правда, его влажная мечта, на скольких бы пьянках за последние месяцы он к ней яйца ни катил, никак не сдается.

— Я думаю, она по девочкам, — вставляет ремарку Тэхен, припоминая, как совсем уж молодая девчушка лебезила перед Мару на его глазах, когда они пересекались на парковке перед бюро.

— Мне кажется, она по яой манхвам, — парирует Чонгук. — Видел я пару занятных наклеек на ее личном ноутбуке, — поясняет наблюдение намекающим на всякое развязное тоном. — Джихену до Цзин-ю какого-нибудь очень далеко, — говорит он со знанием дела, поигрывая бровями.

Тэхен совершенно не понимает очередной отсылки, но не то чтобы ему эта информация прямо требуется. Он, в отличие от Чонгука, не рвется пополнять запасы «общего развития» чем попало.

Они смотрят друг другу в глаза молча с пару секунд, прежде чем синхронно хохочут над неудачами чужой личной жизни, которые, честное слово, напоминают комедию в сотню актов. Хоть что-то поистине веселое в творящемся вокруг хаосе.

— Поехали? — вновь предлагает Тэхен, когда раскатистый смех теряется в углах темного переулка.

Он все же не совсем себя контролирует, поэтому касается кончиками пальцев щеки Чонгука, что на контрасте кажется ему горячей, почти кипятком. Тот в целом вновь воспринимается ходячим пламенем, а никаким не айсбергом — угрозой романтическим кораблям. И, наверное, Тэхен зря так быстро расслабился, ведь Судьба его не очень-то любит, чтобы так откровенно баловать.

Но он уже сказал — он вытащит максимум.

— Поехали, — благодушно соглашается Чонгук и чуть лицо поворачивает, чтобы губами по чужим холодным костяшкам мазнуть. И сразу же отстраняется, вновь напоминая о дебильных правилах безопасности.

От тех их жизни зависят, ни много ни мало, но Тэхену так похер, что вот совсем.

Они не возвращаются к коллегам, потому что каждый успел забрать из бара личные пожитки, а об оставленной початой наполовину бутылке вискаря ни один из них не вспоминает. Тэхен вызывает такси, ведь колеса оба заведомо оставили у своих домов, и до его жилищного комплекса они добираются довольно быстро — улицы к полуночи уже пусты. Но жалкое время все равно кажется целым веком, потому что близкий к пенсии водитель то и дело за ними в зеркало заднего вида бдит, мешая дать волю неуемным рукам, которыми так сильно хочется трогать.

Стоит двери лифта за ними с тихим шелестом съехаться, и Тэхен прижимает Чонгука к стене, забираясь пальцами под расстегнутую куртку, чтобы по талии с нажимом поверх футболки провести.

— Тэхен, — останавливает его вновь сказанное с тихим смешком вместе с татуированной ладонью, упершейся в грудь — не то чтобы с особым энтузиазмом, но все же.

— Да что опять?! — негодует тот, комкая плотную черную ткань на чужом теле в крупные складки — так сильно стискивает.

Тэхен никогда не умел ждать и учиться не планирует.

— Камеры, — Чонгук взгляд влево к потолку уводит, где за круглой черной полусферой краснеет лампочка видеозаписи.

— Да похуй вообще, — бормочет Тэхен и собирается упрямого напарника поцеловать, но натыкается лишь на щеку, ведь тот успевает отвернуться. — Я плачу за конфиденциальность целое состояние, — со стоном выдает он, носом вдоль скулы проводя. — Никто никуда ничего не сольет.

— Потерпи пятнадцать этажей, — смеется Чонгук и чужую ладонь удерживает, когда та за шлевки его джинсов цепляется. — Тэхен, — говорит он строже. — Уже тринадцать.

— Не хочу, — совершенно по-детски отказывается тот, губами проходясь ниже — до края челюсти.

Чонгука хватает на пару секунд терпения, прежде чем он, языком цокнув, перехватывает чужую талию. Он так резко разворачивается, меняя их местами, что у Тэхена мир ненадолго кружится вспышками калейдоскопа — он все же пусть и малость, но пьян от алкоголя.

Совсем не малость — от силы собственных чувств.

— Стой смирно! — железно требует Чонгук.

А у самого зрачки как у наркомана под лютой дозой, близкой к летальной: широкие, темнее самых глубоких черных бездн. Скулы напряжены, желваки играют, мышцы натянутые заметны даже под слоями одежды, и столько силы в этом чувствуется, что вместе с лизнувшей на секунду загривок паникой в низу живота Тэхена тяжелеет стремительно.

Поразительно контрастное ощущение. Как перед лицом дула, что смотрит четко меж бровей — адреналин зашкаливает, а легкие жжет от недостатка кислорода.

— Слушаюсь, сэр, — игриво паясничает Тэхен.

Чонгук глаза закатывает так усердно, будто мозг свой изнутри хочет изучить и найти ответ на вопрос, как он вообще тут вот оказался. Или черт знает, о чем с таким страдальческим выражением можно размышлять.

— Бесит, когда ты смотришь так… — бормочет он, к дверям лицом отворачиваясь, и кажется слегка смущенным.

Или это просто воображение Тэхена — тут тоже только чуваки из преисподней в курсе наверняка.

— Как? — интересуется Тэхен, не в силах унять пальцы — опять цепляет за шлевки, чтобы Чонгука хоть немного ближе к себе притянуть.

— Громко, — обтекаемо отвечает тот.

С губ Тэхена срывается смешок.

— Просто знаешь, что я внезапно понял?

Он на секунду косится на табло с номером этажа, с облегчением замечая, что осталось всего два, и к Чонгуку лицом обращается, чтобы взглядами с ними цепкими схлестнуться.

Тот бровь вскидывает вместо прямого вопроса, и Тэхен торопится пояснить, задевая кончиком указательного пальца свободной руки пирсинг, окольцовывающий поджатые в попытке скрыть улыбку губы:

— Предвкушение ни черта не лучше итога.

Что он и доказывает, стоит им выбраться из лифта, отворить тяжелую дверь и оказаться в глухой тьме коридора его квартиры. Чонгук шипит, ударяясь лопатками о стену, но сразу же отвечает на крепкий поцелуй, уже не мешая жадным ладоням шарить по телу, по которому Тэхен безумно соскучился — не касаться все те часы, что они проводят за пределами своих квартир в реальности, просто форменное издевательство.

Чонгук цепляется за ворот чужого пальто, притягивая ближе, и языком в рот проталкивается, отбросив все правила безопасности, потому что вот тут — окруженные стенами и спрятанным по углам оружием, которого у Тэхена тоже не мало, — им совершенно ничего не угрожает. Лишь личные предрассудки, какие-то заебы из прошлого, что раньше все портили, но испарились по щелчку, стоило сказать честно друг другу всего пару фраз — шепотом, но очень громко.

Чеку срывает не только у Тэхена.

Не проходит много времени, прежде чем они меняются местами — теперь уже он спиной сдирает блестящий узор с серых обоев, пока Чонгук напирает, вдавливая его тело в стену.

И Тэхен теряется.

На пару секунд, но все же замедляется, его ладони застывают, пока он прислушивается к себе, стараясь отыскать родную панику, требующую перенять инициативу. Но та молчит. Она лишь щекочет вдоль позвоночника слегка, просто с непривычки, потому что Чонгук еще никогда так не делал, всегда оставаясь чрезмерно деликатным. Сейчас же ни о какой деликатности нет и речи. Тэхен сравнил бы его с диким зверем, которого надолго заперли в клетке, а теперь тот выбрался на свободу и единственное, о чем мечтает, — размять лапы. И ничто не способно от желания удержать.

Но это, вопреки прошлым опытам, не взывает к отторжению. Напротив, сильнее раззадоривает.

Тэхену очень все нравится, он опять вспоминает те мысли, что каждый раз тревожили его на самом пике: о том, что ему интересно оценить, каким становится Чонгук, когда забивает на чужие заебы, — а он давно уже раскусил, что с ним церемонятся только из-за его маниакального желания все контролировать. Но сейчас совершенно не хочется.

Чего хочется — так это на продолжение поощрить.

Однако он не успевает, ведь Чонгук краткую заминку замечает — просто не может не, он всегда все сомнения Тэхена чувствует на каком-то глубинном уровне, словно по волшебству. Чертов Гарри Поттер на минималках, только гораздо симпатичнее.

— Извини, — бубнит Чонгук под нос, отодвигаясь, и руки с чужого тела убирает, чтобы кулаками упереться в стену возле головы Тэхена, тяжело дыша.

— Мне все нравится, — спешит тот уведомить, но в ответ получает лишь прищуренный взгляд, где за пеленой возбуждения все еще читается слишком много скепсиса — непорядок. — Чонгук, мне нравится так, — он давит интонациями, стараясь поскорее все исправить. — Я не настолько ебнутый, чтобы от тебя шарахаться.

— Да ну? — саркастично фыркает Чонгук, и, к счастью, его тон больше не звенит напряжением.

У его сомнения, по сути, есть весомые причины. Если бы сам Тэхен почувствовал, как под его напором кто-то застыл, пусть и на секунду, он бы тоже, наверное, задумался о неприятном.

Он бы утопил себя в самобичевании, на самом-то деле.

— Ну с ебнутым это я погорячился, конечно, — поддерживает Тэхен юмор, стараясь разрядить атмосферу. Он перехватывает чужое запястье, чтобы вниз направить, и давит рукой Чонгука на свою ширинку, нажимая сверху. — Ну? — вопрошает он лукаво. — Похоже, что мне что-то не нравится?

Он красноречиво бровь изгибает, тазом навстречу подаваясь, и, когда пальцы слегка сжимаются на паху, шипит сквозь зубы не менее красноречивое: «Блядство».

Чонгук похабно усмехается, ведя костяшкой указательного по жесткому шву, натянувшемуся на члене, но этого все еще недостаточно — он явно себя тормозит, это заметно по залому бровей и отсутствию, блядь, и намека на решительность.

— Я хочу так, — настаивает Тэхен, ладонью впиваясь в заднюю часть шеи Чонгука. — Без контроля и условностей, — продолжает он, лопатками в стену вжимаясь и бедрами вперед подаваясь, чтобы теснее и ближе. И шепчет проникновенно самое весомое: — Я тебе доверяю.

И он абсолютно не врет. Он не может припомнить в жизни ни единого человека, который показался бы ему хоть немного надежнее Чонгука. Таких, кажется, не существует вовсе.

Тот же, кому слова громкие предназначены, вновь реагирует странно — он крупно вздрагивает. Его губы кривятся совсем не в улыбке, а веки узко сощуриваются, пока он пальцами ведет по щеке Тэхена, и на секунду от глаз не отрываясь.

— Скажи мне это завтра, — цитирует то, что сегодня уже звучало.

И Тэхен делает то же самое:

— Хочешь, буду говорить каждый день? — предлагает игриво и за шею на себя тянет, носом проводя вдоль чужого. И высказывает жалкую просьбу: — Поцелуй меня.

Которую сразу же выполняют. Тэхен едва успевает ртом черпнуть кислорода, чтобы не задохнуться, пока его язык жадно облизывают, ладонями вцепившись в лицо. Помимо того, что он никогда не встречал людей, кому мог полностью доверять, он ни разу не пересекался и с тем, кто бы так потрясающе целовался.

Впрочем, до сего этапа своей жизни он просто всегда целовал тело, а не человека. Теперь он понимает разницу.

Но и этого ему все еще недостаточно, потому что Чонгук продолжает упрямо гасить свой запал, и треснуть его хочется очень сильно, чтобы дурь эту из головы выбить.

Правда, все еще меньше, чем прямо сейчас осесть на колени и смачно отсосать, потому что, как бы это ни бесило, все же о состоянии Тэхена еще никто и никогда так не заботился. Можно сказать, что Чонгук сейчас его тоже пытает, но тут причина веская, от которой пищать хочется наивной девчонкой.

— Давай, — шепчет Тэхен искушающе, перестав терзать чужой рот. Он взгляд туманный перехватывает, чтобы процитировать то, что уже однажды ему сам Чонгук говорил — примерно в той же ситуации: — Трахни меня, альфа.

Чонгук сначала смотрит на него молча, бровь вскинув, а потом все же смеется. Он лицо вниз опускает, зрачки-галактики за упавшей челкой спрятав, и головой покачивает, лаская слух переливом низких нот. А Тэхен только и может что наблюдать и глупо улыбаться — во все зубы, точно так, как когда-то очень давно, когда их на пару с Сохи в младшей школе частенько дразнили за эмоцию, выглядящую дурацки.

— Ты такой придурок, — выносит вердикт Чонгук, вновь зрительный контакт установив.

— Кажется, именно поэтому я тебе и нравлюсь, — парирует Тэхен со знанием дела.

Чонгук тут же серьезнеет. Проводит ладонью по щеке ласково, растирая большим пальцем по низу скулы. И говорит совсем без налета юмора — ровно так, чтобы сердце насквозь словами пробить:

— Да, поэтому тоже.

Тэхен дыхание затаивает, потому что Чонгук обычно скуп на эмоции, озвученные вслух. Но потом все же требует:

— Почему еще? — шепчет он, отчаянно нуждаясь слышать.

И нет, вовсе не для того, чтобы эго свое многострадальное вылечить. Или не только для этого.

— Помимо того, что ты самый красивый человек из всех, кого я когда-либо видел? — иронично говорит Чонгук, взглядом, по чертам скользящим, реплику подтверждая — в его пожравших радужку зрачках легко читается восхищение.

И это всеобъемлющее «человек» — оно не просто хлипкой стрелой Амура меж ребер, а целым гарпуном. Огромным, шипастым, созданным для поражения какого-нибудь кита или дракона, а вовсе не микроскопического в масштабах гигантских тварей Тэхена.

— Кто бы говорил, — укоризненно произносит он.

Он рассыпает память на красивом лице Чонгука легкими касаниями — по щекам, скулам, вдоль носа. Как если бы запомнить тактильно хотел, чтобы после в скульптуре отразить. Впрочем, вряд ли бы у него получилось так же славно, как у природы.

— Я очень уважаю твою силу духа. Упорство. Веру в то, что для тебя важно, — продолжает «расстрел» из громадного арбалета Чонгук, прикрыв глаза. Он чуть лицом ведет, повторяя путь чужих пальцев и позволяя им теснее вжимать отпечатки в черты. — Целеустремленность, решительность, ум, — он будто не качества перечисляет, а молитву читает, после языком по пересохшим губам проводя, что Тэхен тоже стремится повторить, ощущая фалангами влагу слюны. — Достаточно?

— Пожалуй, — говорит Тэхен с восхищением. — Мне уже очень хочется тебе отсосать, — констатирует со смешком. — Еще немного комплиментов, и я перепишу на тебя всю собственность.

И это тоже, блядь, не шутка. Ему кажется, он вообще никогда с Чонгуком не шутил — ни когда признавался в том, что своих чувств боится, ни когда обещал попасть в дурку, ни когда клялся, что абсолютно на все готов.

Ни тем более когда грохнул Минхека. Пусть не своими руками, но все же именно он всецело виноват в дате после черты, указанной на стекле одной из многочисленных ячеек колумбария.

— Пожалуйста, расслабься, — напоминает Тэхен о теме, от которой они ненавязчиво отошли. И в довесок цитирует то, что ему тоже когда-то говорил сам Чонгук: — Тебе совсем не идет быть робкой принцессой.

С пробитых пирсингом губ вновь рвется смешок, которому удается атмосферу недопонимания окончательно в страсти растворить.

— Если что-то… — все же сдается Чонгук.

— Знаю, — перебивает Тэхен, улыбаясь. Вот такая капитуляция ему по вкусу. — Я имею право на эмоции, — шепчет в самые губы, задевая своими. И не то чтобы он научился в такую простую аксиому верить. Но Чонгук верит. Значит, в этом есть смысл. — Я скажу.

Между ними царит еще краткая заминка — будто Чонгук там какие в голове рубильники должен переключить и забыть к чертям о том, что себя нужно во имя чужого комфорта тормозить. А потом все так стремительно закручивается, что калейдоскоп эмоций внутри Тэхена обставляет по скорости любой сверхзвуковой волчок.

Его все еще тихонько гложет паника.

Когда его тесно к стене придавливают, сдирая с плеч плотное пальто, вдоль позвоночника чувствуется слабый холодок. Когда язык прикусывают, губы чуть обдирают кольцом пирсинга, а татуированными ладонями сжимают ягодицы, сильнее втираясь пахом в пах, сердечный ритм сбоит крохами тревоги. Когда он сам жарко стонет, лихорадочно добираясь до ремня Чонгука, чтобы побыстрее его ослабить и проникнуть под ткань, пальцы дрожат не только от нетерпения.

Это все еще тихая паника.

Но она по-прежнему не взывает к отторжению. Напротив, сильнее раззадоривает, впрыскивая остроты ощущений в сладкое возбуждение.

Они вваливаются в душ, теряя по пути комки снятой друг с друга одежды, и проводят там немало минут. Сначала Тэхен все же падает на колени и давится членом под сладкие звуки стонов, тонущих в разбивающихся о мрамор каплях искусственного ливня, а потом его долго-долго целуют, разделяя терпкий привкус удовольствия на языке и помогая готовиться.

Чонгуку нет дела до стеснения или брезгливости.

Тэхену нет дела ни до чего, когда его рот вылизывает Чонгук.

После адски горячего душа простыни, прилипающие к спине, кажутся ледяными, но жар внутри ни капли не остужают. Тэхен поднимается по постели выше, притягивая к себе крепкое тело, пока по его шее рассыпают кипятком влажные мазки языком, и тихо ругается, когда Чонгук нависает над его лицом, а болтающийся на его шее ненавистный кулон едва не заряжает ему в глаз.

Под тихий смешок Чонгук обхватывает знак мира, провоцирующий исключительно на внутреннюю бойню, и Тэхен уже надеется, что хотя бы сейчас его снимут, но нет.

Чонгук просто переворачивает цепь, чтобы мешающая цацка болталась где-то между лопаток.

И да, Тэхен помнит чужие слова о том, что кулон не имеет отношения к Хосоку, но украшение все еще связано с кем-то, кто очень дорог. А он с каждым днем становится все более жадным до чувств Чонгука, ему хочется такой же взаимности, которая его самого снедает до костей. Когда больше никого и ничего, когда фокус смещен до маленькой точки — силуэта одного-единственного человека.

Будь Тэхен чуть менее адекватным, он бы стащил наручники с рабочего места под шумок, приковал Чонгука к батарее и чах вокруг него тем самым огнедышащим драконом, отгоняя наглых принцев и принцесс, и точно из любой бойни вышел бы победителем. Честное слово, ему на самом деле периодически страшно, когда он прикидывает, на какую дурость из-за топящих разум чувств готов пойти. Насколько глубоко он может пасть, чтобы то, что сейчас в его в руках, рядом удержать.

Но когда Чонгук вновь целует и ладонями жадно впечатывается в тело, заставляя кожу гореть, и ужас становится не важен.

Лишь они двое. И никакого другого мира.

Когда Чонгук уходит вниз, обжигая выдохами кожу на ключицах, Тэхен искренне разочарован. Он цепляется пальцами за витиеватые перекладины изголовья, ноги шире расставляя, и губу нижнюю сильно прикусывает, стараясь удержать мольбу о том, чтобы его не переставали целовать.

Тэхен вечность бы провел, наслаждаясь ощущением бьющегося о зубы пирсинга в чужом языке.

Он приподнимает бедра, когда Чонгук опускается по его торсу, задевая подбородком напряженный член, и шипит тихо от разряда удовольствия, ударившего в пах. Он не сразу слышит вопрос, ему приходится все силы в кулак собрать, чтобы вниз посмотреть и различить чужие слова сквозь шум адреналина в ушах.

— Откуда они? — спрашивает Чонгук, голову подняв, и пальцами, едва касаясь, ведет по давним шрамам на косых мышцах.

Тэхен сначала не понимает, все еще пребывая в эйфории. А потом выпаливает возмущенно:

— Ты, блядь, серьезно? — он судорожно облизывается. — Поговорим о детских травмах?

— Более чем серьезно, — невозмутимо отвечает Чонгук.

Он склоняется, чтобы языком медленно проскользить по самому широкому — тому, что посередине; ощущения от шарика пирсинга, вдавливаемого в уродливую выпуклость, сдувает мысли из головы махом.

Но он о них напоминает:

— Расскажи мне, — шепчет Чонгук, дыханием рубцы обжигая и опускаясь ниже, чтобы царапнуть зубами кожу над подвздошной костью. — Как ты заработал три ножевых? — и тон, сука, такой, будто не о страшном интересуется, а о вульгарностях распространяется. — Мне нужна мотивация.

— Для чего? — выстанывает Тэхен, когда в его бедра вдавливаются крепкие пальцы, а зубы несильно царапают по внутренней стороне.

Ответа не следует, лишь язык щекотно проводит по укусу.

Щекой Чонгук вновь задевает член, и Тэхен голову на подушку откидывает, жмурясь от удовольствия и все же выдыхая честность:

— В драке.

— Давно? — мурчат снизу, продолжая рассыпать поцелуи рядом, но не там.

— Еще в школе, — говорит Тэхен полушепотом.

С его уст вновь срываются низкие звуки удовольствия, он ладонями зарывается в волосы Чонгука, стоит тому все же сместиться и провести губами по стволу выше — к головке.

Следующая реплика выходит едва ли разборчивой:

— Мы с Минхеком тогда поссорились.

— Сильно?

— Он сломал мне два ребра. Я ему — ногу, — Тэхен вообще не задумывается о том, что разбалтывает, плавясь от влажного жара, обволакивающего член. — Отец разорвал все связи с его семьей в наказание.

Он подается тазом вверх, проникая глубже, но почти сразу на бедра давят чужие пальцы, к простыням теснее прижимая; от стен комнаты эхом отражается разочарованный стон.

— Это не Минхек, — констатирует Чонгук, чуть отстранившись. Он быстро догадывается: — Шрамы не его рук дело.

— Отец решил доступно объяснить, как много денег мы из-за моей вспыльчивости потеряли и насколько это плохо, — выкладывает Тэхен и вновь веки плотно стискивает, ощущая вместе с мягкостью губ твердость пирсинга, вдавленного под уздечку.

Паника лижет шершавыми мурашками по загривку, когда Тэхен осознает, что вот сейчас, задай Чонгук какие-то другие — более неудобные вопросы, — он выложит ему все. Буквально. Подноготную отца — пожалуйста. Свои худшие грехи — да ради бога.

Но Чонгук берет глубже, и страшные мысли из головы вылетают моментом; Тэхен пальцами в черных волосах путается, вскидывая бедра навстречу горячему рту. К счастью, допрос кончается — видимо, для черт пойми какой мотивации этого достаточно. Где-то на задворках слуха щелкает крышка заранее подготовленного лубриканта, и становится чуть неприятно от не самого щадящего проникновения.

— Вернись наверх немедленно, — требует Тэхен хрипло.

Чонгук замирает на пару секунд, а потом все же выпускает член изо рта, чтобы нависнуть лицом над лицом и поинтересоваться, бровь изогнув:

— Зачем?

— За этим, — шепчет Тэхен и, притянув мужчину ближе, в его губы впивается.

— Серьезно? — едва разборчиво смеется Чонгук прямо в рот, но на поцелуй все же отвечает, пальцами глубже проникая.

— Более чем, — отвечает Тэхен и чужой язык зубами прихватывает. Он приподнимает бедра, чтобы было удобнее, и бормочет, сильнее в волосы черные зарываясь. — Я уже говорил, — снова перерыв на настойчивое движение губ. — Я могу отказаться от всего, если придется выбирать.

— Значит, с остальным заканчиваем? — издевается этот черт и тело Тэхена покидает.

— Верни на место, — возмущается тот до ужаса искренне; глотку дергает рычащим стоном, когда давление внизу возвращается. — Сильнее.

Это адски неудобно, на самом-то деле. Не так уж и приятно физически. Но ментально Тэхен плавится от каждого движения похлеще той сахарной ваты из романтических книжек, которая везде, как на подбор, внезапно кем-то вышвыривается под жар июльского солнца.

Он не отпускает чужие губы из плена и тогда, когда шелестит презерватив, отчего Чонгук смеется тем хриплым смехом, что способен побить все рекорды в соревновании самых эффективных афродизиаков. Тэхен кусается, вновь звеня зубами о пирсинг, когда в него протискивается головка, и все старания окупаются, когда поцелуи становятся нежнее, пока ему помогают привыкнуть, ласково поглаживая бедро.

На первом глубоком толчке Чонгук все же приподнимается, ладонью рядом с подушкой упираясь, и Тэхен и в этом находит особую прелесть — по черным насквозь зрачкам красиво бликуют рекламные огни со здания напротив. Он ласково гладит пальцами миловидные черты, навстречу бедрами подаваясь, чтобы сделать все жестче.

Он упоминал, как сильно его такие контрасты мажут?

Чонгук опускается ягодицами меж собственных ступней, приподнимая корпус и подтягивая Тэхена за таз к себе. Тот затуманенным взором наблюдает за тем, как сильнее обозначаются мышцы пресса Чонгука на каждом толчке. Он приподнимается на носках, его тут же подхватывают под поясницу, облегчая вес, и в горле зарождается грудной стон из-за угла, что стал на порядок приятнее.

Шпионящий за окном радужный свет добирается бликом до металлических штанг в сосках, и Тэхен позволяет себе мысль о том, что можно нахрен содрать плотные шторы с гардин, потому что не так это все и мешает, когда выглядит настолько красиво.

Чонгук весь, когда не парится о пустом, выглядит красиво. Ему очень идет заботиться не только о других, но и о себе.

Ему безумно к лицу ковать собственное удовольствие.

Тэхен тянется ладонью, но достает лишь кончиками пальцев до косых, едва задевая таящиеся в чернильных татуировках шрамы, так похожие у них обоих — что по виду, что по насильственному происхождению.

Чонгук вскидывает бедра, и Тэхен голову на подушки отбрасывает, крепко жмурясь от искр, жалящих вдоль позвоночника и стекающих в низ живота приближающимся оргазмом.

На члене смыкается ладонь, тоже сплошь покрытая рубцами — честными рассказами, и Тэхен комкает пальцами простынь. Он много лет считал, что одновременные оргазмы, как и наслаждение удовольствием на чужом лице, перебивающим собственное, — что-то из мифологии для подростков, совсем ничего не понимающих во взрослом мире.

Но сейчас ему хватает того, как Чонгук губу прикусывает, сбиваясь с ритма, чтобы окропить семенем взмокший живот; спазм наслаждения так силен, что капли достают до груди и ляпают даже подбородок, но это такая херня в сравнении с тем, как пульсирует плоть внутри, когда Чонгука экстаз догоняет.

Тэхен не дает ему и секунды — к себе привлекает, что выходит весьма неловко, но ему необходимо слизать чужой хриплый стон собственным языком. Они опять долго целуются, успокаивая дыхание вместе с тем, как губы двигаются все ленивее.

И лишь позволив Тэхену насытиться — вряд ли ему хватит и на пару минут, — Чонгук отстраняется, чтобы спиной повалиться на прохладные простыни рядом.

— Пить хочу пиздец, — хрипит Тэхен в потолок и улыбается, когда слышит смешок рядом.

— Я схожу.

И откуда только силы, спрашивается?

Чонгук приподнимается, потягивается; татуировки извиваются на играющих мышцах, а ровные шрамы на лопатках чуть теряют четкость картинки.

Тэхен провожает взглядом обнаженную, совершенно не стесняющуюся фигуру до двери, размышляя о том, насколько отбито считать, что даже вот такое уродство, впечатанное в кожу скальпелем, Чонгуку чертовски идет. Не в плане, что Тэхену очень уж нравится чужая боль. Напротив, Киен с каждым днем становится противником все более личным.

Просто…

Чонгук очень закрыт. Он многое прячет за улыбками, бесконечным потоком шуток и будто бы легкой беззаботностью. А внутри там, за всеми этими щитами, черная бездна похлеще той, что носит в себе Тэхен.

Шрамы же — они все о наглядном. О правде, которую не скрыть переливистым смехом.

Пока Тэхен обтирает тело от следов семени прямо одеялом, не в силах плоть бренную с постели поднять, Чонгук возвращается, успев избавиться от резинки и притащив с собой запас воды.

Тэхен делает пару глотков, приподнявшись на локте, и предлагает стакан, но Чонгук отказывается, разваливаясь поперек кровати. Он руки за голову закидывает, привлекая внимание к потрясно напрягшимся мышцам плеча, и пялится в потолок, следя за тем, как отражения вывесок с соседнего дома танцуют, складываясь в замысловатые радужные картинки.

— Кошмар, — выдает он вердикт, когда на неоновых буквах за стеклом градиентом оттенки сменяются на кислотно-розовые, и те отражаются по краям круглой люстры, немного слепя. — Непродуманная херня. За такие бабки тут должен быть лучший уровень комфорта.

— Ты и правда душнила, — со смешком комментирует Тэхен, вновь к бокалу прикладываясь. Кажется, он в жизни не пил такой вкусной воды.

— Я с детства ненавижу занавешивать окна, — поясняет Чонгук сказанное ранее. — Мне сложно засыпать, когда есть тканевая преграда между мной и улицей.

— Почему? — с искренним интересом говорит Тэхен, стакан отставляя на тумбу. Он ниже по кровати опускается, подушку под спиной поправляя, и задевает ступней чужое бедро, чуть надавливая.

— Да черт его знает, — равнодушно бросает Чонгук.

Одну руку из-под головы убрав, он хватает чужой большой палец.

Тэхен со смешком отодвигается, зарабатывая улыбку ответом.

— Плохо пережил в детстве страх замкнутых пространств, я думаю, — рассуждает Чонгук, брови нахмурив. — Хотя я не помню ничего такого, что могло сказаться. Со всем остальным нормально, но шторы… — он цыкает, несильно головой покачивая. — У меня прямо зудит все, когда они задернуты.

Сказанное — оно тоже о потаенном. О том, о чем вывод не сделаешь, просто за Чонгуком со стороны наблюдая.

— Я боюсь тишины, — признается Тэхен, наслаждаясь опустившейся на них двоих честностью. — В ней мысли становятся слишком громкими.

Такие моменты он, наверное, любит даже больше, чем секс, — после всегда всплывают детали, которые хранить хочется бережно, по углам сердечка, быстро бьющегося, рассовав.

Лучше — только поцелуи.

— Я тоже, — отвечает Чонгук. — Но я от нее бегу, — говорит он следом, между строк рассказывая, почему в его ушах постоянно белые капли, транслирующие громкие биты.

Серьезно, он снимает их так редко, что в первое время Тэхен задумывался о том, может ли его новый напарник и спать с музыкой. Он бы не удивился.

Чонгук голову поворачивает, чтобы к Тэхену взор обратить, и констатирует:

— За тобой я подобного побега не замечал.

— Я просто делаю это иначе, — пожимает плечами Тэхен. — Все эти расследования… — он ладонью взмахивает, как бы пытаясь и жестом отразить ту обширную практику, за которую всю жизнь хватается, чтобы не думать. — Я нагружаю голову другими мыслями, чтобы неприятные хранились где-то на дальних полках и никогда не всплывали.

Чонгук хмурится и вновь макушкой в простыни упирается.

— Беги, не беги… — произносит он многозначительно.

— Они все равно догоняют, — продолжает за него Тэхен, но реплика выходит смазанной, потому что язык внезапно тяжелеет. — Иди сюда, — просит он, ниже по подушкам опускаясь, потому что и глаза держать открытыми становится непомерно сложно.

Сегодня он не спрашивает о том, хочет ли Чонгук остаться — все дни прежде тот всегда радовал единственно верным ответом, так что Тэхен позволяет себе смелость просто оставить этот шаг само собой разумеющимся.

С ним безмолвно соглашаются. Чонгук усаживается, проводит кончиками пальцев по собственной груди, где испарина успела подсохнуть, но вряд ли ощущается приятно.

— Неплохо было бы до душа дойти, — говорит он, нос сморщив.

— Лень, — приглушенно стонет Тэхен, головой зарываясь в пух подушки. Честное слово, он сейчас не встанет, даже если ему пистолетом будут угрожать. — Все утром.

И с этим Чонгук тоже не спорит. Просто перебирается на постель рядом и смеется, когда в него пальцами намертво вцепляются, глубоко вдыхая густой аромат с кожи.

Тэхен веки блаженно прикрывает и совершенно не замечает, как в сон проваливается.

Буквально за несколько секунд — настоящая аномалия.

* * *Отражения неоновых вывесок рекламы, возвышающихся на крыше соседнего дома, рисуют узоры на натяжном глянцевом потолке в спальне Тэхена, где не задернуты глухие занавески, потому что никто не нашел ни времени, ни желания. Чонгук прислушивается к тихому сопению и перебирает спутавшиеся волосы лежащего рядом мужчины, который вцепился в его талию пальцами намертво и сопит, уткнувшись носом в шею.

Сам Чонгук, вжимаясь лопатками в разгоряченные простыни, придирчиво изучает градиентные узоры, бликующие по краям радиуса плоской круглой люстры, которые отчего-то совсем не выглядят приятными. Вопреки богатству цвета, перетекающего из одного оттенка радуги в следующий, они складываются в мрачные картинки, собирая тени в злобные морды чудовищ.

Хотя, вероятно, это все же просто воображение разыгралось, «впечатленное» событиями последних двух недель и поступками своего нерадивого хозяина.

Чонгук прекрасно уведомлен, что пятнадцать дней назад, пожав руку Марку, сделал неправильный выбор. Позже, придя на порог Тэхена и разболтав кучу личного-лишнего в состоянии аффекта, он все только усугубил.

А затем, когда из суток в сутки не отступал от этого мужчины ни на шаг ни на работе, ни в одной из их квартир, оправдывая себя тем, что не дает Киену возможности застать их поодиночке врасплох, и вовсе вытоптал себе персональную дорогу на самый ужасный круг ада.

Там его уже, без сомнения, ждет самый раскаленный котел.

Чонгук знает, что сделанный выбор — ошибка. Наверное, худшая из всех подлых, на которые он когда-либо решался. Но суть в том, что верного в арсенале не оказалось. Судьба загнала его в такой квест, где нельзя поступить правильно. Такого варианта в программе просто не предусмотрено.

Вертись как хочешь. А затем, когда все кончится, постарайся не вскрыть вены под гнетом догнавших последствий.

К сожалению, когда оказываешься в такой ситуации, где найти позитивный выход из проблемы нереально, мораль и самые потаенные желания уходят на второй план. Опираться приходится на элементарную математику — науку без души. Она не требует раздумий, самобичеваний, долгой рефлексии. В ней ничего не нужно доказывать — это сделали люди поумнее за сотни лет до тебя.

Есть просто факты и возможность сравнить.

Количество вероятных могил. Число разрушенных судеб. Сумма стежков, которые придется сделать на сердце, чтобы в один момент не упасть в яму самобичевания настолько, что итог сможешь узреть лишь в продольных порезах поперек предплечий или паре флакончиков сильных транков, опустошенных под бокал чего-нибудь с десятками градусов.

Чонгук не уверен, что ему хватит душевных нитей.

Он поворачивает голову, касается носом чуть нахмуренного лба Тэхена, которому даже в крепком искусственном сне приходится лицезреть страшные события, проживая их вновь и вновь. Чонгук знаком с подобным — после того, как Двойка почти разобрал его на мелкие пазлы мозаики, он долго сидел в том числе и на сильных снотворных, ведь иначе забыться хотя бы на пару минут не удавалось.

К сожалению, избавиться от кошмаров не помогали другие серьезные лекарства, так что Чонгук просто кочевал из одного ужаса в другой. И всей душой мечтал по-настоящему проснуться.

На тумбе рядом вибрирует телефон, намекающий, что он слишком долго задержался, оттягивая неизбежность. Чонгук хмурится, проводит в последний раз ласково по волосам Тэхена и слабо улыбается, когда тот губами причмокивает и выдыхает носом, обжигая дыханием кожу под челюстью.

Прихватив гаджет, он замечает, что уже за два часа ночи перевалило, смахивает текст простенького сообщения от Марка и скользит хмурым взглядом по экрану, так и желая что-нибудь спиздануть на радость тем эксаудиристам, которые слушают их с Тэхеном ночные развлечения в спальне вторую неделю, потому что нужно было дать Инсону новую пищу для размышлений.

Чонгук никогда бы не пошел на такую низость просто так, но ему пришлось заранее греть актеров к разыгрыванию сценария, где реплики предсказали, но на листах распечатанными каждому задействованному в «театре» лицу выдать не удосужились.

Разве что Чонгуку, но он своеобразный бог этой гаденькой пьесы. Марк подкинул лишь идею, реализация — целиком «труд» того, кто сейчас едва держится, чтобы заживо себя сомнениями на пару с раскаянием не сожрать.

У Чонгука еще будет на это время. Наверное.

Выбираясь из объятий Тэхена, он тут же сует беспокоящемуся даже под фармакологией мужчине подушку, которую тот сразу крепко стискивает, лицом в мягкую ткань зарываясь. Чонгук еще недолго сидит на краешке постели, наблюдает за тем, как чужие черты расслабляются, и потирает переносицу, стараясь унять зуд. Прощается.

Чонгук одевается столь медленно, словно не просто уйти собирается, а планирует очень долго подниматься по ступеням, где на вершине его ждет гильотина. Ему мерещится, как позвонки ноют фантомно в ожидании наточенного специально для него лезвия.

А должен ведь лоб, потому что, если Инсону и суждено стать его персональным палачом, в качестве «топора» он точно выберет что-то эффективное. То, что разнесет Чонгуку часть черепа и останется кусочками мозга в отверстии на стене, куда в итоге врежется прошившая насквозь голову пуля.

Задернув занавески, чтобы Тэхена слишком рано утро не потревожило, Чонгук забирает телефон и с другой тумбы опустошенный наполовину стакан воды, а потом еще некоторое время стоит у двери, пялясь на узоры и прислушиваясь к размеренному дыханию за спиной. Переживая в ускоренном темпе последние стадии горя.

На торг и депрессию он потратил две недели.

На принятие у него всего пара десятков секунд.

Выходя в прохладный коридор, Чонгук кривится, будто ступает по разбитому стеклу. Вот только кожа на ногах остается целой. Режет внутри — за четвертым и пятым ребром, прямиком в области сердца.

Первым делом Чонгук идет на кухню. Тяжело вздохнув, он опрокидывает стакан, сливая улики в канализацию. Он открывает кран и растворяет остатки безвкусного снотворного в проточной воде. Скорее всего, Тэхен все равно догадается, ведь сегодня, в отличие от предыдущих двух раз, ему подмешали повышенную дозировку, так что утром его по пятам будет преследовать сонливость.

Но нельзя оставлять возможность хоть что-то доказать. Вряд ли Тэхену захочется, но все же… Перестраховка никогда не бывает лишней.

Обтерев руки о висящее свежее полотенце, Чонгук встряхивает головой, собирает волосы, которые отрасли достаточно, чтобы их все стянуть резинкой, с запястья снятой, на затылке. Нужно будет подстричься. Если, конечно, завтра для него наступит.

Если пять процентов не сыграют так, что Чонгук все же окажется в дубовом ящике, а после в яме полтора на два.

Следующим обязательным этапом «ночного променада» становится ванная. Чонгук посещает ее лишь на пару минут, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и стереть с тела остатки воспоминаний о том, как было хорошо совсем недавно.

Нормальный душ он оставляет на другое время — примет уже в Пусане, часов пять спустя.

Вновь проходя мимо спальни Тэхена, он сам не замечает, как шаг замедляет, а когда все же осознает, громко языком цокает и, сцепив зубы, упорно движется вперед. Подойдя к последней двери в коридоре — вход в кабинет, который единственный в этой квартире на ключ заперт, — он звякает связкой отмычек, достав ту из переднего кармана джинсов. Присев на корточки, Чонгук сразу же определяет нужный тип механического стержня, ведь отпирает эту комнату уже не в первый раз.

Пришлось обыскать все помещения огромного пентхауса, чтобы понять, куда Тэхен заныкал ключ-флэшку, и кабинет Чонгук шерстил, прежде чем достигнуть цели, трижды.

Вставив натяжитель и подходящую отмычку, он добивается нужного строя щелчков и довольно хмыкает, когда цилиндр замка освобождается от блокировки. Поднявшись и убрав карманный набор взломщика обратно, Чонгук опускает металлическую ручку, впервые за последние недели не надевая глухих перчаток.

Теперь уже не обязательно. Тэхен все равно узнает, что целостность его обители нарушена.

Чонгуку не нужно долго шарить по стене, ведь он прекрасно запомнил, где находится выключатель; он недолго жмурится, ослепленный ярким светом, и, проморгавшись, притворяет створку за спиной, делая звуки, по квартире эхом расходящиеся, немного тише.

Пусть Тэхена сейчас и из пушки не разбудишь, все же риск — удел новичков.

Осмотревшись, Чонгук хмыкает. Судя по оставленным точно так же документам на столе и так и не исчезнувшей кружки из-под кофе с забавными надписями о лени, за последние три дня хозяин в свой кабинет ни разу не наведывался. Или просто на беспорядок забил.

Мазнув взглядом по стене-инсталляции с заметками и фотографиями, Чонгук решает, что пара минут ему погоду не сыграет, и подходит вплотную. Когда он узрел то, сколько материала Тэхен собрал о его жизни, он не был шокирован размахом, в конце концов, уже видел, как люди Инсона работают на примере толстых папок об их коллегах. Но вот то, сколько среди всего остального уделено внимания ему самому, чуть всколыхнуло удивление. И заныло внутри аккордами тоски.

Многие из тех фотографий, которые Чонгук узрел в чужой квартире, он уже и не помнил — когда просил Марка подчистить его интернетную «историю», чтобы не засветить перед Тэхеном важное, он пересмотрел часть, но далеко не все, доверив нудный процесс специалистам. Сейчас он с ностальгической улыбкой изучает снимок, запечатлевший его юношество, проведенное в другой стране. Не самое приятное было время местами, но все же…

Проблемы социальной изоляции и юношеского максимализма никогда не встанут в один ряд с тем дерьмом, в котором приходится купаться теперь. Тогда Чонгуку хотя бы не мерещилось на постоянке зловонное дыхание Смерти поблизости.

Сейчас Чонгук не всегда различает за гнилой вонью другие ароматы.

Хмыкнув — снова, — он отцепляет пару булавок, на которых к стене крепятся картинки его условно счастливого прошлого, и позволяет тем спланировать на пол элементом постановы, что утром должна дать Тэхену знатного эмоционального леща. Подумав, Чонгук срывает еще несколько документов, чтобы те лоскутами свалились под ноги. Отступив, он оценивает вид на предмет достаточности.

Было бы лучше уничтожить вообще все, сыграв на контрастах, но совсем не хочется руинить чужой труд и отбирать у Тэхена возможность после выплеснуть злость.

Ему ведь точно захочется.

Подойдя к столу и опустившись на корточки, Чонгук недолго копается в передвижной полке, проверяя, не вскрыл ли Тэхен за последние дни ключ-флешку, но нет, подмененный еще полторы недели назад конверт так и остался нераспакованным. Чонгук проскальзывает по картону кончиками пальцев и шмыгает носом, вновь стараясь унять зуд на слизистой.

Интересно, когда на него обвалится лавина вины за сделанное, насколько сложно придется?

Как долго его будет преследовать призрак воспоминаний о горьких поцелуях, что стали для них с Тэхеном друг с другом первыми, которые после шлифанулись безвкусным снотворным для одного из них и началом подлых поисков — для второго?

Поднимаясь, Чонгук морщится так сильно, будто ему физически больно. Хотя в какой-то степени так и есть. Ожидание — оно тоже, знаете ли, штука довольно неприятная. Особенно если усугубляется пятью процентами риска помереть уже сегодня.

Впрочем, если его убьют, Чонгука не догонит последствиями. Плюсы нужно видеть везде.