Глава 18 (1/2)

Снова зарядил дождь.

Чонгук с тоской смотрит на улицу, ловя щеками поцелуи тепла, ласкающего через дефлектор внедорожника его отца. Он задумчиво покусывает губу, позволяя пирсингу постукивать легко о зубы, пока прокручивает в голове снова и снова вечер — день рождения его матери прошел вроде по стандартной схеме, однако все же изменения ощущаются слишком ярко, чтобы их проигнорировать.

Из года в год они предпочитают отмечать исключительно в семейном кругу сей праздник, который Сонэ упорно кличет грустным, трясясь за цифры в паспорте. Уже лет десять они посещают один и тот же ресторанчик в центре города, стоящий у родителей Чонгука в иерархии любимых мест прочно в первой тройке после того, как крохотное уютное заведение открыли друзья женщины.

Это всегда было приятным мероприятием.

Раньше такие встречи сопровождались оживленными разговорами, громким хохотом и заковыристыми шутками, которые в их семье всегда воспринимались чем-то неотъемлемым. Сколько Чонгук себя помнит, родители знатно его троллили по поводу и без, что не только прокачало его чувство юмора, но и научило пропускать через множество фильтров слова окружающих. Ведь когда тебя дома не «облизывают» с ног до головы чрезмерно слащавой лаской двадцать пять на восемь, а общаются как со взрослым, способным выдержать и соразмерные проступкам наказания, и не самый осторожный юмор, ты привыкаешь трезво оценивать ситуацию и редко осуждаешь людей за то, что они ведут себя вразрез ожиданиям.

Сегодня все прошло не так, как множество лет до.

На ужине неловкость правила бал — Сонэ боялась сказать лишнего слова, чтобы и так заведенного в последние дни Чонгука не провоцировать; Совон вел себя чуть раскованнее, но и в нем не чувствовалось того уверенного мужчины, который не гнушается проехаться по сыну катком сарказма и лечь под такой же в ответ. Родительское общество откровенно накаляло.

Чонгук не хотел разговаривать. Ни с кем. Совсем. Будь у него возможность, он забрался бы в глухой угол, выставил острозаточенные копья по периметру и закопался бы с головой в рефлексию.

И даже немного обиженные черты Сонэ никак не смогли его от бесконечных, зацикленных на навязчивый круг мыслей отвлечь. Чонгук смотрел на мать, старался ей улыбаться, чтобы хоть как-то скрасить тоскливую цифру в календаре, но перед глазами стояло другое лицо — бездушно размазанное молотком.

А в груди — беспокойное сердце. Он уверен, что, если бы сделал сейчас кардиограмму, линия дрыгалась бы как взбесившаяся.

Чонгук все еще не идиот, чтобы вменять себе вину за убийство Двойки. Но ему совершенно не чужды сострадание и здравый смысл, трубящие внутренним голосом о том, что, если бы Бенчхоль выбрал другую жертву для громких лживых слов, его мозги родственникам никогда не пришлось бы соскребать с окровавленного паркета.

Парнишке еще жить и жить, он в свои двадцать три совсем ничего не видел.

Дурные мысли настолько Чонгука увлекают, что он не отслеживает, как сидящий на водительском сиденье Совон преодолевает последние кварталы до его дома, аккуратно заезжает в заставленный машинами поздним вечером двор и останавливается недалеко от нужного подъезда. Разреженные мысли стихают вместе с тем, как ненавязчивая мелодия в салоне глохнет, когда высушенные возрастом пальцы выкручивают регулятор громкости на минимум.

Чонгук поворачивается лицом к отцу и губы поджимает, замечая, как тот цепко хватается за руль и ногтями царапает кожаное покрытие.

— Винишь себя? — спрашивает немного хрипло Совон после недолгой заминки, впервые поднимая с сыном тему произошедшего позавчера.

Он по голове ладонью судорожно проводит, перемешивая седые волоски с темно-каштановыми. Пусть они еще не успели ничего обсудить, мужчина все равно уже в курсе того, в каком состоянии обнаружили труп. Информация просочилась, скрыть подробности полиция не пыталась, предвидя, что в обратном случае на конференции, перенесенной на неделю, их просто размажут. Репортеры вечерних новостей особо не вдавались в подробности о том, во что превратили некогда живого человека, но все же общую суть передали краткими «жестокое убийство» и «животное зверство».

И вроде вопрос предсказуем — Чонгук слишком хорошо знает отца, чтобы хоть что-то в его поведении стало глобальным сюрпризом, — однако короткая фраза все равно лупит по дрогнувшим плечам не хуже кожаной плети.

— А ты? — интересуется он в ответ.

Совон вздыхает тяжело и, откинувшись макушкой на подголовник, веки ненадолго опускает. Он с минуту молчит, отстукивая указательным пальцем по рулю размеренный темп, а потом все же произносит:

— Знаю, что не должен.

Совон жмурится крепко и потирает переносицу. Он прекрасно понимает прописную истину, которую должны прививать каждому ребенку родители — нельзя вешать на себя ответственность за то, что невозможно проконтролировать. Более того, его, как и любого полицейского в начале профессионального пути, научили: ни в коем случае не проникаться эмоционально состоянием жертв и преступников, потому что это верная смерть для трезвого разума.

Вот только кто бы что ни говорил, а чувствовать не в ущерб себе мало кто способен.

Совон еще недолго мнется, лицо кривит, отчего вкопавшиеся в кожу морщины сильнее выдают почтенный возраст. А потом все же продолжает:

— Но я никак не могу перестать думать о том, что мог тридцать лет назад поступить ина…

— Никто не должен взваливать на себя груз судеб чужих детей, — перебивает Чонгук отца на полуслове, теребя длинную, свисающую ниже груди цепочку, что по принципу крепления напоминает галстук, только изящнее гораздо.

Он тянет за длинный конец украшения, наматывая на татуированный палец пару оборотов тонких звеньев, — закос под белое золото скользит внутри кольца-петли под ключичной впадиной и сужает хватку на горле на манер удавки. Почувствовав, как зажатый в оковы ворот черной рубашки давит на шею, Чонгук высвобождает руки, позволяя кольцу скатиться по цепи вниз под собственной тяжестью.

Он прокашливается — в пересушенной глотке першит, будто не слова произнес, а стальную стружку попытался выблевать.

— Ты дважды спас Киену жизнь, этого вполне достаточно, — настаивает Чонгук и сглатывает тугой комок. — То, что произошло с ним дальше, не твоя зона ответственности. Увы, но так случается.

Он зубами проводит по губе с усилием и морщится, когда обветренные частички сдираются вместе с кровью — его извечная проблема при любом снижении температуры.

Совон снова вздыхает. Еще недолго молчит, прежде чем посмотреть на сына искоса и спросить с намеком на иронию, которая выходит выстраданной, будто палками избитой:

— Сам своим умным советам когда следовать начнешь?

Чонгук прыскает безрадостно. Посмотрев на собственные бедра, где плотная черная ткань полуклассических брюк прилегает тесно к телу, он головой покачивает, а потом отвечает отцу прямым взглядом, где — он надеется — хоть немного искренней поддержки теплится.

— Ты же в курсе, как бывает, — и плечами жмет, на которые тяжестью пальто строгое давит. — Мы знаем, как правильно, пока дело не касается нас самих, — он хмыкает под нос и ремень безопасности с щелчком отстегивает. — Езжай. Не оставляй маму надолго.

Слышится скрип руля, когда Совон сильнее пальцы сжимает.

— Ты уверен, что он к нам не сунется? — полушепотом интересуется мужчина — нервничает даже несмотря на то, что их с Сонэ дом напичкан лучшими системами безопасности с недавнего времени.

Успевший схватиться за ручку двери Чонгук роняет ладонь на ногу и смотрит четко вперед сквозь лобовое стекло, улавливая в свете тусклых фонарей темные силуэты грузного мужчины и носящейся вокруг него мелкой собаки, едва до середины голени тому достающей, — он тут же понимает, что одиннадцать натикало, ведь по графику соседа легко можно часы сверять, настолько тот педантичный.

Он недолго наблюдает молча, завидуя жизнерадостности пса — вот у кого ни единой по-настоящему важной проблемы. Поел, поспал, погулял, человека облизал. Идеально.

Собравшись с мыслями, Чонгук на выдохе произносит:

— Киен не станет портить со мной отношения.

Формулировка звучит отвратительно, и он кривится сильно, будто язык чем-то кислым вяжет. Раздумывая о связи с преступником, он всегда гнется под массой противоречий. Порой он сам не понимает, что чувствует по этому поводу. У него вроде и много власти, он вполне способен ухватиться за слабости Киена и, потянув за ниточки как за поводок, подвести преступника к нужному итогу однажды. И в то же время на запястьях Чонгука будто бы наручники из самого прочного материала — что-то вроде марвеловского адамантия, — которые никакими спичками не отпереть.

Любая его ошибка способна стать неверным шагом по заминированной тропе — преступника может сорвать точно так, как произошло с Бенчхолем, чья кровь пусть и фигурально, но все же окропила и его собственные руки. Каждая отобранная Двойкой жизнь сейчас неразрывно связана с действиями Чонгука.

Под тяжестью вопросительного взгляда Совона приходится продолжить:

— Ему необходимо, чтобы я велся на его провокации и продолжал с ним общаться, — Чонгук ладони поднимает и дважды сгибает указательные и средние пальцы, воображаемые кавычки для последнего слова по воздуху «рисуя». — У него на подкорке зудит желание привязать меня к себе. Сейчас даже ритуал не так важен, как я.

И усмехается горько, проклиная Судьбу за то, как та строит арки персонажей их бездушной симуляции.

— Так странно, — замечает Совон. — Ты так хорошо его понимаешь.

— Самая логичная херня в мире, — Чонгук вымученно улыбается, скорее всего напоминая мимикой человека в момент инсульта, и вновь хватается за ручку под боковым стеклом, прерывая любую дальнейшую демагогию. — Доброй ночи.

Он выпрыгивает под дождь, не дожидаясь ответа. Хлопает дверью чуть сильнее нужного и мысленно высказывает благодарность Совону, когда тот без лишних расшаркиваний сразу трогается, прекрасно улавливая посыл сына о желании поскорее оказаться в одиночестве.

Однако облегчение не длится долго — его смывает бесследно ударами тех небесных капель, что разбиваются о белый капот, который Чонгук видит сразу же, стоит темному внедорожнику отъехать. Широкие воздухозаборники чернеют глубокими провалами, а эффект прищуренных агрессивно глаз, создаваемый чрезвычайно узкими фарами, вынуждает плечами передернуть — на него будто вот-вот зарычат предупреждающе, чтобы, подобно трусливой дичи, побыстрее в угол загнать.

И угол в его случае — общество хозяина машины, решившего, что пришла пора поговорить откровенно.

— Как он, нахрен, это делает? — тихо спрашивает Чонгук у мироздания. Риторический вопрос, высказанный едва ли слышно, скрывается за топотом разошедшегося дождя по асфальту. — И адрес ведь где-то нарыл.

Последнее — провернутое Тэхеном, скорее всего, через Инсона или его людей — звучит искренне негодующе, потому что зря Чонгук, что ли, не уведомил никого на работе, кроме Сокджина, что сменил место жительства. Как раз не хотел вот таких внезапных гостей.

Чонгук присматривается, но тонированная тачка выглядит пустой и «спящей», и он по сторонам озирается. Похоже, незваный посетитель либо шляется где-то поблизости, бросив машину в не самом благополучном районе без присмотра, либо ждет на шестом этаже — предпочтительнее первый вариант, но вероятнее, к сожалению, второй. Повернувшись к двери подъезда, он медленно идет, позволяя каплям щедро стекать по волосам.

Теперь домой совсем не хочется.

Тэхен должен был явиться сам, ведомый вопросами и защелкивающимися на лодыжках капканами — шаг ожидаем настолько, словно самим Нострадамусом предсказан. Однако кто бы мог подумать, что хватит всего суток на то, чтобы с собой договориться. Да и уже не впервые Ким выбирает неподходящее время. Чонгук еще ни разу не оказался по-настоящему готов к подобным судьбоносным поворотам, пусть и сам их спровоцировал.

Гребаная поправка на неидеальность реальной жизни.

Не торопясь Чонгук поднимается по ступеням, игнорируя лифт, чтобы выиграть еще пару минут. На шестом этаже он видит ту самую картину, что в вариантах возможных на самой низкой ступени рейтинга, и тихо прокашливается, внимание привлекая.

Сидящий у его двери прямо на полу Тэхен голову поднимает и щурится. Он, в отличие от Чонгука, побит дождем вовсе не слегка: на кожаной куртке заметны влажные разводы, с волос, похоже, лишь недавно литься перестало, да и джинсы темные местами в пятнах влаги. Он точно «наслаждался» истерикой природы гораздо дольше, чем требуется, чтобы дойти от припаркованного суперкара до подъезда.

Тэхен медленно скользит от лица к ногам взглядом, изучая чужой прикид так пристально, будто табличку с оценкой вот-вот собирается вскинуть, а после возвращается к горлу и, обнаружив под расстегнутыми полами пальто достаточно яркую на общем черном образе цепь диаметром с мизинец, красноречиво вздергивает бровь.

— Занимательный галстук, — замечает Тэхен. — На свиданке был?

— До сих пор не припоминаю, чтобы давал тебе повод волноваться о моей личной жизни, — Чонгук видит бутылку виски между чуть разведенных, согнутых в коленях ног Тэхена и спрашивает тихо: — Ты сел пьяным за руль?

Не то чтобы в таре отсутствует достаточно — там, судя по уровню темной жидкости, отпито всего-то с пару жадных глотков, — однако Чонгук все еще топит за безопасность на дороге, поэтому его от одной мысли коробит. Он слышал слишком много историй от коллег Сокджина о трупах, которых после аварий, совершенных на пьяную голову, по частям собирают. По классике гораздо чаще помирают вовсе не те, кто популярную ошибку водителя-смертника совершает.

— Бред не неси, — фыркают ему в ответ с грубостью.

Чонгук резко вспоминает, что мать Тэхена погибла как раз именно так, и корит себя за замечание, которое вполне могло ударить наотмашь.

Изящным мановением ладони Ким смахивает влажную челку со лба и говорит мягче:

— Я жду тебя уже два часа. Мне просто стало скучно, — и постукивает кончиком указательного пальца по горлышку бутылки. — Магазин у тебя тут, кстати, рядом неплохой.

— Мог позвонить.

Тэхен упирается локтем в колено, где сквозь потертую дыру кожу смуглую можно лицезреть, роняет голову на пятерню и расплывается в улыбке широкой, которая и не про радость, и не про хмель. Типичная такая защитная реакция, призванная скрыть много чего другого — душераздирающего.

— Я где-то проебал телефон, — говорит беззаботно.

— А домой ты потом как собираешься? — интересуется Чонгук, приваливаясь боком к поручню — он все еще стоит на последней ступени, отделяющей его от лестничной клетки.

Тэхен демонстративно берет бутылку и, убрав крышку, что не завинчена, глотает, не отводя от Чонгука мерцающего взора — радужки блестят лихорадочно, и что-то подсказывает, что в таком эффекте вовсе не замешано опьянение, тут скорее ближе что-то с непролитыми слезами связанное.

Тэхен слизывает горечь с нижней губы и, плечами пожав, вновь сладкую улыбку тянет, прежде чем произнести легкомысленное:

— Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления, — он молчит недолго, не прерывая зрительного контакта, а после мрачнеет. Он спрашивает крайне серьезно: — Поговорим?

Чонгук вздыхает тяжело, веки на пару секунд прикрыв. Он ведь на это и рассчитывал — выбить Тэхена из зоны комфорта, чтобы тот перестал упорно контролировать каждое слово и самолично прыгнул в расставленные сети. Он уже тепленький, буквально протяни руку и за шиворот тащи куда пожелаешь.

Вот только Чонгук все еще не хочет ни с кем общаться. Но кто бы его еще спрашивал.

— Поговорим, — соглашается он тоже не то чтобы целиком по собственной воле.

Он поднимается на этаж и, пока Тэхен встает, прикладывает большой палец к панели электронного замка. Система тратит с пару секунд на анализ, раздается щелчок. Чонгук заходит внутрь, оставляя створку открытой, включает свет в коридоре и, сбросив мокрые ботинки — сегодня он в классике, никаких проблем со шнурками, — тут же наклоняется, ловя Пса практически в прыжке, пока тот не стреканул в подъезд. Мелкий «Дюфрейн»-неудачник, отчаявшись сбежать, сразу же тычется под челюсть хозяину, начиная урчать так громко, что и соседям слышно.

Однако мотор кота моментально стихает, стоит ему уловить присутствие еще одного человека. Он ушами с кисточками шевелит, резко поворачиваясь на звуки копошения, и все массивное для кота тело напрягается, готовясь броситься.

Продолжая держать насторожившуюся животину, Чонгук оборачивается и наблюдает за тем, как Тэхен, захлопнув дверь, медленно разувается, упорно смотря под ноги — будто стеснение резко накрыло, во что верится слабо. Возможно, он просто не подготовился к тому, что его пустят настолько легко. Чонгук и сам от себя подобного не ожидал, однако он слишком устал, чтобы пререкаться о возможности общаться где-то на нейтральной территории.

Лучше все побыстрее решить и выставить гостя за порог.

Спустя пару секунд Тэхен все же смотрит на хозяина — двух хозяев — квартиры; эффект робости с него моментально слетает. Он сразу же цепляется взглядом за Пса и умиляется так по-детски наивно, что с трудом верится.

— Красивый какой, — говорит он ласково.

Сделав шаг вперед, он тянет ладонь к коту.

Тот когтями в Чонгука вцепляется — к счастью, на том толстый слой одежды, так что обходится без увечий. Кошак не дает себя потрогать, уворачивается.

— Где-то я это уже видел, — со смешком комментирует Тэхен. Ненапряжно — будто так и надо — он стряхивает пару шерстинок с черного пальто Чонгука и спрашивает: — Мне куда?

— Кухня, — коротко ему отвечают и подбородком ведут в сторону нужного ответвления коридора. — Куртку можешь повесить сзади.

Чонгук уже было направляется во вторую комнату небольшой квартиры — в спальню, — но замирает, не успев переступить порог, когда замечает, что Тэхен не шевелится. Он смотрит на Кима и голову к плечу склоняет в любопытстве, обнаруживая, что тот как-то нервно теребит ворот расстегнутой куртки.

Но уже спустя секунду Чонгук плечами жмет и продолжает выбранный путь — не его чертово дело, что там кого смущает. Ему и так предстоит тяжелый разговор, куда еще запариваться очередными заморочками напарника. Зайдя в спальню, он спускает Пса на незаправленную постель, на что тот мяукает недовольно, но не то чтобы и на него у кое-кого сил в избытке.

Чонгук перекидывает пальто через спинку стула, с сожалением понимая, что после дождя и вечно линяющего кота редко надеваемую тряпку придется приводить в божеский вид долго. Он смотрит через плечо, убеждается, что Тэхен уже умотал из коридора, разобравшись со своими какими-то проблемами, и только потом подходит к подвесным полкам.

Чонгук берет одну из опущенных рамками вниз фотографий и сразу же хватает снимки из первого кукольного домика и пусанского колумбария — пока стаскивает их с подоконника, где совершенно неблагоразумно оставил, напоминает себе быть более предусмотрительным, ведь нежданные гости на то и нежданные. Он проверяет помещение на предмет компромата и чертыхается, замечая телефон-раскладушку у прикроватной тумбы. Его тоже забирает и «лишает жизни» нажатием на соответствующую кнопку.

Подойдя к шкафу, Чонгук цепляет с нижней полки два полотенца, а под третье — остающееся на месте — прячет почти весь собранный по углам спальни палящий арсенал. Он тут же оставляет личный телефон во избежание открытия Инсону слишком многого — он все еще понятия не имеет, слушают ли только его разговоры или окружающее пространство тоже. Он забирает с собой лишь изображение семьи Ким, чье наличие у себя скрывать не собирается.

Звать Тэхена в спальню он не планирует, но перестраховаться и убрать с видных мест главные тайны вовсе не поступок категории «перепараноил».

Чонгук наспех обтирает голову и шею и швыряет полотенце на кровать, а второе забирает с собой, мысленно убеждая себя, что порыв никакая не забота, а примитивное гостеприимство.

— Выглядит так, будто ты пытаешься побольше ауры крутости на себя навести, — бросает Тэхен, стоит ему перестать ютиться на маленькой кухне в одиночестве. — Тебе нужно выпендриваться даже перед твоим котом?

Он тут же демонстрирует книжку, которую утром читали за кофе да так и оставили. Свет Тэхен самостоятельно не включил, Чонгук тоже не спешит ситуацию исправить, ведь в помещении терпимо — хватает ламп в коридоре и ползущего по стенам и полу изумрудного марева лунной ночи, сквозь начавшие немного редеть тучи наблюдающей за двумя жертвами обстоятельств через незашторенное окно.

— Перевод на корейский отвратительный, — отрезает Чонгук.

Подойдя близко, он отбирает у мужчины написанный на чистом английском томик по психиатрии. Взор тут же цепляется за чужой подкачанный бицепс — Тэхен впервые перед ним не в рубашке, а в чем-то настолько открытом, как обычная майка, полностью обнажающая руки и изящные ключицы.

Замешательство в коридоре моментально становится понятным.

Чонгук легко узнает огнестрел. Точнее, несколько огнестрелов, судя по тому, что расплывшийся по половине плеча шрам имеет далеко не единственный эпицентр. Рубцы не кажутся свежими — отдают формой больше в овал, и Чонгук фантомно слышит занудный тон Сокджина, вещающий про годы интенсивного роста скелета.

Ужас ползет по загривку шипами мурашек, потому что предположения, всплывающие в сознании одно за другим, как чертовы мигающие красным уведомления, ему совершенно не нравятся. А еще боль из прошлого отпечатывается физическим воспоминанием в таком месте, что не возникает сомнений — это были не касательные выстрелы, а очень прицельные, пули не просто драли мышцы, они, вполне возможно, ломали кость.

Выглядит мучительно и с претензией на многомесячное лечение.

Чонгук поднимает голову и сразу же напарывается на вызов в чужом прищуре — в радужках Тэхена даже не бегущая строка угрозы, там вот-вот взвоет охренеть какая громкая тревога, предупреждая о возможности бомбардировки. Ким бровь изгибает, ожидая реакции, и ему без лишних слов просто вручают свежее полотенце.

Чонгук силой давит в себе любопытство к тому, что способно побить все рейтинги неуместных вопросов.

— Волосы вытри, — поясняет Чонгук на приоткрытый в удивлении рот. — Заболеешь, и Мару тебя прикончит, — а вот тут мотивацию искажает, приплетая начальницу.

Причем лжет в том числе и себе, что прекрасно осознает, но не позволяет убогой мысли развиться.

Чонгук отходит, убирает на подоконник книгу, перевернув ее обложкой вниз, чтобы не привлекать лишнего внимания громким названием, и направляется к чайнику. Щелкает кнопкой включения и, обернувшись, успевает отследить, как Тэхен тяжело садится на пол у противоположной стены и ставит рядом бутылку. Он лениво вытирает волосы, смотря куда-то в пустоту, будто вообще не здесь находится.

Ситуация напоминает истории про токсичных бывших, достающих вечерами воскресенья с бутылкой наперевес, и Чонгук повеселился бы над комичностью аналогии, не будь его настроение поганей некуда.

Напряженную обстановку в секунду разряжает Пес, влетающий на кухню с такой скоростью, что у него таз на повороте заносит, из-за чего кошак практически впечатывается лбом в стену. Он мяукает громко, замечая Чонгука у единственной полки, представляющей для животины интерес, и семенит к хозяину, тяжело припадая на передние лапы. Проходя мимо Тэхена, он пушистым длинным хвостом плечо того задевает ровнехонько рядом с шрамами, по стенам тут же вибрирует тихий смешок, задушенный наброшенным на голову полотенцем.

Пес трется о ноги, пока достают корм, и начинает издавать эти свои ласковые необычные гурчания, когда гранулы с характерным стуком перемешиваются в большом пакете. Чонгук замирает, в неверии опускает взгляд на кота, которого вот вообще ничего не смущает, потом смотрит на неотсвечивающего Тэхена, что так и игнорирует стулья, которые тут, между прочим, вполне имеются.

— Ты охуел? — с неподдельным возмущением спрашивает Чонгук у кошака. Тот за свою недолгую жизнь при посторонних даже ни разу не мяукнул, а тут ласковость свою распаляет в присутствии абсолютно незнакомого человека и без минутной заминки.

— Я молчу, — вскинув голову, бурчит Тэхен.

Чонгук прыскает, все же находя крохи юмора в атмосфере.

— Я Пиздюку, — поясняет он, на что Тэхен выдает звук, который вполне можно принять за утвердительный.

Пока Чонгук спасает Пса от голодной смерти, в помещении сохраняется тишина, нарушаемая лишь хрустом сталкивающихся гранул корма да шелестом махровой ткани. И только когда Чонгук вновь прячет большой пакет на полку, а Тэхен складывает аккуратно полотенце на стул неподалеку от стола, молчание прерывается:

— Откуда ты о ней узнал? — голос Тэхена звучит несгибаемой сталью — кажется, Чонгук еще ни разу не слышал от него подобной интонации.

Ситуация повторяется дважды за один жалкий вечер — он снова ждет вопроса, но, когда тот вслух произносят, его застают врасплох. Только если в диалоге с отцом его будто плеткой несильно отходили — почти погладили, — то сейчас правда где-то на уровне желудка жжется, словно он расселся в котле в окружении чертей, а под ним уже потихоньку тлеет.

Он взгляд мечет в сторону мужчины на полу, и его полосует ответный, острый настолько, будто Тэхен планирует лоботомией напарника заняться. Чонгук не держит интригу — не только отсутствует надобность, но и попрощаться с ночным гостем хочется поскорее, пока под его личной адской ванной не начало по-настоящему полыхать.

Он молча достает небольшой снимок, заведомо запрятанный в карман брюк еще в спальне, и, сделав пару шагов, передает Тэхену.

Когда тот, перехватывая фотографию, улавливает «сюжет» запечатленной старой камерой сцены, его руки начинают не просто дрожать — они трясутся так, будто в грудь электроды работающего дефибриллятора упираются. Тэхен шумно тянет воздух сквозь тесно сжатые зубы и смотрит на картинку настолько ошарашенно, будто видит впервые в жизни.

— Где ты ее взял? — шепчет отрывисто, поглаживая кончиками пальцев фигуры на тонком куске картона.

Чонгук отходит к щелкнувшему чайнику и открывает верхний ящик в поисках самой большой кружки в доме. Тэхену он чай не предлагает, полагая, что тому достаточно товарища-бутылки.

— В колумбарии, — пожимает он плечами, сдвигаясь к соседней полке. — В шкатулке с обручальными кольцами.

Он изучает с десяток пачек разных сортов высушенных листьев, которые ему постоянно Сокджин таскает, надеясь отучить от убожества, в лексиконе Чонгука «кофе» названного. Он недолго выбирает, однако не то чтобы у него какие-то определенные предпочтения есть, поэтому он наугад первую попавшуюся упаковку хватает.

Притворяя дверь, он краем глаза цепляет силуэт Тэхена и замирает, замечая пристальный взор.

— Ты сам развязал мне руки, — грубее говорит Чонгук, предполагая, что вот это внимание неотрывное — намек на осуждение.

Однако Тэхен тушуется. Отворачивается к стеклу, за которым все еще дождь шумит, обрушивая на металлический подоконник капли-самоубийцы, и полушепотом выдает:

— Я могу забрать? — он спрашивает так, будто у Чонгука права какие-то есть на прошлое чужой семьи, и теснее пальцами снимок сжимает, кажется желая впитать жизнь близких кожей. — Я не видел ее лицо двадцать лет.

Чонгук хмурится, понимая, что ему снова врут, но причина все оправдывает: раскрыть наличие фотографий из кукольного домика одновременно значит рассказать и о взломанном сейфе Инсона, а такая информация потянет за собой ряд других вопросов — как толкнуть первую кость в огромной инсталляции из домино.

Впрочем, несмотря на то, что мотивация понятна, Чонгук все же жалеет о благоразумной скрытности напарника именно в этой теме, потому что выспросить, почему Тэхен не узнал его лицо сразу же, хочется очень. А тот, судя по реакции на зеркальном складе, и правда не притворялся, решив поиграть в неведение.

— Двадцать лет? — все же уточняет Чонгук.

Он разрывает полиэтилен на пачке чая и, смяв лишнее в кулаке, прицельно отправляет в мусорку под раковину, предварительно дверь открыв.

— Любое свидетельство существования Сохи стерли со всех носителей, — тоном, достойным мертвеца, вещает Тэхен под тихий шорох картона и чайной пирамидки, с которой отрывают язычок этикетки. — Я не знал, что хоть что-то осталось.

— Зачем? — не особо рассчитывая на честность, любопытствует Чонгук.

— Политика, — размыто говорит Тэхен.

Лукавит, конечно, Чонгуку известно достаточно, чтобы понимать — Инсон скрывал родную дочь вовсе не от общества. Марк верно сказал о том, что сочувствие очень эффективная эмоция, когда планируешь покорить толпу. Но отчего-то и эта ложь к раздражению не взывает.

Хотя вовсе не отчего-то. Чонгук прекрасно понимает причину. Поменяйся они местами, он поступал бы так же.

Уже поступает.

— Она много для тебя значила? — продолжает интересоваться Чонгук; он звякает посудой, заливая кипятком чай, если честно, вряд ли хоть немного уместный при их разговоре.

Но он уже бездумно напился рядом с Тэхеном, больше таких ошибок совершать не планирует. По крайней мере, точно не сегодня.

— Много… — саркастично тянет Тэхен. Кажется, Чонгук выбрал совсем не то слово, которое хоть на малую толику способно отразить пепелище из боли. — Сохи была для меня всем.

Чонгук не поворачивается, не желая смущать. Он и вопросов больше не задает, ведь главного — приоткрытия завесы чужих тайн — уже добился. То, что Тэхен решится ему поведать дальше, не имеет особого значения, ведь механизм крушения чужой жизни уже запущен. Фантомное тикание стрелки, отсчитывающей последние деньки спокойствия его «человека-работы», и так прекрасно слышно.

Чонгук старается не замечать, что между краткими щелчками различает вой внутреннего голоса, доносящего, что он совершает ошибку.

— Когда Кукловод утащил ее с улицы, ей исполнилось всего тринадцать, — глухо произносит Тэхен.

Слышится гулкий глоток, вторящий хрусту корма, и Чонгук представляет, как Тэхен обжигает язык высокоградусной горечью, призванной облегчить страдания, но по классике придающей им лишь больше жара.

Ведь топить в спирте подожженную спичку — идея не из здравых.

— Ее искали целый год, — продолжает Тэхен едва слышно. — Но от нее остались только марионетка и туфля. Не нашли никаких следов, — он заминается, дышит шумно, словно трахею жестко пережали. И итогом выпаливает: — Ни одного. Совсем ничего.

Чонгук желваками играет, окуная чайный пакетик в кружку. Он хватает ложку и, положив в центр мокрую пирамидку, оборачивает пару раз тонким «шнурком», чтобы максимально выдавить вкус из распаренных листьев.

Он вздрагивает от следующего вопроса, и ему очень везет, что успел наклониться к урне, потому что за преградой обеденного стола Тэхену не видно дурной эмоции во всей красе:

— Где твоя марионетка?

— Не сохранилась, — обернувшись, говорит Чонгук, напарываясь на взгляд из-под ресниц, который можно было бы принять за томный, если бы не тема разговора. Он хватает кружку, понижая громкость тона до почти неуловимого: — Мне жаль твою сестру, но я не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать.

Он приближается к Тэхену и, опершись спиной на стену, скатывается вниз, занимая ровно ту же позу. Сгибает чуть колени и обнимает обеими ладонями чашку, согреваясь и стараясь отбиться от мысли о том, что еще никогда не казался себе насквозь прогнившим мудаком. Он делал сотни плохих вещей. Но сейчас, похоже, упадет в своих глазах окончательно.

Он опускает голову и втягивает отдающий благородной лавандой аромат, надеясь перебить вонь падали, которая мерещится ему в ту же секунду, когда звучат первые слова истории:

— Я провел у Кукловода всего три недели, и все время был под кайфом. Я не помню ни людей, ни интерьера, ни дословно того, что он говорил, стараясь лишить меня личности. Ничего, кроме зеркал.

Он озирается, будто его прямо сейчас окружают тринадцать отражений, чей сюрреалистичный эффект Чонгук помнит так хорошо, как если бы стоял на алтаре их осуждения лишь пять минут назад.

Он моргает часто-часто, стирая расползающиеся по склере ожоги влаги, и хмыкает, стараясь выдать хоть что-то, напоминающее сарказм:

— Отец искал сатанистов, потому что я ни слова связать не мог. Чистый лист и розовые приколы. Почему, блин, розовые? — ожидаемо выходит без гнило-насмешливой окраски, способной прикрыть хлипкой иллюзией пробоины в душе. — Вот бы кто умный объяснил.

— Розовые приколы? — переспрашивает Тэхен.

— Галлюцинации, — поясняет Чонгук.

Перехватив чашку удобнее одной рукой, он вторую к лицу приближает. Замечая на периферии пристальный взгляд сбоку, он поглаживает средним пальцем центр ладони, где под перчаткой впечатан шрам.

С его пересохших губ срывается полушепотом:

— Даже боль помню не так ярко, как психотропные иллюзии.

— Как ты к нему попал? — Тэхен все так же полностью идет по предсказанному пути.

Он задает именно те вопросы, которые от него ожидают, и Чонгуку впервые в жизни настолько мерзко от того, что он легко просчитывает людей, стоит обнаружить их больное место. Еще отвратнее становится от умения придумывать сотни сюжетов фальшивых историй, что могли бы стать отличными блокбастерами, но в его судьбе выступают лишь средством достижения цели.

Конкретно сейчас он отчаянно жалеет, что много лет назад слишком усердно старался добиться выдающихся академических результатов и прокачивал до мастерства любой предложенный навык.

— Идиотская история. Как и все, которые заводили меня в сильнейшее дерьмо моей жизни.

Чонгук заминается, как если бы слова пытался подобрать — создает иллюзию, что монолог совсем не отрепетированный.

Спустя минуту паузы он продолжает хрипло, физически ощущая, что каждая новая фраза тянет узел под кадыком все сильнее:

— Я тогда люто запал на девчонку по переписке, она в Пусане жила. Я очень импульсивный человек, мне сейчас-то духа авантюризма не занимать, а тогда меня мотало дай боже. Вот как-то и рванул к ней на выходные, — он улыбается криво, впрыскивая горечи в правду. — Она меня послала сразу же, как увидела.

— Идиотка, — перебивает Тэхен черт его знает зачем, но звучит по-настоящему возмущенно, будто отношение девчонки без лица и имени для него личное оскорбление.

Фантазия Чонгука выбивает первую опору стула под его ногами.

— Я ей про возраст наврал. Мне пятнадцать. Ей восемнадцать. Это буквально статья, — поясняет он причину не дать ему и шанса и смотрит на Тэхена, тут же ловя в его чертах удивление. И плечами жмет равнодушно. — Мне тогда казалось, что ничего такого нет. Типа любви все возрасты и все такое. Она не оценила.

Чонгук нос морщит, когда на ум приходит мысль, что для него мало что и позже изменилось, ведь через два года он замутил с парнем, с которым у него была пропасть возраста еще больше.

Впрочем, пятнадцать и семнадцать — разница весомая.

— Тогда я впервые напился, — продолжает Чонгук рассказ; Тэхен снова брови к челке задирает — похоже, в его судьбу алкоголь вошел гораздо позже. Или, напротив, слишком рано. — Случайно встретил парней постарше панковской наружности, им, видимо, показалось прикольным споить невинного цветочка. Я выглядел тогда лет на двенадцать.

Чонгук взор уводит и, подув на кружку, мелкими глотками отпивает немного чая. Тот почти кипяток, однако на контрасте с внутренней агонией кажется ледяным.

Он дыхание переводит и озвучивает самое мерзкое:

— Очнулся я уже на цепях. Полагаю, они меня бросили где-то на улице, когда я от алкашки соображать перестал.

— Как ты выбрался? — спрашивает Тэхен.

Чонгук кружку отставляет, стараясь не дрожать, потому что чужие вопросы будто бы ребра ему крошат. Он откидывается макушкой на стену, веки опускает и глубоко вдыхает, собираясь выпалить очередную порцию слов, но за секунду до того, как он начинает говорить, Пес устает хрустеть кормом и, подбежав к хозяину, беспардонно забирается к нему на пах.

Чонгук глаз один приоткрывает и ноги немного выпрямляет, чтобы животина удобно разлегся, но тот и не думает настолько расслабляться — усаживается четко на ширинке так, чтобы в фокус зрения гость попадал. И ушами подергивает, в обращенные к нему радужки внимательно всматриваясь.

Тэхен в улыбке расплывается, вновь к тому ладонь протянув, и кошак, как ни странно, позволяет тому приблизиться, чтобы обнюхать.

Чонгуку не хочется рушить момент знакомства, но он все же продолжает, ведь время, вообще-то, не резиновое, а на работу все еще к восьми утра при полном параде, потому что генеральный комиссар собирается «почтить» их присутствием своей царской персоны:

— Мне везет на ублюдков, которые не хотят доводить меня в роли жертвы до конца, — с усмешкой говорит Чонгук, зарываясь пальцами в шерсть кота за ушами; тот тихо мурчит, все еще настороженно глазея на Тэхена. — Родители начали искать меня сразу. Я пусть и любил авантюры, но всегда проявлял уважение к их беспокойству и держал в курсе по поводу своего местоположения. А тут мало того что ничего не сказал и телефон отключил, так еще и ночевать домой не пришел. Джин почти сразу им сообщил, что я в Пусан мотанул.

А вот тут Тэхен уже не сдерживается — резко голову поворачивает, чтобы впиться в черты Чонгука ошарашенным взором.

— Он знал и отпустил тебя? — любопытствует с налетом негодования, будто речь о его собственном ребенке.

Явное недовольство Тэхена прилетает по воображаемому стулу под Чонгуком снова, ломая уже вторую ножку, и дышать будто бы становится еще сложнее — голос начинает потрескивать хрипотцой, когда он поправляет:

— Джин не знал, но ему не составило труда догадаться — я ему все уши про эту девку прожужжал.

Чонгук улыбается бледно, вспоминая, как друга доставал первой любовью. Такое событие. Сокджин лишь умилялся, не принимая столь раннее увлечение всерьез. Правильно делал.

Но если б все в пятнадцать понимали, что нынешние проблемы не катастрофа, а не узнавали правду жизни гораздо позже, когда взрослость отрезвит парой ударов наотмашь, подростковых ошибок никто бы не совершал.

— Отец сорвался в Пусан, навел там шороху, — говорит Чонгук, прокашлявшись, чтобы ком из горла хоть как-то вытолкнуть. — Искали меня, прямо скажем, усердно. Я точно знаю, что в газетах тему полоскали. Кажется, еще пару раз по телику в вечерних новостях показывали.

— Почему я ничего не видел? — вопрос Тэхена вроде как звучит риторически или обращенным к самому себе, но Чонгук все же и на него отвечает:

— А ты интересовался в семнадцать новостями?

Брови Тэхена съезжаются к переносице, пока он, похоже, припоминает происходящее много лет назад. Спустя недолгую заминку он головой покачивает.

— Не особо, — конкретизирует еще и словами. — Кукловод испугался?

— Предполагаю, что да, — кивает Чонгук. — Насколько мне удалось выяснить, под него в то время уже полиция из-за наркоты копала? — фраза звучит вопросительно, и Тэхен тоже кивает — ему известно о прошлом Кукловода явно больше, чем Чонгуку, что торопится продолжить: — Видимо, ему показалось держать сына высокопоставленного полицейского у себя слишком серьезным риском. Он просто выбросил меня в лесополосе на трассе. Я очнулся все еще обдолбанным и пошел вдоль дороги. Там меня и подобрали. Повезло, что не нарвался на еще одного извращенца.

— Еще одного? — цепляется Тэхен за брошенную необдуманно фразу — первую из всего долгого повествования.

Чонгук мнется, язык прикусывает вовсе не метафорически за опрометчиво ляпнутое. Не то чтобы его должно волновать душевное спокойствие Тэхена и сейчас, и в принципе, однако волнует. Да и зубоскалить над подобными трагедиями он никогда не хотел, даже если персонажи этой самой трагедии откровенно хреновые.

Впрочем, Тэхен сейчас таковым совсем не кажется.

Чонгук пьет чай мелкими глотками и кота поглаживает усерднее, просто чтобы время протянуть. Он отставляет кружку чуть поодаль от ноги, подхватывает Пса и прижимает того к животу и груди, вынуждая улечься и забивая на то, что черная ткань рубашки покроется плотным слоем вечно лезущей шерсти.

Кошак тут же забывает препарировать Тэхена взглядом, найдя более интересное занятие, и по кухне разносятся чавкающие звуки, когда он начинает облизывать шею Чонгука под челюстью.

А тот терпит, ловя возможность отвлечься от внутренней агонии.

— Кукловод строил из новых кукол семьи? — все же выдавливает Чонгук из себя переломанным тоном — голос скачет на гласных.

Тэхен недолго молчит — трет руками лицо, кажется тоже находя физическую возможность перекрыть ментальное.

— Первых кукол он тоже заставлял спать друг с другом, — он произносит снова тем тоном, что подходит лишь мертвецам — сухим, абсолютно обезличенным.

И это не звучит вопросом — утверждение.

Чонгук кивает, брезгливо сморщившись. Ублюдский факт о Кукловоде, наверное, самое отвратное, что он слышал в истории Киена. Даже директор Ли показался ему не настолько извращенным мудаком — тот хотя бы удовлетворял собственные больные фантазии, что тоже ни черта не классный повод, но все же весьма распространенный и банальный в какой-то степени. Кукловод же навязывал двум подросткам физическое желание, вынуждая их трахаться перед аудиторией, если они не хотят обзавестись новым шрамом от лезвия или газовой горелки.

Тело Чонгука, унаследовавшего все травмы Киена, — прямое доказательство, что сопротивлялся тот отчаянно.

— До меня их было трое: две девочки и мальчик, — Чонгук продолжает сыпать известными ему подробностями. — Меня он, видимо, одной из девчонок собирался подарить, когда я крышей поеду, — и, запнувшись, набирает кислорода полные легкие, чтобы на выдохе произнести: — Как там никто не залетел, не понимаю.

— Киен рассказал? — уточняет Тэхен, откуда Чонгук знает то, что на собственной шкуре оценить по рассказу просто не успел, и тот угукает.

Псу приходит в голову куснуть хозяина за край челюсти, на что по кухне разносится громкий мат, а после кота скидывают на пол.

Обидевшись, тот хвост трубой задирает и под тихие смешки Тэхена отходит к холодильнику, чтобы рассесться там вальяжно и метать в людей сюрикенами презрительные взгляды.

— Что еще рассказывал? — спрашивает Тэхен уже менее дохлым тоном, отвлекшись от животного, сбавившего накал атмосферы.

— Что Кукловод за ними наблюдал, — отвечает Чонгук, не особо надеясь, что следующие слова не натянут нервы их обоих перегруженными струнами обратно. — Он отвел специальную комнату для таких «представлений», сидел там в кресле, попивал винишко и следил, как они друг друга ублажают.

Но Тэхен легко справляется с информацией, которая, по сути, практически биография пропавшего члена его семьи. Наверное, представляя специфику преступлений Кукловода по данным из первых рук — пусть и мертвых, — успел смириться.

— Импотент, — произносит он достаточно бодро для контекста.

— Почти стопроцентно, — соглашается Чонгук, потому что подобные действия явно про нездоровую сексуальность. А потом интересуется самым важным: — Думаешь, тот голос, который, вполне возможно, Хосоку только померещился, принадлежит Сохи?

Имя Первой ложится на язык отвратительно — как вымоченные в святой воде цепи по запястьям адской твари жжется.

— Понятия не имею, — бубнит Тэхен глухо; его тон больше не тонет в шуме постепенно стихающего дождя.

— Надеешься на это?

— Тем более не знаю, — произносит Тэхен еще тише — почти неслышным шепотом; он перехватывает взгляд Чонгука, и в его собственном светится такая болезненная дилемма, что жутко становится. — Что бы ты сделал, окажись на месте Сохи твоя гипотетическая сестра?

Вопрос рассказывает о метаниях больше, чем Чонгуку хочется знать. Все же он и сам несколько раз оказывался на вот таком вот перепутье, когда ему приходилось определиться: поступить правильно или так, как того требует сердце.

Чонгук всегда шел за приказами важного органа, что совершенно его не красит.

— Для меня семья значит слишком много, — отчего-то он отвечает честно, хотя все еще должен говорить правильно.

Вторую часть про то, что он сделал бы все, чтобы помочь, не озвучивает — Тэхен и так поймет.

Тот улыбается — вымученно, почти так, как его сестра на сделанных Кукловодом фотографиях, и внезапно руку протягивает.

— Я помогу найти Киена и не стану мешать твоей вендетте, что бы ты ни задумал, — объясняет жест желанием сделку заключить, что в мировоззрение Чонгука не особо вписывается, однако, похоже, в картине мира Тэхена главный способ общения с полезными людьми. — Никто и никогда от меня не узнает, что ты с ним сделаешь.

— Взамен? — зависнув взглядом на изящной ладони, спрашивает Чонгук.

— Ты никому не расскажешь о Сохи, — говорит Тэхен стальным тоном, и это не слышится предложением — только приказом. — Если тебе зададут прямой вопрос, ты сделаешь вид, что понятия не имеешь о ее существовании.

Вспоминая, с какими опасениями его просили днем ранее не лезть в дела семьи Ким, Чонгук задается вопросом о том, движет ли Тэхеном само желание скрыть реальную действительность его рода от общества или дело все же в том, что он боится последующих решений Инсона.

Однако первому предположению противоречит то, с каким фанатизмом мужчина смотрел на фотографию, как и то, с какой болью Тэхен озвучивал известное о Сохи. Накатывающую лавиной мысль о чужих желаниях защитить его самого от страшных перспектив Чонгуку приходится гнать от себя ментальными палками.

— И ты дашь мне поговорить с Киеном первым, — озвучивает Тэхен второе условие.

Чонгук долго не раздумывает. Он понимает, что вряд ли Ким будет придерживаться договора в конце их расследования, когда до него дойдет, что с ним сближались только для того, чтобы после отправить прямиком в тюрьму или могилу. Скорее Тэхен растрезвонит всем подряд о тайнах, способных загубить репутацию полностью, а после в клетке, отведенной для самых опасных преступников, соорудит куклу вуду из хлебного мякиша, чтобы еще и так лживому напарнику навредить.

Однако, когда Чонгук пожимает узловатые пальцы, холодные настолько, словно они в Арктике поздний вечер коротают, он соглашается абсолютно честно:

— Договорились.

Они расцепляют руки, и Чонгук вновь уделяет внимание чаю, успевшему немного остыть. Он следит краем глаза за Псом, что начал дешевый ламинат когтями драть, но не ругается, потому что, если по-честному, ему настолько плевать на реалии его сегодняшней жизни, что вот это вот мародерство на минималках не трогает.

Чонгук все еще воспринимает обязанность оставаться в Корее как одно из худших обстоятельств.

Он не сразу замечает, что Тэхен безотрывно смотрит на его грудь, где под последней застегнутой пуговицей рубашки к ткани прилегает белое металлическое кольцо, сквозь которое ниже еще на сантиметров десять опускается цепь, где на кончике болтается второе кольцо — немного крупнее.

— Что? — спрашивает Чонгук, опять кружку отставляя, в которой осталось лишь пару глотков, но температура уже мерзкая, допивать совершенно не хочется.

— Ничего, — отвечает Тэхен и взгляд не отводит; его тон отдает сухостью, будто пить очень хочется. — Занятная побрякушка.

Он совершенно беспардонно цепляет пальцами нижнее кольцо и так и замирает, словно ждет, что его сейчас по запястью ударят. Однако Чонгук лишь наблюдает, и, не получив никакой реакции, Тэхен тянет цепь, наблюдая за тем, как звенья вдавливаются в ворот рубашки поверх татуированной кожи.

Блеск его радужки чрезвычайно напоминает маниакальный.

— И все же кинк на асфиксию, Ким? — любопытствует Чонгук, не отстраняясь, вообще никак себя не проявляя, а послушно сидя на месте.

Он даже себе объяснить не может, почему не поступает логично — не пытается посягательство на личное пространство прекратить. Более того, его голос потрескивает легкой хрипотцой вовсе не потому, что вдыхать стало чуть тяжелее.

— Асфиксия — высшая степень контроля, — бормочет Тэхен.

А после взор от шеи отрывает, поднимаясь к лицу, и по нему заметно, как тяжело это дается — движение напоминает механическое, когда все шарниры к чертям заржавели и на них приходится безбожно давить, чтобы с места сдвинуть.

Чонгук обжигается голодом, затапливающим чужие расширенные зрачки. И если бы прозвучавших ранее слов в их истории не случилось, он принял бы все за чистую монету. Возможно, повелся бы, потому что Тэхен все еще красивый мужчина, а Чонгук уже достаточно узнал о нем хорошего, чтобы воспринимать под углом человеческого, а не просто как привлекательное тело.

Однако страшные фразы были, и он прекрасно различает на лице Тэхена за примитивным возбуждением куда более сложное желание — попытку сбежать от реальности. И оно на контрасте с обычно закрытым поведением воспринимается чистой концентрацией отчаяния — сожми его в ладони, и густое алое на пол закапает.

Чонгук морщится от едкой пустоты в груди, которая аномально тяжело давит на ребра. Он дышит медленнее и настолько поверхностно, что, кажется, все системы организма постепенно затухают в функциях. Сердце и то не отсчитывает положенного минимума в шестьдесят в минуту.

— Ты ведешь себя странно, — бубнит он, не успевая проконтролировать, чтобы замешательство в тон не просочилось.

— У меня кинк на чужое тепло, — жмет плечами Тэхен, чуть сильнее за кольцо потянув; дышать Чонгуку становится совсем уж некомфортно.

— Отобрать, я помню.

— Нет, — губы Тэхена трогает легкая улыбка. — Сейчас меня больше манит мысль о желании поделиться.

Он голову к плечу склоняет, наблюдая с любопытством.

Воображение окончательно выбивает табуретку из-под ног Чонгука, потому что оброненная реплика вцепляется крепкой хваткой в горло гораздо ощутимее того, как давит под кадык вовсе не фигуральная цепь.

— Ты не отшатываешься, — задумчиво произносит Тэхен и снова смотрит в его глаза; темные радужки, ловящие отражением контуры луны на чуть прояснившемся после дождя небе, затягивает мутная поволока. — Пытаешься показать, что не врал?

— Просто открыл у себя новый кинк, — Чонгук сам не знает, зачем поддерживает игру, им же самим и начатую. На жаждущий ответа взор он поясняет: — На честность.