Глава 31 (1/2)

— Тэхен, это совсем не обязательно, — осторожно пытается достучаться Чонгук в который раз, но получает в ответ уже традиционное:

— Помолчи или вали в кровать.

…и дробь по ноющим вискам, когда Тэхен продолжает орудовать вилкой, взбивая яичную смесь в глубокой тарелке.

Чонгук глаза закатывает и взор уводит к окну. Чуть поморщившись, он ногу вытягивает, сильнее лопатками в стену вжимаясь, и потирает там, где все еще саднит место довольно глубокого пореза, дольше остальных не желающего заживать.

Он считал Сокджина курицей-наседкой?

Что ж. Просто он до сих пор ни разу не оказывался жертвой заботы напуганного до чертиков Тэхена — вот уж кто может при желании стать пятым всадником апокалипсиса, вооружившись пледом и стремными навыками готовки.

— Джин снял постельный режим, не заставишь, — бубнит Чонгук под нос.

Он сам в искренности своих слов сомневается, ведь гость, который теперь приходит дважды в день по расписанию, не позволяя себе и лишней минуты на работе провести ни утром, ни вечером, легко переигрывает его в упрямстве. Чонгук уже давно сдался и решил, что противостоять Тэхену на постоянке себе дороже, а нервные клетки надо экономить.

Впереди стрессы гораздо хуже тех, что в жизнь привносит немного двинувшийся детектив одним своим присутствием.

— Хочешь проверить, что еще я придумаю для шантажа? — вслед за саркастичной репликой с зоны готовки слышится тихий смешок.

Чонгук цыкает недовольно, руки на груди скрещивает и опять глаза закатывает. Совсем не зря он долго к себе этого мужчину не пускал — предчувствовал, что вытурить обратно не получится. И нет, он скрывался первые две недели после дня Х от Тэхена не из-за того, что боялся внимания. И не потому, что опасался допросов об инциденте, ведь в силах своих придуриваться и косить под того, кто не догадался о заказчике, никогда не сомневался.

Просто помимо того, что не хотел случайно попасть под «объектив» наблюдения Киена, Чонгук еще и элементарно не желал ни с кем разговаривать. Он сознательно ограничился обществом Сокджина и то пускал его добровольно лишь по той причине, что постоянное врачебное присутствие ему было необходимо.

Не то чтобы и улыбчивую рожу лучшего друга видеть на своем пороге он особо уж рад.

Тэхен же ворвался в его крохотный, отчужденный от других людей мирок стихийным бедствием и послал чужие желания на хрен. Чонгук дословно помнит тяжелый разговор, произошедший посреди ночи тех суток, когда к нему в квартиру непрошено ввалились и одарили таким напуганным взглядом, что в груди не просто заныло — там буря разразилась такого масштаба, что потопила бы все имеющиеся в мире корабли, вырвись наружу.

Стоило им обоим проснуться после недолгого забытья, Чонгук снова потребовал, чтобы Тэхен ушел. Не только потому, что одиночество манило понятностью, но и потому, что для того, кому всего через какой-то жалкий месяц придется хоронить отца, так будет гораздо проще в будущем.

Однако Тэхен все еще человек предсказуемый лишь местами, так что послал он Чонгука очень красноречиво и так, что парирующих слов найти просто не вышло:

— У тебя всего три варианта, — сказал он тогда, шею разминая после того, как несколько часов проспал, неудобно рассевшись на полу у кровати. — Либо ты перестаешь заниматься херней, либо в следующий раз, когда дверь не откроешь, клянусь, я ее вынесу, либо… — он усмехнулся гадко, волосы пальцами расчесывая, и припечатал: — я закажу крупнейшее охранное агентство нашей страны и на каждый этаж твоего дома нагоню столько сотрудников, что они весь кислород легкими выжрут в течение часа. Выбирай.

Чонгук сначала опешил от такой наглости, следом потерялся от тепла в груди, перед которым любой, и самый огромный ледник быстро растекся бы лужей, а потом Тэхен обратился к тяжелой артиллерии.

Он сбросил маску стальной уверенности и пролепетал тихо:

— Пожалуйста, Чонгук, — отвернулся, чтобы мимику горькую спрятать, кажется. Пальцы заломил так, что по комнате разнесся звук щелкающих костяшек. — Я не требую многого. Просто я… — замялся робко, вздохнул тяжело и на грани шепота продолжил: — Я до сегодняшнего дня две недели нормально не спал. Я понятия не имею, как справиться с эмоциями. Меня трясет от паники.

Наверное, Тэхен и сам не догнал, насколько искусно манипулировал на чувстве вины — слишком уж искренне звучал. Ставить под сомнение его слова причин не нашлось, ведь тревога «прекрасно» отражалась в деталях: в темноте под глазами, будто кто-то крошкой серой пастели припорошил, позже растушевав; в дрожи ладоней, как если бы ток под кожу пускали; в изуродованных царапинами пальцах и сожранной до крови кутикуле. В отчаянном тоне, осунувшихся плечах и отсутствии холености, что раньше казалась не ежедневной работой, а врожденной рутиной.

В едва слышных вдохах — сорванных, аритмичных, будто кислород у атмосферы приходится с боем отвоевывать.

Озвученное в темноте ощущалось самым подлым ударом в мире, даже хуже, чем с колена по яйцам, ведь Чонгук хоть и мудак, он все еще не чудовище. Да и сердце у него вовсе не каменное, кто бы что об этом ни думал. Как бы ему ни хотелось ото всех отгородиться стальными преградами и зациклить реальность исключительно на себе, он по-прежнему человек со своими слабостями, чувствами и желаниями.

Пусть те никак не вписываются в обстоятельства, это не то чтобы способно их подчистую стереть.

После оброненных в сумраке слов Чонгук потер грудь там, где каждое прошлось будто бы глубокой царапиной, но так, что никто не увидит — под кожей. Он согласился, готовый к тому, что эти внутренние трещины с течением дней после тихого «ладно» будут становиться все шире.

Так и произошло.

Тэхен короткое смирение принял буквально за карт-бланш и проводит не в своей квартире все свободное от работы и сна время — приходит утром раньше рассвета, едва успевая продрать глаза; после смены как штык на пороге вырастает ровно спустя тридцать одну минуту, будто даже пробки контролировать научился. Благо хотя бы на ночь уматывает на свои квадратные метры.

Сокджин — наседка?

Чонгук обязательно попросит у него за это неприятное прозвище прощения сразу после того, как перестанет воспитывать за длинный язык молчанием. И сделать это придется довольно скоро, потому что его снова поставили перед фактом, сообщив, что сегодня вечером заявятся последние швы снимать. А решение такое приняли, потому что — кто бы сомневался — один наглый детектив сообщил не менее наглому судмедэксперту, что вроде как рубец выглядит так, что уже пора.

Чонгука в последние дни вообще никто ни о чем не спрашивает. Как с ребенком неразумным, ей-богу.

Из мыслей пинком вышвыривают звук шкворчащего масла и матюки Тэхена, когда тот отпрыгивает от сковороды, куда закинул подобие гренок, слишком раскалив металл.

Чонгук тихо смеется, голову набок склонив, и спрашивает вкрадчиво:

— Как думаешь, пресса много заплатит, если я тебя сейчас на видео запишу?

— У меня вилка под рукой, — бубнит Тэхен и демонстрирует ту самую вилку, подняв так, чтобы зубчики показались из-за плеча. — Я метаю предметы ничуть не хуже, чем стреляю.

Что самое страшное — кажется, Чонгук начинает с подобным распорядком дня смиряться.

Он уже не пытается перетереть зубы в крошку, когда слышит писк электронного замка, от которого новый код вручил Тэхену под гнетом насмешливого взгляда — этот мужчина становится до бесячего довольным, добиваясь желаемого. Он уже без энтузиазма открещивается от того непостижимого количества еды, что ему в рот чуть ли не с ложки запихивают. Он для проформы бубнит, когда Тэхен требует показать раны и при нем же обработать, и послушно стягивает до колен штаны.

Он уже согласился дождаться Тэхена вечером, прежде чем дать Сокджину снять последние швы, чтобы тот мог от профессионала выслушать окончательный вердикт. Сегодня придется терпеть двух обезумевших наседок без психов и усерднее, чем когда-либо, гнать мысли о том, что возмущается Чонгук по одной причине — чтобы не дать себе привыкнуть.

Потому что вот так будет не всегда. Скоро ни Тэхена, ни Сокджина рядом не останется.

А ему придется как-то жить дальше.

Чонгуку совсем не улыбается вновь учиться справляться с одиночеством, ведь он на собственной шкуре неоднократно проверял, как мучительны дни наедине с собой, когда ты забыл, каково это. Он больше не хочет через круги ада под названием «адаптация» проходить.

Коротко усмехнувшись, Чонгук наблюдает за тем, как мужчина у плиты гренки переворачивает и вновь отскакивает от высоких температур. С губ Тэхена рвутся нецензурные ругательства, когда он синюю атласную рубашку изучает на предмет пятен, заодно смахивая хлебные крошки.

— Может, тебе фартук подогнать? — предлагает Чонгук иронично.

Пусть его мир стремительно летит в гребаную пропасть, он не может не веселиться от вида пытающегося что-то сотворить на кухне Тэхена. За прошедшие дни это впервые, когда Ким, утром завалившись, не притащил с собой пакет с чем-то уже готовым, и Чонгук не ручается, что для того стоять у плиты в новинку не только в этой квартире, а в принципе.

Вот честное слово, пистолет ему идет куда больше, чем изгвазданная в яичном белке вилка. Но и есть вместе с тем в чужом упорстве, добавляющем каждому действию неловкости, нечто крайне очаровательное.

Настолько, что хочется умилительно пищать.

— У меня тут еще три ножа — Тэхен ладонью влево ведет, указывая на подставку с «холодным оружием». — Да и у тебя явно какой-то дурацкий фартук, который не подойдет моему стилю, — зрит он в корень, перекладывая со сковороды готовые гренки в тарелку.

Чонгук озабоченно хмурится, когда тот снова шипит, но, заметив, что обошлось без серьезных травм, расслабляется. Пальцам Тэхена идет пистолет, куда больше пошли бы клавиши фортепиано, но точно не пузырьки ожогов вдоль изящных фаланг.

— Фартук с радужной какашкой, — не гнушается Чонгук ответить правду, и, когда в его сторону мечут скептический взгляд, он своим указывает на крючок у двери, где висит упомянутый опус декоративного безобразия.

Закинув новую порцию гренок, Тэхен мажет взором по сковороде, убеждаясь, что может отлучиться на пару секунд. Он подходит к тряпке и, подцепив за край, приподнимает, чтобы изображение распрямить и оценить до каждой радужной детали.

И снова к Чонгуку поворачивается, бровь издевательски изогнув.

— Все дурацкое в этой квартире — подгоны Джина, — оправдывается тот не так уж и усердно, плечами пожимая. — Я ни при чем.

— Как скажешь, — сладко тянет Тэхен с приторной улыбочкой, возвращаясь к плите.

В этот момент к нему подбегает кошак, с самого утра косящий под электровеник. Тот в последние дни так сильно радуется появившемуся у них на постоянке гостю, что порой Чонгук задумывается о необходимости обратиться к котопсихологу — дерут шарлатаны дохрена, но вдруг это у его Пса так какие-нибудь мысли суицидальные проявляются, черт его знает.

Тэхен позволяет себе короткий смешок, когда о его голень животина трется, дугой изгибая спину, и никак не показывает недовольства тем, что на его черных узких брюках остаются ярко заметные бело-серые шерстинки. И это еще один прицельный удар в совсем не каменное сердечко Чонгука, который с виду может быть жестким, пока дело не касается его «мохнатой дитятки».

Закончив «готовку» и выключив плиту, Тэхен вручает Чонгуку тарелку с двумя гренками и отступает так далеко, будто боится, что жалкие куски сомнительно приготовленного хлеба могут сдетонировать. Он полуприсаживается на столешницу неподалеку от раковины и, ни слова не говоря, ноготь большого пальца прикусывает, наблюдая за Чонгуком с таким видом, как если бы тот в эту самую секунду должен вынести вердикт о запятых в предложении с «казнить» и «помиловать».

Хочется отпустить какой-нибудь скабрезный комментарий о боязни отравиться, но Чонгук сразу же себя тормозит, ведь «повар» выглядит слишком уязвимым, чтобы адекватно принять юмор. Так что он молча хватает гренку с тарелки, обжигая пальцы, и жадно кусает.

— Вкусно, — прожевав, откровенно врет Чонгук и, отвернувшись к окну, дальше хрустит подгоревшей и чертовски пересоленной гренкой, мысленно умиляясь тому, как просветлело чужое лицо — он успел это заметить за секунду до того, как взгляд отвел.

И вот этот человек с месяц назад заявлял, что давно вырос?

Он успевает умять первую гренку и запить ее половиной кружки остывшего до комнатной температуры кофе, прежде чем пристально следящий Тэхен внезапно тоже пробует.

Чонгук сразу же переводит заинтересованный взгляд, не в силах отказать себе в занимательном зрелище, и едва сдерживает улыбку, когда горе-повар делает первый укус. Приходится практически на горло себе наступить — метафорически, конечно же, — чтобы не расхохотаться, когда лицо Тэхена вытягивается, стоит ему пару раз двинуть челюстью. Он быстро отворачивается к раковине и сплевывает остатки недожеванной гренки. Набрав в стакан воды из-под крана, он бурлит глоткой, рот прополаскивая, и к Чонгуку поворачивается.

Рот тыльной стороной ладони вытирая, Тэхен смотрит так обиженно, будто ему сообщили, что Санты не существует.

— Отвратительно, — шепчет он сипло.

— Мне все нравится… — Чонгук жмет плечами, собираясь приступить ко второй порции. Когда Тэхен рявкает «дай сюда» и уже делает шаг, чтобы, похоже, тарелку силком отобрать, Чонгук тормозит его стальным: — Еще шаг, и я наставлю на тебя ствол.

Тот стопорится, руки на груди скрестив. Он ошарашенно смотрит на жующего Чонгука и выдавливает из себя, явно растерянный:

— Ты угрожаешь мне оружием из-за этого? — он пальцем тычет в гренку в чужой ладони, на что Чонгук лишь вновь беззаботно плечами жмет. — Ты полуголый, — Тэхен взором опускается по обнаженному торсу и критически осматривает плотно прилегающую к мышцам резинку тонких спортивных штанов, которая при всем желании тяжелый огнестрел ну никак не удержит. — Где ты умудрился спрятать ствол?

— Под столом.

Тэхен мнется еще пару секунд, молча хлопая ресницами, а после наклоняется.

Он присвистывает, обнаружив там дезерт, и, стоит ему рукой к оружию под столешницей потянуться, Чонгук ненавязчиво предупреждает:

— Снят с предохранителя.

— Пиздец, — вместо тысячи слов говорит Тэхен, на корточки опускаясь.

Рядом с ним тут же мелькает Пес, который все эти секунды у ног кружился, выпрашивая внимание, но его жестко отодвигают подальше от «зоны поражения». Кошак щелкает пастью, пытаясь жилистую ладонь зубами в недовольстве прихватить, и Чонгук языком издает хлесткий звук, создав вакуум с небом.

Животина тут же отвлекается на «команду» и, ушами дернув, трусит к хозяину, чтобы у его ног упасть и лапами с втянутыми когтями щиколотку обнять. Чонгук в качестве награды за послушание — крайняя редкость в их отношениях — на секунду склоняется, чтобы по холке того потрепать и позволить палец лизнуть.

Тэхен за эти пару секунд выуживает ствол из крепления под столом очень аккуратно, избегая ситуации, в которой крупный калибр может нахрен пробить в стене огромную дыру.

Щелкает флажок на затворе, когда оружие переводят в безопасное состояние.

— Ты ебнутый, ты в курсе? — спрашивает Тэхен, кажется, риторически и поднимается. Он пистолет демонстрирует, руку приподняв, прежде чем полюбопытствовать: — На кой черт тебе пятидесятый?

— Люблю большие пушки, — Чонгук невинно улыбается.

Он вновь тянется пальцами левой руки к тарелке, наслаждаясь отсутствием фиксатора на костяшках — видит, блин, все, он за несколько недель чертовски устал таскать неудобный кусок плотной ткани и ощущать себя почти инвалидом.

— Классный, — выносит вердикт Тэхен. — Странно, что не черный.

Он изучает отполированный ствол оттенка никеля с рядом четких геометрических выемок сверху дула с нескрываемым восхищением. Чонгук его прекрасно понимает — честное слово, если бы можно было публично признаться в любви пистолету и не загреметь сразу же в дурку для профилактики, он встал бы первым в очередь на трибуну для громкого заявления.

Тэхен изворачивает ладонь в несколько неестественное положение, чтобы осмотреть рукоять на предмет выбитого номера, но, обнаружив лишь затертый, интересуется:

— Нелегальный?

— А ты как думаешь?

Чонгук бровь вздергивает, не опускаясь до лекции о том, как сложно получить разрешение в их стране на ношение боевого оружия не из запасов полиции — а все его стволы, кроме табельного, к службе ну вообще никакого отношения не имеют.

Вряд ли Тэхен плохо знает эту отрасль законодательства. Уж у его отца по дому точно напихано стволов куда больше, чем у Чонгука в жалких тридцати квадратных метрах.

— У меня есть здоровские знакомые среди торговцев оружием… — хвастается он не самыми чистыми связями. — А вот там, где можно пропихнуть с десяток липовых лицензий… — он руками разводит, — увы.

Он не утаивает, что слово «легальный» даже рядом с его запасами не валялось, ведь знает точно — Тэхен не выдаст. Быть может, решит так сделать сильно позже, задетый правдой, когда та вскроется, но вряд ли в те лихие деньки, когда пиздец начнется, Чонгука будут волновать пустяки вроде репутации хорошего копа.

— Выбрал бы что-то попрактичнее, — бурчит Тэхен, пистолет на пальце покручивая, что выглядит довольно комично, учитывая запредельный вес на тонких фалангах.

А еще долго дремлющая похоть внезапно о себе напоминает, ведь вид музыкальных ладоней, удерживающих очень опасное оружие — тот самый контраст, который заводит подобно скачку адреналина в близкой к смерти ситуации.

Чонгук аж опешивает слегка. Кажется, склонность к появлению новых кинков передается воздушно-капельным путем.

— А я и выбрал, — говорит он, прежде чем откусить крохотный кусок гренки, который удастся прожевать в секунду. — Этот ствол просто меня заводит, — произносит, гулко сглотнув, и играет бровями, на что Тэхен языком цокает. — Есть еще два глока, парочка вальтеров, три беретты разного калибра…

Чонгук многозначительно замолкает, не видя смысла перечислять вообще все, что у него по углам распихано, — у него столько добра, что и самые искушенные коллекционеры обязательно нашли бы для себя что-то интересное.

— Дробовики? — любопытствует Тэхен.

— Не, — Чонгук кривится. — Шумно, грязно. Не практично.

Он не то чтобы хоть когда-то размещал оружие в доме с конкретной целью его использовать, но все же допускал, что подобное может произойти — ведь желание обеспечить себе безопасность всегда следствие страха перед угрозой. И когда он планировал «оборону», решил сразу, что оттирать чьи-либо внутренности, когда эти самые внутренности разнесет дробовиком по всей стене, — удовольствие малоприятное.

Правда, с дезертом плюс-минус та же история, но там хотя бы ствол красивый.

Дробовики же:

— И никакой эстетики.

Тэхен аккуратно опускает пистолет на стол со словами:

— Сколько стволов у тебя тут распихано?

— На кухне или вообще? — спрашивает Чонгук иронично, но Тэхен распознает риторику вопроса легко, оттого и просто бровь вверх вздергивает. — На кухне, кажется… — он делает вид, что задумался, и, как если бы действительно мысленно пересчитывал, пальцы загибает, наслаждаясь тем, что они двигаются почти без дискомфорта, — еще семь?

— Где? — Тэхен озирается по сторонам.

Чонгук с ухмылкой за этим наблюдает, точно зная, что тот даже примерно не предскажет полет каждого витка фантазии, и, когда на него смотрят, плечами жмет, прежде чем сказать то, что они говорят друг другу гораздо чаще, чем пожелания доброго утра:

— Хороший вопрос.

Он вновь добирается до гренки, обкусанной уже с трех сторон, и отвлеченный беседой об оружии Тэхен только в этот момент, кажется, вспоминает, что то, что он приготовил, точно впервые встав за плиту, по смертоносности легко посоревнуется с обезвреженным им дезертом.

Он делает шаг вперед и аккуратно так говорит, будто шипящую змею, с чьих клыков яд капает, стремится утихомирить:

— Чонгук…

Но его перебивают резким:

— Тэхен, — Чонгук не успевает гренку откусить, он задерживает хлебное «яблоко раздора» у рта, прежде чем предложить: — Отстань, а? — он демонстративно губы размыкает, но его противник в войне за еду опять пытается рыпнуться, и его приходится останавливать уже настоящими угрозами: — Запихаю целиком и подавлюсь.

Тэхен снова стопорится. Он молча хлопает ресницами, ведя немую борьбу взглядов, но спустя пару секунд все же не выдерживает — лицо запрокинув к потолку, в голос смеется, кончиками большого и указательного пальцев веки зажмуренные потирая.

— Господи, какой идиот. Шантаж, который мы заслужили, — выдает он сквозь смех и, дав горлу еще пару раз дернуться, взор к собеседнику опускает, чтобы припечатать: — Ненавижу тебя.

Чонгук знает точно, что речь вовсе не об озвученном чувстве — то явственно читается в дрожащих уголках губ. И наверное, он зря опять так поступает, но ему хочется хоть немного настоящей честности, поэтому он произносит со смешком, взгляд отводя:

— Взаимно.

С несколько недель назад он думал о том, что они с Тэхеном, живи другие судьбы, вполне могли бы подружиться — между ними много общего. Теперь же Чонгук понимает, что приятельские отношения у них не сложились бы никогда, ведь идеально они сочетаются для другого: для одной сигареты на двоих и честных разговоров в ночи, для жадных поцелуев в тачке где-нибудь на отшибе и для необузданной страсти на влажных простынях на рассвете.

Познакомься они иначе и лет на десять раньше, все сложилось бы просто — так Чонгуку думается. Будь они оба сыновьями других отцов, избеги они части поганого опыта и доверяй они миру хоть на кроху больше и их притянуло бы друг к другу магнитами еще быстрее.

А дальше… дальше сплошная поэзия, наверное.

Но увы. Росписи мироздания вдоль линий поперек их ладоней оказались именно такими, при которых легко не получится, даже если очень хочется. Да и нелегко тоже.

У них с Тэхеном не выйдет никак.

Отчаявшись отобрать то, что может отправить Чонгука на пару часов заключения в уборную, Тэхен взбирается задницей на стол — не тот, который зона готовки, а тот, что посреди кухни, предназначенный вроде для обеда, но по факту использующийся для «чтоб был». Он ладонями вцепляется в край, недолго пялится на кота, утомившегося утренней активностью и успевшего засопеть, и интересуется уже без налета юморных нот:

— Когда возвращаешься на работу?

Чонгук выдерживает паузу, чтобы прожевать. Головой покачивает и говорит:

— В понедельник, — обозначая себе еще три дня на «отдых».

— Что будешь делать с пирсингом? — метнув взор к подранной, а после хорошо зашитой брови, спрашивает Тэхен едва ли слышно.

Чонгук тут же инстинктивно пальцы туда тянет, потирая местечко, где ощущается глянцевая неровность, больше не отдающая короткими импульсами боли в мозг. С губой та же история — там повреждений оказалось меньше, серьга прорвала кожу не так серьезно, но все же тоже пришлось штопать.

Посмотрев на себя в зеркало наутро после того, как его сначала жестоко отходили кулаками, а потом полночи стягивали медицинской нитью, Чонгук увидел в отражении гребаную тряпичную куклу — ту самую, которую в каких-нибудь хоррорах обычно показывают с черной пуговицей вместо выдранного собакой глаза и отсутствием половины набивной ваты под тканью-кожей. Тогда ему показалось, что внешность теперь полностью отражает внутреннее состояние.

От поганости метафоры он долго не мог унять истерический смех, перемежающий хрипами, очень похожими на предсмертную агонию — в первую неделю и дыхание-то давалось с трудом, не то что хохот.

— Пойду завтра заново пробивать, штанги поменяю на покрупнее и придется сожрать кучу тональника, пока следы окончательно не сойдут.

Чонгук морщит нос, потому что выбор падет на что-то громоздкое, совсем ему не импонирующее, чтобы перекрыть «метки» снятых недавно швов. А это значит, что снова необходимо наступить на горло комфорту ради высшей цели.

Он стучит шариком в языке о зубы, цепляясь за что-то единственно уцелевшее. Ну разве что еще три штанги ниже, в других частях тела, которые, на счастье, зацепить в обычной уличной драке без правил и условностей не так уж просто.

Кто б знал, как его высшая цель заебала.

Тэхен губы поджимает и лицом к окну поворачивается, явно вновь погружаясь глубоко в мысли.

Чонгук чуть вбок склоняется, чтобы водрузить пустую тарелку на подоконник поверх книги, которую больше не пытается панически спрятать от чужого взора, ведь уже спалил весь запас научной макулатуры в одну из ночей. Он поднимается, обходит стол, замечая краем глаза, что Тэхен от улицы отвлекается, чтобы за каждым его шагом сторожевым псом проследить. Он руки споласкивает, обтирает их, оторвав бумажное полотенце, тут же у раковины на подставке болтающееся. Выбросив скомканный клок в урну, он подходит к гостю, мысленно прикидывая, насколько все еще уместно называть Тэхена именно так, учитывая, что он тусит в его квартире гораздо чаще, чем в своей.

— Эй, — зовет он, когда не-гость делает вид, что его вновь интересует серый пейзаж за стеклом. На него тут же смотрят внимательно, бровь вздернув, и Чонгук старается убедить, потому что чужие переживания — они хуже тех последних сказанных до дня Х слов: — Я в норме.

Тэхен ему не верит. Он критично осматривает фигуру Чонгука, задержавшись на все еще чуть темнеющих гематомах, под которыми ребра не успели до конца восстановиться, из-за чего при нагрузке до сих пор трудно дышать.

А потом требует, подбородком ниже ведя:

— Дай посмотрю.

— Со вчерашнего вечера ничего не изменилось.

— Чонгук, — взметнув голову, Тэхен щурится и говорит, сука, так укоряюще и в то же время так моляще, что спорить совсем не хочется.

Чонгук выдерживает «оборону» только пару секунд, прежде чем вздохнуть тяжело.

— Тебе не идет роль мамочки, — с бормотанием он отступает и под пристальным взглядом завязки ослабляет, прежде чем, стянув спортивки до колен, опуститься на стул.

И вот вроде Тэхен не в первый раз видит его почти голым. Но отчего-то в последние дни, когда одежда снимается не для того, чтобы кто-то кому-то мог отсосать, все ощущается совсем иначе. Нет, не смущающе, не так, когда хочется прикрыться.

Это чувство примерно из того же разряда, когда сравниваешь простой трах и занятие любовью, которые в мировоззрении Чонгука критично друг от друга отличаются. Только в их с Тэхеном случае речь про обнажение — не тела, души.

— Мне идет роль заботливого парня, — парирует Тэхен вроде как иронично.

Но сквозь издевательские нотки проскальзывает робость — то, что обычно наглому мужчине совсем не идет. И это, кажется, тоже фишечка из набора, никак не вписывающегося в бытовой перепих между понравившимися друг другу лишь внешне людьми.

Тэхен спрыгивает со стола, медленно подходит и, опустившись на корточки, изучает чужое бедро с рвением исследователя или одержимого маньяка. Чонгук вздрагивает, когда вокруг раны скользят прохладные пальцы, принося облегчение — та вроде почти зажила, припухлость за последние дни спала, да и пульсирование мелкое исчезло без следа, но уродливый рубец длиной в сантиметров пятнадцать все еще ощущается горячее остального тела. Он губу изнутри прикусывает и отворачивается, стараясь скрыть то, насколько чужие прикосновения приятны.

Но физиология все еще предатель мозга, и Тэхен легко замечает мурашки, напрягшиеся под его фалангами.

— Чонгук, — выдает он крайне тихо.

Названный знает, что реагировать не стоит — чревато очередным неудобным разговором. Но противостоять Тэхену ему с каждой минутой все сложнее, а когда тот к мольбе обращается, это вообще отлетает за пределы его возможностей.

Чонгук взгляд вниз опускает, чтобы с чужим пересечься, и дыхание затаивает, слыша вопрос:

— Почему «нет»?

Который оказывается самым неудобным изо всех.

Тэхену не надо уточнять — подтекст ясен, он висит между ними замолчанным уже много дней, натурально заставляя воздух гудеть.

Теоретически Чонгук может сказать правду — пара слов, и вопрос решен. Любые отношения между ними сразу же прервутся, и инициатором станет Тэхен.

Еще одна монета в копилку решений из категорий «проще».

За последнюю неделю, когда оставался наедине с мыслями меньше времени, чем хотелось бы, Чонгук неоднократно раздумывал над тем, насколько легко было бы поступить так — переложить ответственность, сбросить груз долга и, возможно, даже получить помощь, которая, если честным до конца оставаться, ему сейчас необходима. Но с каждым прикинутым вариантом лишь сильнее убеждался в том, что, как ни крути, эта жалкая пара слов несет в себе много риска.

Гораздо больше, чем Чонгук готов себе позволить.

У него нет гарантий на то, что Тэхен займет его сторону — ни одной, даже если смело помечтать. Чонгук не может бросить все фишки на то, что младший Ким, узнав все заранее, не предупредит Кима-старшего и не похерит многолетнюю операцию.

Потому что при таком раскладе единственным, кто проиграет все, станет именно Чонгук.

Если бы ситуация была завязана исключительно на родственничке Тэхена, возможно, иной выбор затесался бы в категорию «реальных», но так уж вышло неприятно, что обстоятельства сложились сильно хуже.

Дилеммы интересная вещь.

Они окружают нас каждый день: белая или черная футболка, тост или яйца на завтрак, поспать подольше или совершить глупость, протусив всю ночь перед работой. Такая обыденная штука, постоянно прокачивающая навык оценки приятности цели и тех последствий, которые ты готов ради нее понести.

Но некоторые из них…

Чонгук предпочел бы каждую минуту мучиться выбором в чем-то простом вроде того, чай или кофе налить в кружку. Он никогда не хотел метаться между раскрошенным сердцем Тэхена и собственной семьей. Еще меньше — задаваться вопросом о том, стоит ли сваливать на мужчину, внезапно ставшего близким, груз морального выбора, который Чонгук прекрасно представляет, ведь сам носит такой уже несколько лет.

И это еще не самые сложные решения из списка тех, что он принимает каждую гребаную минуту каждого чертового дня. Сейчас ему приходится сделать это вновь — окончательно убедить себя, что грядущую войну лучше вести в одиночку.

Так куда безопаснее.

— Время неподходящее, — но отвечая, он все же говорит часть правды, потому что врать больше необходимого не хочет.

Не теперь.

Тэхен брови заламывает, выдерживает контакт глаза в глаза лишь пару секунд, прежде чем отвернуться первым. Он вздыхает едва слышно и головой покачивает, продолжая кончиками пальцев оглаживать то, что останется шрамом пожизненно на бедре.

— Или неподходящий человек, — выдает он полушепотом.

Чонгук усмехается.

— Поразительное умение факты переворачивать, — говорит он вкрадчиво, совсем не удивленный.

Он все еще считает, что вся самоуверенность Тэхена только мастерская иллюзия, маскирующая до полусмерти избитое эго, потому и рвение перетянуть ответственность на мнимую «неидеальность» самого себя — ожидаема.

Ладонь Тэхена замирает на мгновение, прежде чем опуститься на пол, проскользнув по бедру.

— Отмазки типа «время неподходящее» — полная херня, — произносит он чуть грубее, и желание защититься через знакомое — оно тоже как по часам. — Их всегда используют, чтобы не обидеть. Это почти как «дело не в тебе, дело во мне» и бла-бла.

— Не в этот раз, — Чонгук позже обязательно укорит себя за чрезмерную откровенность, но сейчас он цепляет подбородок Тэхена, чтобы лицом к себе повернуть и, установив зрительный контакт, отчеканить, выделяя каждое важное слово акцентом: — Я никогда не обещаю того, что не смогу выполнить наверняка. Причина исключительно в этом.

Он видит, как в чужих расширенных зрачках вновь заводится горнило ожившей надежды, и его пугает то, насколько Тэхен эмоциями ослеплен — он слышит только хорошее, напрочь игнорируя все неудобное.

— Когда будет то время? — шепчет тот, не теряя рвения к конкретике.

— Когда за стенами этой квартиры станет на одного конченого ублюдка меньше? — Чонгук подразумевает вовсе не Двойку, ведь пусть Киен и угроза огромного масштаба, не он станет точкой отсчета.

Чонгук жалеет об откровенности тут же, потому что Тэхену хватает пары секунд, чтобы, нахмурившись, догадаться о чужой мотивации для грубых слов. И пусть эта мотивация — лишь верхушка айсберга, все же…

…не стоило.

— Всех конченых ублюдков не устранить, — говорит Тэхен скептически.

— Знаю, — вздыхает Чонгук, кончиками пальцев проводя по чужой гладковыбритой коже вниз, прежде чем отпустить и отклониться. Чтобы пойти уже до конца в очередной ошибке, веки пораженно опустив: — Но мне мешает только один.

Два. Три, если считать Марка, но это уже семантика. В контексте их с Тэхеном связи определяющий действительно единственный человек.

Тэхен не догадывается, что ключевой среди всех ублюдков мира — его собственный отец, оттого и в тоне сквозит много надежды:

— И что будет тогда?

Чонгук боится фантазировать о холоде, который заморозит голосовые связки Тэхена в тот момент, когда он поймет.

— Не знаю, — честно отвечает, потому что это единственная истина, ясная наверняка. Ведь… увы, но через жалкий месяц, когда придет то время, решение останется не за ним. — Поживем — увидим? — предлагает он, пусть и ненавидит формулировки типа «посмотрим», но только это водится в арсенале подходящих реплик.

Он хотел бы дать Тэхену больше — честное слово, всей душой. Но у него ничего нет. Совсем. Он пуст. Раздавлен. Не осыпается трухой на пол только потому, что у него есть незавершенное дело. Что будет, когда достигнет цели, Чонгук боится даже предполагать. Он понятия не имеет, как долго придется себя после по частям собирать.

На холодильнике раздается спасительный писк, и, натянуто улыбнувшись, Чонгук ведет подбородком влево, указывая на часы, отбившие конец свободных минут. Он смотрит в чужие глаза, в которых вновь углями веры тлеет тепло, и шепчет:

— Тебе пора на работу.

Тэхен со стоном голову опускает, упираясь лбом в чужое колено чуть ниже затянувшейся раны, и бормочет:

— Не хочу.

— Иногда наши желания значат слишком мало, — мягко говорит Чонгук, едва успев себя остановить оттого, чтобы пальцами не зарыться в мягкие, чуть вьющиеся волосы.

Вот уж точно будет лишним.

— Поганая взрослая жизнь, да? — спрашивает Тэхен риторически, и черт, как же стремно слышать подобное от того, чье детство было хуже некуда.

Когда он соскребает себя с пола и направляется к выходу из квартиры, Чонгук отворачивается к окну, не в силах смотреть ему в спину. Он губу прикусывает и морщится, стараясь не думать о том, что этот раз — далеко не последний.

В конце их истории все сложится точно так же.

Люди уходят. Это нормально. Даже если кажется, что вы идеально совместимы, вам все равно может быть просто не по пути: разные цели, приоритеты. Ожидания, точки зрения, то, сколько усилий вы ради кого-то готовы приложить. Непримиримые противоречия, обиды, которые не преодолеть, и ошибки, что становятся краеугольным камнем конфликтов, для чьих решений нет ни одного подходящего варианта.

Так случается. Это жизнь.

Но как же жаль, что такое простое понимание все еще не делает чей-то уход простым.

* * *Прежде чем остановиться у ворот КПП следственного изолятора в Уиванге, Тэхен повыше натягивает черную маску, скрывающую нижнюю часть лица. На нем строгий официальный костюм, который в обычной жизни он надевает только в тех ситуациях, когда вот вообще не отмазаться, а волосы глухо зализаны назад в несвойственной ему манере.

Пусть камеры по договоренности по маршруту должны попеременно вырубаться, оставаясь на экранах зацикленной картинкой записи, все же неоправданный риск — удел идиотов.

Тэхен опускает тонированное стекло с водительской стороны и протягивает высунувшемуся из будки охраннику лет сорока пяти фальшивое юридическое удостоверение. Шевеля несуразными усами, сотрудник изолятора, вряд ли имеющий что-то общее с теми, кто организовал ночное проникновение, проверяет данные на пластиковой карте. Удостоверившись в том, что печати соответствуют образцу, а в журнале есть отметка об утвержденном начальством визите, он жмет массивную красную кнопку на панели.

С металлическим скрежетом и соответствующим звуковым сигналом стальная решетчатая ограда перед арендованной за наличку серебристой тачкой отъезжает.

Тэхен забирает «документы», не подавая голоса — пусть он хорошо заплатил и те люди, кто банкноты на лапу взял, проверены временем, все же его тон слишком уж запоминающийся, чтобы дать его услышать посторонним, не вызывающим никакого доверия. Он медленно проезжает на территорию и петляет по узкому асфальту, приближаясь к высокому зданию следственного изолятора, предназначенного для содержания перед первыми заседаниями суда.

Выбираясь на улицу, он низко опускает голову, чтобы в случае чего не попасть в объективы уличных камер. Прихватив дипломат с заднего сиденья, он хлопает дверью автомобиля марки стабильного среднего класса — выбранного из соображений того, что адвокаты неплохо зарабатывают. Встряхнувшись, Тэхен вальяжно идет к главному входу, прислушиваясь к шелесту гравия под начищенными до блеска ботинками, и щурится от яркости прожекторов. Чуть поодаль расхаживает охрана с винтовками наперевес, но они не обращают на посетителя никакого внимания — ночные визиты представителей защиты не так уж и редки, ведь экстренные ситуации в таких местах что-то из обыденности.

Когда он проходит через раздвигающиеся стеклянные двери, его уже встречают. Мужчина, который руку ему протягивает, Тэхену знаком еще со времен работы в Пусане, когда он самолично с несколькими сотрудниками боевого отдела сопровождал в этот изолятор заключенных из высшей ветки власти, пойманных на сексуализированном насилии, — на самом деле слитых политиками со следующей ступени иерархии, если знать детали.

Тэхен отвечает на приветствие, пожимая чужую ладонь, однако продолжает сохранять молчание.

Парниша из охранников, проверяющий дипломат Тэхена на запрещенку, выглядит откровенно паникующим — руки трясутся, волосы липнут к влажным вискам, пальцы цепляются за ворот форменной рубашки, чтобы давление на горле ослабить. Скорее всего, он впервые вовлечен в тайные дела, которые на постоянной основе проворачиваются на всех уровнях правоохранительных органов, оттого и лишнее внимание привлекает непрофессионально.

Но лишь до тех пор, пока ему на плечо не опускается тяжелая кисть его начальника — того, кто в теме уже довольно долго и знает точно, что вряд ли от закона прилетит, если вести себя адекватно.

Прежде чем позволить пройти за ограждения на пороге здания, у Тэхена забирают ключи, перьевую ручку из дипломата и зажигалку, вручая взамен пыльный коробок спичек, и он на комичность подобных мер безопасности тихо цыкает — так себе приспособления, чтобы вскрыть преступнику сонную артерию или собрать бомбу в отведенные ему на приватный разговор двадцать минут.

Его сопровождает по длинным коридорам тот же паникующий парень, то и дело лоб потеющий утирая, и с одной стороны Тэхена это даже забавляет, а с другой ощущается очень уместным, ведь кто-то посмелее мог бы попытаться разговор завести, а ему языком чесать вот вообще не хочется. Когда они доходят до комнат свидания с адвокатами, перед ним молча дверь открывают.

Он благодарно кивает и оказывается в тесной стальной комнатушке три на три; створка за ним со скрежетом захлопывается, раздается писк запершегося электронного замка. Воцаряется глухая тишина — такая гробовая, какая бывает разве что в могиле, когда над тобой два метра рыхлой земли.

Тэхен снимает маску и вдыхает полной грудью. Усаживаясь, он прислушивается к скрипу с виду хлипкого пластикового стула и откидывается на спинку. Пустой дипломат, в котором лишь фиктивные документы, не содержащие и единой строчки важной информации, хлестко ударяется о металлический стол.

В ожидании Тэхен осматривается: стены бледно-серые, тоску нагоняющие; на потолке гудят, то и дело сбивчиво мерцая, ярко-белые длинные лампы; в помещении спертый воздух, несмотря на вентиляцию, или, быть может, это просто давление узкого пространства из-за отсутствия хотя бы крохотного окна. Он перепроверяет наличие камер по углам тесной «клетки», но на тех нет даже намека, ведь всеми законами запрещено наблюдать за встречей заключенного и адвоката.

Шикарное поле для коррупционных схем.

Тэхен ежится из-за мурашек, по плечам бегущих, вопреки тому, что строгий пиджак теплый, да и вокруг не то чтобы прохладно. Ему нередко до сего дня приходилось бывать в подобных местах, не один десяток раз он прогуливался и среди решетчатых стерильных камер. Однако тогда он всегда был представителем закона.

Сейчас он тот, кто, если вскроется его ночное «путешествие», может разделить с Минхеком соседнюю камеру. Получится даже иронично. Для какого-нибудь незаинтересованного наблюдателя.

Минхека приводят довольно быстро — Тэхен успевает досчитать про себя всего до трехсот. Мужчина вваливается в комнату из другой двери, за ним следует охранник, контролируя каждый шаг. По барабанным перепонкам сильно бьет звоном цепи, скрепляющей кандалы на запястьях заключенного, когда тот, различив в чертах посетителя отличные от его адвоката, на месте замирает.

Не ожидал.

Ему быстро дают «пинка»: сотрудник изолятора подталкивает Минхека в спину, на плечо ему сильно давит, заставляя сесть. Цепь пристегивают к специальному металлическому поручню в столе замком, и охранник удаляется, оставляя мужчин наедине.

— Здравствуй, Хеки, — впервые за много часов подает голос Тэхен и кашляет в ладонь, прочищая горло.

Он с нескрываемым и отчасти садистским удовольствием изучает облик неприятеля, фиксируя отличия от привычного образа, на которые не понадобилось так уж много времени. Лицо осунулось, отросшая щетина накинула сразу с десяток лет. Светло-серые форменные тряпки, выдаваемые каждому заключенному в день прибытия, смотрятся на хорошем телосложении несуразно, утаивая все достоинства, коими Минхек никогда не брезговал хвастаться.

Тэхен кривит губы в ухмылке, считывая номер, наклеенный биркой справа на груди костюма — очень сдержанного, унифицированного, идентичного для всех «пленников».

— Какой для тебя удар, наверное, — тянет он ласково, выуживая из кармана брюк пачку сигарет. — Ни одной возможности выделиться в толпе.

Минхек быстро цепляет на себя маску издевательского презрения — годы существования в среде высшего света дают о себе знать первоклассными навыками. Он откидывается на спинку стула расслабленно, игнорируя звон цепей, и с хищной ухмылкой произносит немного скрипуче, как если бы за недели в клетке успел с пару раз простыть:

— Рад видеть, Тэ.

— Очень сомневаюсь.

Тэхен хмыкает, выуживая сигарету, и отбрасывает измятую пачку на стол, не предлагая Минхеку присоединиться, несмотря на то, каким голодным взглядом тот следит за его пальцами — похоже, отсутствие излишеств в тюрьме его прилично задевает.

Зажав фильтр в уголке рта, Тэхен продолжает:

— Знал бы ты, как дешево тебя продали.

Он очень красноречиво дает понять о том, что их точно не прослушивают и тем более не записывают, прежде чем, похлопав себя по карманам, достать пошарпанный коробок. Выудив одну из последних трех спичек, он чиркает ею по красному фосфору и, подкуривая, морщится от мерзкого аромата серы. Он трясет ладонью, туша огонек, и вновь кривится, когда язык вяжет характерным кисловатым привкусом вместе с едким — жженого табака.

Выдыхая дым, Тэхен продолжает:

— Ты на завтрак больше тратишь, чем они с меня взяли, — он притворно осекается, рот округлив. — Ой, прости. Тратил.

Он приторно улыбается, наслаждаясь бешенством, что воронками скручивается во взгляде напротив — разъяренно прищуренном. Откинувшись вальяжно на спинку пластикового стула, Тэхен одной рукой себя обнимает, чтобы, уперевшись в предплечье локтем другой, манерно затянуться, подмигнув.

И наверное, наслаждаться плачевным положением мужчины, что некогда был ему другом, так себе. Вот только Тэхен смотрит на того, по чьей вине по телу Чонгука несколько мудаков рассыпали множество серьезнейших травм, и это вносит определенные коррективы в настроение.