Глава 17.1 (1/2)

Все происходящее какой-то чертов сюр.

Нахмурившись, Тэхен листает статью поганого ублюдка, который совершенно не прислушался к предупреждениям Чонгука и решил, что карьера ему не то чтобы нужна. С каждым новым пойманным словом сердце отбивает бит по ребрам все сильнее.

Порой Тэхен замедляется, перечитывает целые реплики внимательнее, стараясь определить, как можно выйти из воды, намокнув минимально. Полностью сухими теперь точно не получится — ему известно прекрасно, как работают государственные структуры под натиском недовольства толпы.

И нет, публикация не обрушивает на читателя чего-то откровенно компрометирующего. По факту ее можно назвать бестолковой: без имен и адресов, без единого весомого доказательства описываются теории заговора, приводятся гипотезы о коррупции и даже прикрытии полицейскими преступников, из-за чего «те разгуливают на свободе после десятков убийств».

Бенчхоль просто черпнул ведра букв из алфавита и выплеснул на бумагу — вот такой смысл напечатанного.

Если бы то, что Тэхен маниакально изучает взглядом и анализирует на предмет опасных для репутации бюро фраз, «родилось» в отрыве от контекста, можно было бы внимания не обращать, потому что никого конкретно не обвиняют. Однако контекст существует и, черт возьми, придает статье огромный вес: прошлая «работа» Бенчхоля напрямую затрагивала и имя Чонгука, и всю следственную группу, и дело Двойки — особо пристально. Вкупе со второй статьей инфоповод рисует нелицеприятную картинку, появившуюся совершенно не вовремя — конференция с журналистами запланирована через два дня и уже анонсирована. Опираясь на обтекаемые данные Бенчхоля, другие акулы пера завалят Мару такими провокационными вопросами, ответы на которые, если те недостаточно продумать, не просто негативно скажутся на расследовании — они легко обрушат несколько карьер.

Карьеры Тэхена и Чонгука, как главных детективов по делу, в первую очередь. И самой Мару, допустившей обоих до несения службы, во вторую.

— Как поживает господин Ким? — раздается голос старшего генерального суперинтенданта.

Тэхен смотрит на премерзкого мужчину, которому хочется нос расхерачить, просто чтобы злость выплеснуть. Тот заискивающе лыбится, отчего его отожранные на «подношениях» сильных мира сего щеки надуваются еще больше, неизбежно взывая к отвращению.

Мужчина интересуется явно не делами самого Тэхена, и его радужки так и светятся — в них легко читается алчность, благодаря которой Инсон несколько месяцев назад пропихнул сына в нужную следственную группу, обеспечив быстрый перевод в обход всех бюрократических проволочек. Иронично, что Со Джунен — тот, кто коротает с Тэхеном время в конференц-зале в ожидании остальных членов второй следственной группы, — добрался до крайне высокого поста за счет пятнадцатилетней работы в антикоррупционном отделе.

— У него все замечательно, — с фальшивой вежливостью отвечает Тэхен, что, скорее всего, собеседнику понятно, ведь слова вылетают изо рта сквозь зубы.

Однако мужчина, похоже, не замечает, потому что кивает, продолжая радостно скалиться. Тэхена от этого передергивает, ему очень не нравится общество, в котором он варится уже с десяток минут. Ему адски действует на нервы коррупционный ублюдок, никак из-за статьи об этой самой коррупции не пострадавший, потому что пока находится под благосклонным крылышком генерального комиссара.

Джунен в Сеуле руководит всей системой уголовного расследования и появляется на территории бюро крайне редко — в таких ситуациях, как сегодня, когда всю вторую следственную группу вызвали близко к полуночи на срочный разбор полетов сразу же, как весть о вышедшей статье дошла до начальства. Его прямая обязанность — следить за репутацией полиции и взаимодействовать с непосредственными главами города и страны.

И брать взятки для выполнения «особых» желаний нечистых на руку чинуш, конечно же.

Тэхен не знает, сколько Инсон заплатил Джунену, с которым «водит» знакомство уже лет пять. Да и узнавать ему не очень-то и хочется, потому что, несмотря на побитые принципы, подобным образом получать привилегии все еще крайне не любит. Он обратился к отцу с просьбой о содействии только потому, что иначе добиться быстрого перевода просто не было возможности — мало того, что Тэхен метил в ту группу, куда попасть чрезмерно сложно из-за ее негласной элитности, так и в целом бюрократические проволочки заняли бы примерно полгода.

И пусть он не знает о стоимости, позволившей «купить» место во второй следственной группе СБУРа, предполагает, что Джунен вполне на попавшую в лапу сумму мог через офшорные счета прикупить себе виллу где-нибудь за бугром.

— Вам у нас комфортно? — продолжает лебезить мужчина. — Никто не обижает?

Джунен беспокойно поправляет рукава дорогущего пиджака, который на расплывшейся фигуре трещит по швам и смотрится несуразно.

Тэхен отчетливо понимает — сегодня песочить его не будут, все шишки достанутся Чонгуку. Джунен просто не позволит себе наехать на сына человека, обеспечившего ему пару лет безбедного существования ради выполнения одной малюсенькой просьбы.

Ким глотает вязкую слюну, ощущая горечь — пусть мораль взяток в глобальном смысле его технически вообще никак не касается, сейчас как-то совсем уж нехорошо становится.

Чертовски мерзко.

Хочется нагрубить, но Тэхен держится. Он лишь фальшиво улыбается и бросает короткое «Все замечательно» ровно в тот момент, как дверь конференц-зала отворяется резко и стукается створкой о стену с такой силой, что в моменте оглушает. В большое помещение, посреди которого расположился длинный стеклянный стол, заходят двое: Юнги идет отрывисто, чеканит шаги, пока за ним гораздо скромнее семенит Чимин, выглядя напуганным.

Оба мужчины садятся рядом: на соседний с Тэхеном стул опускается аккуратно Пак, через один — крайне неуважительно бухается Мин, совсем не стесняясь демонстрировать то, что вертел он на детородном органе срочное собрание.

Нахмурившись, Тэхен рассматривает Юнги, предполагая, что почти ночью тот вполне может быть уже нетрезв, однако не находит своей гипотезе подтверждения. Мягкое облегчение позволяет скованным мышцам немного расслабиться. Как-то за последние месяцы он успел проникнуться ближайшими коллегами, и ему не хочется, чтобы сегодняшняя встреча обернулась настоящим театром абсурда. Хотя особой надежды на то, что их «представление» обойдет стороной, а не ослепит к черту прожекторами лицемерия, нет. Джунен сидит в верхушке правления полиции, и его личность глубоко прогнила, как правило, такие люди, получив в руки серьезную власть, значительно отрываются от адекватной оценки реального мира.

Тэхен не понаслышке знает, как подобное меняет восприятие. У него отец вон пример наглядный — крышей поехал настолько нещадно, что чуть ли не мессией по спасению мира от богатых ублюдков себя считает.

К счастью, Джунен в присутствии других не продолжает интересоваться благополучием Тэхена. Ему вот совсем не улыбается, чтобы генеральный суперинтендант, ляпнув какую-нибудь неуместную херню, раскрыл Юнги и Чимину некий фаворитизм. Достаточно и того, что Мару в курсе — от нее утаить то, что Тэхен не самым честным путем попал в их группу, не удалось. Она легко сложила два и два, когда ее вызвал начальник и в приказном порядке сообщил, что нужно принять нового сотрудника в устоявшийся коллектив.

У них с женщиной-Цербером состоялся крайне неприятный разговор еще в первую его неделю работы в Сеуле. Мару в лоб ему сказала, что подозревает не только в коррупции, но и в том, что в их группу он просится по причинам, не имеющим ничего общего с законом — буквально обвинила в нескольких серьезных преступлениях. Тэхен не стал ничего отрицать, но, обойдя тему Кукловода и сестры по широкому кругу, отмазался, что метит не столько к ним в команду, сколько в карьерный рост, и нет лучшего пути получить повышение в столице, чем попасть в среду с высочайшими показателями раскрываемости.

У него получилось выманить хоть немного расположения женщины только потому, что он честно заявил: зарабатывать очки планирует профессионализмом, а связями отца воспользовался только для хорошего старта. Для пущей убедительности он приправил все это лестью к успехам ее подчиненных. Мару не то чтобы купилась, но шанс ему все же дала. Она отлично понимала, что идти против начальства, навязавшего ей нового сотрудника, чревато, да и ее впечатлил послужной список Тэхена — там и без дела Кукловода насчитывалось достаточно сложных расследований, пришедших к логичному завершению только благодаря его заслугам.

Пока Чонгук не вернулся официально на должность, именно Тэхен в сеульском филиале занимал высшую ступень по коэффициенту раскрываемости. Позже они поделили плюс-минус одну, у них разница эффективности едва ли и полпроцента насчитывает.

Наверное, положительно сказалось на решении Мару еще и то, что он без проблем согласился на понижение звания, чтобы не создавать диссонанса в иерархии, потому что начальник группы до суперинтенданта еще не дослужилась. В любом случае женщина, не первый год крутящаяся в безнравственных интригах бюро, пошла на уступки и даже обеспечила ему достойный прием, наплетя своим подчиненным что-то такое, что позволило избежать враждебной подозрительности.

Тэхен не дурак и заметил, что в первый месяц и Намджун, и Юнги к нему приглядывались. Они не только «впечатлялись» его родственником, о политической карьере которого были наслышаны, но и сразу поняли нечестные пути перевода. Однако доказательств у них на руках не имелось, а новый коллега достаточно себя проявил, с порога высказав готовность помогать в любом деле, что все же растопило лед в коллективе.

— Это какой-то ужас, — шепчет Чимин, к Тэхену наклонившись. — Меня вырвали прямо посреди дороги, мы с Харин от ее родителей ехали.

Он ерошит волосы, которые, похоже, «дерет» далеко не в первый раз, потому что мужчина растрепанный и не такой холеный, как обычно. Он совершенно не похож на себя в рабочем амплуа, пусть переодеться после конца смены так и не успел — пиджак чуть помялся, рубашка выглядит откровенно несвежей.

За время их знакомства Чимин еще никогда не являлся в бюро настолько небрежным.

— Успел ее домой завезти? — спрашивает Тэхен даже участливо в какой-то степени.

— Не-а, — Чимин головой мотает. — Ждет внизу. Трешак какой. Цербер так в трубку орала, что я не решился задерживать остальных, — он вздыхает тяжело. — Тебя откуда вытащили?

— Из кровати, — плечами жмет Тэхен, озвучивая чистую правду. — Я уже спать собирался, — а вот тут привирает.

Несколько часов поканючив, Миджу в очередной раз подбила его на партию в скрэббл, чем они и занимались, развалившись на его огромной постели, в которой с легкостью уместилось бы человек семь. Он безбожно проигрывал и задолбался закатывать глаза на снисходительные комментарии, бульдозером проезжающие по уровню его интеллекта, так что, если бы не причина срочного вызова, он бы даже порадовался законной возможности под шумок свалить.

Впрочем, его хотя бы повеселила обиженная мордашка подруги, отчитывающей его за служебное читерство и обещающей отыграться позже — в субботу, когда он снова полностью попадет в ее распоряжение. Или через пять дней — на дне рождения Минхека. И Тэхен предпочел бы отдать ей на растерзание первый вариант, ведь за торжество старого «приятеля» немного опасается: не только потому, что они с Чонгуком развязали холодную войну, но и потому, что не сказал до сих пор женщине, для кого второе приглашение.

Миджу и за это на нем оторвется — он уверен стопроцентно.

Мару вместе с Намджуном и суперинтендантом — их непосредственным начальником в пределах бюро — появляются только спустя еще минут двадцать. Цербер выглядит взмыленной, бешеной, ровно таким образом, за который свое злобное прозвище и получила. Она немного растрепанная и опухшая, что выдает — спать не просто собиралась, а уже легла. Но это не мешает ей уверенно вышагивать по матовой плитке, отбивая дробь тонкими каблуками. В противовес не самой свежей мордашке на ней выглаженный брючный костюм, чего обычно на рабочем месте женщина чурается — нарядилась, чтобы перед Со Джуненом лицо не потерять.

Намджун чуть собраннее, однако, в отличие от Мару, он не в официальном, что, наверное, удивляет больше всего. Тэхен ни разу не видел этого человека не в костюме или на крайняк не по форме — зам Цербера всегда очень ответственно относится к внешнему облику, оттого и обычные балахон да джинсы синие смотрятся на нем инородно.

Пришедший с ними суперинтендант Ли всем кивает, здороваясь, и Тэхен отвечает тем же, ведь, если опустить внезапный момент неприязни, когда тот орал на Чонгука за прошлую статью, испытывает к этому мужику искреннее уважение. Тот никогда и никому не высказывает особого положения, чем неизбежно располагает. Принципов чуваку, дослужившемуся до высокого поста тоже благодаря отделу насильственных, не занимать.

— Чонгука не будет, — уведомляет Мару. — Обсудим ситуацию без него.

Она использует строгий официальный тон и явно умышленно придает обстановке еще большей напряженности, сразу давая понять — лебезить перед высоким начальством не станет. Женщина грациозно опускается на стул во главе стола — ровно напротив генерального суперинтенданта. Намджун садится слева от нее и оказывается лицом к лицу с Тэхеном. И так получается, что вся вторая следственная группа, за исключением отсутствующих Чонгука и Джихена, кучкуется у края, противопоставив себя сплоченным коллективом одному-единственному мужчине — пространство между ними по-настоящему внушительное не только фигурально, но и буквально.

Однако не то чтобы Джунен при этом ощущается в уязвимой позиции. У него все еще есть власть каждого из них подвести под увольнение. Разве что с Тэхеном ему тягаться не столько не по силам, сколько не по желанию, но сейчас Ким предпочитает мысленно причислить себя к оппозиции.

— Могу я поинтересоваться причиной отсутствия главного фигуранта этой ереси? — Джунен приподнимает свой экземпляр журнала, чтобы шарахнуть им после с хлестким звуком.

Из его тона испаряется вся ласка, лишь недавно на Тэхена щедро выплеснутая. Он дыхание переводит и, сложив ладони на столе, пальцы полноватые переплетает; золотые кольца на указательном и среднем, что кожу передавливают, отражают холодные лампы на потолке круглыми бликами.

Джунен смотрит на женщину исподлобья; его густые брови нависают над глазами, скрывая тонкие щелочки. Мару точно его позу повторяет, и ее стройная фигура с расправленными плечами и ярко накрашенные бордо губы придают ей больше лоска в сравнении с обрюзглым мужчиной. По ним так сразу и не скажешь, кто почти все рабочее время в кабинете за бумажками-отчетами просиживает, а кто в основном по высококлассным ресторанам с чинушами шарахается.

— Для протокола: в последней статье имя Чонгука ни разу не упомянуто, как и наша группа. Хо Бенчхоль выдал десять страниц воды, не имеющей ничего общего с правдой, вся его база бездоказательна, — цедит Мару сквозь зубы. — Каждый присутствующий в курсе, что собрались мы сегодня только потому, что прошлая статья цепляла наш отдел, а жадные до сенсаций ублюдки умеют складывать друг с другом переменные из разных уравнений и попытаются на конференции нас уничтожить ради еще одной насквозь лживой статьи и пяти минут славы.

Она придает веса фразам, щедро обращаясь к намекам на официальность, пусть «беседа» их вообще никак не задокументирована. Если оценивать прямо по-хорошему, их несанкционированная «групповушка» мало что общего имеет с уставом. По правилам, их полным составом должны распинать всем отделом внутренних расследований. Однако подобное даст еще больше поводов для журналистских сплетен, так что пока начальство пытается обойтись малой кровью — найти козла отпущения и договориться с остальными о молчании, то бишь.

Тэхен прекрасно понимает, на ком высшие чины собираются отыграться. И его не особо радует, что ему не наплевать не только потому, что его любые карающие меры в сторону Чонгука хоть и косвенно, но тоже затронут.

На других причинах он старается не зацикливаться.

— И все же? — Джунен улыбается, но не так, как до этого улыбался Тэхену. Его рот обнажается в оскале настоящего дворового пса, внезапно получившего власть над стаей ослабших от голода волков — он упивается крохами имеющегося влияния и не поскупится на жестокость любому, кто скажет что-то против его лидерства. — Старший инспектор Чон всегда отличался серьезным неповиновением приказам. Его не выперли с позором до сих пор только из уважения к заслугам его отца. Сомневаюсь, что сейчас репутации Совона достаточно, чтобы закрыть глаза на выходки его сына.

То, с каким презрением принижаются заслуги Чонгука, клокочет в глотке Тэхена подозрительной яростью — ему остро хочется рявкнуть, чтобы Джунен язык себе сам отгрыз, пока ему несущий херню орган не выдрали.

Однако его опережают:

— Чонгука до сих пор не уволили только потому, что он лучший в этой богадельне, — встревает Юнги грубо.

Его ладони, лежащие на столе, остервенело в кулаки сжимаются. Тэхен прекрасно понимает: его собственные, предусмотрительно опущенные на колени, чтобы нервы слишком не выдавать, ноют в костяшках пальцев — настолько усердно он их заламывает.

Юнги смотрит на начальника искоса, совершенно не боясь, и немного в его сторону подается, начиная говорить с таким же неприкрытым презрением, с каким буквально минуту назад отзывались о его бывшем напарнике:

— Половина раскрытых дел бюро приходится на нашу группу, и большая часть из них не ушла в висяки только благодаря Кангалу — все же не зря его так прозвали, — выплевывает он слова, а кажется, что порции смертельного яда. — Какой бы острой костью его непокорный характер в вашей глотке ни стоял, он нужен вам, чтобы получать бонусы за отличную статистику и приглашения на приемы элиты, благодарной за безопасность нашего города.

Будь они в другой обстановке, Тэхен обязательно бы присвистнул в восхищении после тирады Юнги.

Он невольно проникается к коллеге настоящим уважением — нужно иметь стальные яйца, чтобы сказать подобное начальнику, способному заруинить твою карьеру одним широким росчерком на соответствующем приказе.

— Вы получили свой пост сразу же после раскрытия дела Джокера, — продолжает Юнги, ни на секунду не сбиваясь с уверенного тона. А после ухмыляется токсично, бровь темную высоко вздергивая, и саркастично спрашивает: — Напомнить, кто вычислил организатора и принес вам повышение на блюдечке?

Он упоминает расследование пятилетней давности, которое Тэхену известно смутно — что-то о нелегальных казино, где золотая молодежь столицы играла на желания, связанные с жестокими издевательствами над нищими жертвами, готовыми даже конечность ради куска хлеба для голодных детей отдать. Дело тогда не получило огласки — тут заплатили, там пригрозили, парочку сильно отличившихся посадили, а остальных отпустили, наказав родителям лучше следить за безбашенными чадами.

— Не нужно, Юнги, — будто бы осаживает Мару, однако в тоне слышится отчетливое поощрение. Она мажет по нему взглядом, дергает правым уголком губ в намеке на улыбку и только потом вновь смотрит на Джунена. — Господин Со не имел в виду ничего оскорбительного, верно?

— Без всякого сомнения, — отвечает тот, прищурившись. Он точно понимает, что все присутствующие настроены против. — Так я получу ответ на свой вопрос?

— Чонгук в данный момент не в городе, — равнодушно говорит Мару, плечами пожимая. — Он на пути из Пусана. Как понимаете, ему физически неподвластно явиться прямо сейчас. Утром он будет здесь.

Тэхен едва удерживается, чтобы резко не повернуться к ней лицом. Он щеку изнутри прикусывает, стараясь сконцентрироваться на чем-то приземленном, однако мысли все равно хаотично разбегаются в разные стороны.

Чонгук же не может в эту самую секунду копать под него и Сохи?

Ответ напрашивается сам. Еще как может. Обещал же.

Спину под рубашкой начинает холодить выступившей на коже паникой. Твою же гребаную мать.

— Вы отпускаете подчиненных в разгар рабочего дня? — без труда посчитав часы отсутствия Чонгука в бюро, интересуется будто бы беззаботно Джунен, однако его радужки блестят подозрительностью — явно ищет, за что бы покрепче уцепиться.

Его можно понять. Гнать на выдающегося детектива бюро, когда того защищает лучший по показателям коллектив, непросто. Однако мужчина до последнего будет собственный зад прикрывать, ведь ему удержаться на посту, если рухнет репутация СБУРа, станет практически невозможно — карающий топор генерального комиссара в первую очередь прилетит по его толстой шее. Пусть пока генеральный суперинтендант и считается приближенным, это совсем не гарант, что одним моментом он не окажется в опале.

Деньги и влияние так и работают — для властолюбцев они первостепенны. А люди — они остаются пешками, которых легко сбросить с доски, заменив более эффективными фигурами.

— Старший инспектор Чон расследует дело, — говорит Мару. — Иногда для этого нужно отлучаться с рабочего места.

Она явно умышленно использует звание, чтобы напомнить: речь все же не просто о ком-то со «слегка» непокорным характером — они обсуждают судьбу коллеги.

— Но его напарник здесь… — Джунен косится в сторону Тэхена, навешивая ответственность на его горло петлей.

Возможно, он рассчитывает на хоть какую-то поддержку, однако Тэхену хочется вмазать генеральному суперинтенданту гораздо больше, чем отсутствующему старшему инспектору.

— Мы стараемся эффективно разделять обязанности и минимизировать затрачиваемое на отработку гипотез время, — он быстро определяется с ответом. — Иногда необходимо находиться в двух местах сразу.

Джунен губы поджимает, выдавая недовольство. Однако все же выдавливает из себя:

— Хорошо, — он тыльной стороной ладони пот с морщинистого лба смахивает, который мерцает в свете ламп крупными каплями, несмотря на работающий кондиционер. — Генеральный комиссар обязал принять быстрые и радикальные меры, — продолжает он и вновь пальцы переплетает, не удосужившись от влаги обтереть. — Никто вашего Чонгука не уволит, но отстранить от расследования его необходимо.

Чеку срывает так резко, что Тэхен даже отследить щелчок отключившегося спокойствия не успевает — это буквально полсекунды, прежде чем его выдержку сносит цунами бешенства:

— Вы не можете!

Он не отдает себе отчета, когда вскакивает, замечает движение тогда, когда слух режет скрипом ножек о мелкую текстуру напольной плитки.

У него нет времени на удивление, поэтому он просто упирается руками в стол, буравя Джунена разгневанным взглядом, и продолжает мерзлым тоном:

— Это будет самое тупое решение как ваше, так и комиссара. И, вероятно, для вас обоих оно закончится очень скорой отставкой.

— Аргументы, господин Ким? — подняв на него взор, настаивает Джунен; его пальцы бьют дробь по столу, по чему считывается нервозность из-за конфронтации с неожиданным человеком, и Тэхен очень надеется, что никто не придаст этому правильного значения.

— Забрав у Чонгука дело Двойки, вы убьете человека, — конкретизирует вместо него Юнги. — Возможно, парочку.

Он толкает стул назад, чтобы усесться вальяжнее. Закидывает лодыжку правой ноги на колено левой и улыбается сладко, смотря на начальника — это очень напоминает то, как обычно ведет себя Чонгук перед тем, как ляпнуть какую-то угрожающую хрень.

Что, собственно, Юнги в следующую секунду и делает:

— Вероятно, приказ о его отстранении станет для вас предсмертной запиской, — находит он неплохой синоним к самоубийству.

— Вы мне угрожаете? — сжав ладони в кулаки, возмущенно бросает Джунен, вскинув брови; все лицо мужчины рябит сетками глубоких морщин.

— Инспектор Мин опирается исключительно на логику, — заявляет Тэхен.

Помявшись пару секунд на месте, он все же вновь садится и немного расслабляется — Юнги уже сказал все, чтобы предотвратить непоправимое.

Однако Джунен так не считает:

— У вас две минуты, чтобы меня убедить, — требует грубо.

Тэхен и Юнги переглядываются, а после синхронно смотрят на Мару и Намджуна. Те, склонившись друг к другу, что-то недолго обсуждают, совещаются с суперинтендантом, который сегодня взял на себя роль молчаливого наблюдателя, а после идентично кивают, позволяя в обход непосредственного руководства рассказать важные вещи.

Тэхен и Юнги опять устанавливают зрительный контакт, без слов решая, кто взвалит на себя проповедь имени Чонгука. И Ким, конечно, ведет подбородком в сторону Джунена, предлагая Мину проявить инициативу. Пусть технически лишь один из них сейчас ведет дело наравне с обсуждаемым человеком, все же второй знает основы, да и о Чонгуке сказать может больше, как бы Тэхену ни было стремно сей факт признавать.

Юнги улыбается номинально — лишь быстрое движение губ, призванное высказать благодарность. Он вновь обращает все внимание к Джунену и начинает:

— Двойка преступник организованный<span class="footnote" id="fn_39037325_0"></span>, — он поднимается и медленно огибает стол, продолжая: — Он не действует спонтанно, тщательно выбирает жертв, разрабатывает стратегию их поимки. Он очень талантливо за ними следит, чтобы понять, подходят ли они под нужные ему критерии. И делает это крайне быстро, — приблизившись к окну, за которым давно стемнело, Юнги смотрит на улицу и тихо хмыкает. — Двойка умудряется вычислить специфику отношений в паре, не знакомясь с ней. Наш убийца неплохой эмпат и очень крутой сталкер.

Он вновь поворачивается к присутствующим и полуприсаживается на высокий подоконник. Скрещивает ноги и, достав из переднего кармана черных джинсов измятую пачку, зубами цепляет сигарету — и снова движение идентично тем, которыми пользуется Чонгук. Оказывается, если приглядываться, обнаружить между ними аномальное жестовое сходство, выдающее долгую близкую привязанность, очень просто.

Мару хмурится и пытается взгляд Юнги перехватить, видимо стремясь высказать неодобрение вызывающему поведению, однако тот не замечает — он в упор пялится на Джунена. Сигарету не поджигает, вытаскивает изо рта и мнет табак под бумагой — тоже нервы шалят.

— Но помимо того, что Двойка организованный преступник, он не хладнокровный психопат, выверяющий всю жизнь по строгим канонам, как это бывает обычно, — продолжает Юнги; его тон звучит мрачно, он будто сказку рассказывает, только не ту, что детям предназначается, а ту, что обещает ночные кошмары. — Он пользуется четким ритуалом, имеющим для него очень важный эмоциональный смысл. Ему не нужно тешить эго властью, ему нужен сам факт ритуала, — дает больше конкретики Мин. И подытоживает: — Двойка болен и болен серьезно: биполярка, шиза, бредовые психозы — может быть что угодно. Еще повезет, если не все вместе. Знаете, господин старший генеральный суперинтендант, что главное в работе с такими преступниками?

Джунен брови густые, припорошенные проседью, хмурит. Смотрит в ответ на Юнги, сохраняя молчание, что совсем неудивительно — куда полицейскому из экономической сферы тягаться в познании людских демонов с прожженными спецами из отдела насильственных.

— Очень осторожно провоцировать, — говорит Тэхен, когда становится понятно, что никто облегчать задачу Джунену не планирует. — Несмотря на то, что Двойка не склонен к спонтанности, на преступления его толкает именно эмоциональная дестабилизация, он не может эти порывы контролировать. Он компенсирует что-то, его определяющий мотив не власть над жертвой, а управление театральной сценой. Важны не столько люди, сколько обстоятельства, — лезет еще глубже в намеки на известное он и собирает все слова в короткий итог: — Серьезное изменение ситуации может легко загнать Двойку в состояние берсерка. Как именно его сорвет, не предсказать. Вообще.

Юнги, метнув в его сторону взор, кивает; кожа в уголках его темных глаз трескается мелкими морщинками, однако одобрение до губ улыбкой не добирается.

— Ни для кого не новость, что Двойка зациклен на Чонгуке, — опять поворачиваясь к Джунену, повествует Юнги. — И сейчас, если вдруг вы не заметили, тихо. Двойка держит интригующее молчание, а с момента возвращения Чонгука на должность прошел уже почти месяц. Он два года сдерживался от ритуала, ему сейчас должно знатно рвать крышу. Но он после долгого перерыва убил всего двух человек и затаился.

Он смотрит вниз и цыкает, замечая, что «изнасиловал» табак окончательно — тот припорашивает его темные джинсы. Он сминает выпотрошенную сигарету в кулаке и, оглядевшись по сторонам, делает шаг, чтобы выбросить ошметки в урну.

И только потом заканчивает:

— Я предполагаю, что сейчас ему достаточно того, что Чонгук просто занимается его делом. Соревновательный момент дает ему нужные эмоции, его башка не требует крошить новых людей, — Юнги руки скрещивает на груди, из-за чего темно-синяя футболка задирается, чуть приоткрывая усыпанный клепками ремень. — Как считаете, что будет, если вы отстраните того, кто позволяет Двойке пока держать себя в узде?

— И кого он обвинит? — дополняет Тэхен. — К сожалению, это предсказать тоже нельзя. Двойка может обвинить журналистов. Может — полицейских… — он делает вид, что глубоко задумывается — поднимает лицо к потолку и почесывает размеренно подбородок. А после смотрит на начальника, хлещет по нему острым взором. И припечатывает: — Лично вас, например.

И да, Тэхен признает, что откровенно утрирует и угрожает. Но и не то чтобы говорит совсем уж неправду. Учитывая, что Киен еще подростком жестоко прикончил директора Ли, он вполне может сорваться, если почувствует не просто потребность в реализации ритуала, а посчитает, что отстранение Чонгука — попытка помешать ему взаимодействовать с тем человеком, которого он для себя «выбрал». Тот, кого в народе кличут со страхом «Двойкой», способен посчитать такое решение личным оскорблением, и черт его знает, на кого он повесит за это вину.

Джунен задумывается, уставившись в стол. Он мнет пальцы, молчит недолго, а потом тихо говорит:

— Все, кроме старшего инспектора Сон, свободны.

Хочется возмутиться, но Тэхен послушно поднимается. Он мог бы озвучить еще много страшных вещей, однако бой мнений кончен, остался бой званий. И, к сожалению, в этой битве он тягаться с начальником не может, тут полномочий только у Мару достаточно.

Они покидают кабинет молча, каждый успевает ободряюще посмотреть на личного Цербера группы, но та этого будто совсем не видит — не отвлекается от Джунена ни на секунду.

Когда они спускаются на первый этаж бюро, Тэхен замечает хрупкую миниатюрную женщину в креслах для посетителей у выхода. Вокруг той обеспокоенно крутится престарелый охранник, на что получает робкую улыбку, сопровождаемую неловким накручиванием длинных кудряшек на хрупкие пальцы.

Видимо, это и есть Харин — жена Чимина.

Брови Тэхена ползут вверх, когда женщина, встречая неполный состав второй следственной группы, поднимается — становится заметен ее уже достаточно большой живот. Насупившись, она бегает взглядом от одного к другому, пока они приближаются, и, когда видит в толпе людей незнакомого мужчину, стоит им подойти вплотную, напряженно кивает — Тэхен отвечает таким же жестом.

Чимин приобнимает Харин за плечи и мягко целует в висок, привлекая к себе. Та, похоже, от простого жеста расслабляется — она жмурится от удовольствия, улыбаясь мило, и сильнее кутается в родное тепло. А после предлагает Тэхену хрупкую ладонь для рукопожатия.

— Харин, — представляется, когда на ее пальцах сжимаются чужие.

Тэхен озвучивает имя в ответ и, потеряв прикосновение горячей кожи, прячет руки в карманы брюк. Он всеми силами игнорирует чужой живот, потому что знать не знает, как реагировать. Вроде принято с будущим пополнением поздравлять, но он понятия не имеет, будет ли это уместно — все же женщину он видит впервые, а с Чимином они не то чтобы прямо близкие друзья.

Он предпочитает сделать вид, что ничего не заметил. Параллельно отслеживает мысль о том, что Харин слишком худая для беременной и выглядит слегка болезненно, однако тут же от нее отмахивается — не его дело, кто и как питается.

Когда пенсионер-охранник удаляется, оставляя их без своего внимательного надзора, Юнги встает перед женщиной и, заломив жалостливо брови, смотрит пристально на живот. Харин хихикает задорно и, распахнув полы темного пальто и взяв ладони мужчины, кладет те поверх топорщащегося платья нежно-персикового оттенка.

Юнги едва ли не задыхается от удовольствия, поглаживая чье-то будущее.

— Он был одиноким волком, но сломался, увидев беременную женщину, — загробным тоном говорит стоящий рядом с Тэхеном Намджун.

Тишина воцаряется ровно на три секунды, прежде чем проходную наполняет перелив громкого смеха — хохочут почти все, даже Тэхен, лишь Юнги дуется, продолжая наглаживать живот, да Харин не позволяет себе больше широкой и какой-то немного блаженной улыбки.

И именно она принимается осаживать неотесанных мужиков, дав им повеселиться всего ничего:

— Хватит издеваться, — она кладет свою ладонь поверх ладони Юнги, которая, кажется, подрагивает немного от щенячьего восторга. — Сухарям тоже обычное человеческое не чуждо.

Ожидаемо ее слова провоцируют новую волну хохота, и Тэхен, поддерживая общую радость, четко ощущает, как концентрация ярости в теле падает, будто в кровь противоядия плеснули — отвлечение приходится очень к месту. Они заводят отстраненный разговор о бытовухе, совершенно не желая вновь загонять себя в напряжение.

Как заявил совсем недавно Чонгук — рабочие вопросы стоит решать в рабочее время. Сейчас Тэхен как никогда с чужой фразой согласен.

Проходит примерно две четверти часа, прежде чем Мару освобождается. Она покидает лифт босиком, ссутулившись, туфли держит в правой руке и переступает так тяжело, будто тащит на себе вес с пару сотен килограмм.

Тихие разговоры и смешки сразу же стихают. Харин отступает от остальной компании и присаживается в кресло, позволяя мужу и его коллегам закончить.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Намджун, стоит Мару подойти вплотную.

— Со оставляет дело за Чонгуком, — говорит она, и все облегченно выдыхают, однако женщина головой качает, давая понять, что это не все. — Он должен выступить на конференции послезавтра… — с сожалением произносит. — Я не смогла выбить других условий.

— Решил сделать из него мишень, — делает вывод Юнги, и в его сухом тоне и намека не остается на веселость, что искрила на голосовых связках всего минуту назад. — Если что-то пойдет не так, они от всего отмажутся, пострадает только Чонгук.

Тэхен сглатывает комок в горле. Речь уже не просто об отстранении. Если ситуация разрешится как-то неприятно, бюро вывернет ситуацию так, чтобы никого больше не задело, и тогда Чонгука общество не просто сожрет, оно все кости ему в пыль перемелет. Ему не дадут жизни. Возможно, негодование обывателей доведет до того, что придется устроить какую-нибудь показательную порку: условный срок или даже недолгое заключение, например.

Теперь результат расследования дела Двойки определяет всю дальнейшую судьбу Чонгука буквально.

— Это лучшее, чего я смогла добиться, — Мару плечами жмет и губы тонкой полосой сжимает, очевидно коря себя за не самые удачные переговоры.

— Он же вывезет? — тихо спрашивает Тэхен.

Он не может мысленно визуализировать, как Чонгук прогибается под журналистов. А придется делать именно это — отстаивать положение и стойко терпеть, позволяя нападать и запрещая себе агрессивно защищаться. Чон должен выйти с конференции, оставив после себя исключительно хорошее впечатление.

Прошлые заслуги не имеют никакого значения, когда речь идет о репутации в обществе.

— Чонгук, конечно, тот еще засранец, но поверь мне, он ради этого дела поумерит свое эго, — отвечает Намджун уверенно. — Он сделает все, чтобы расследование не потерять. Он-то уж точно понимает, чем ответит Двойка, если его так спровоцировать.

Тэхен очень сомневается, что Чонгук будет стараться ради сохранности жизней гипотетических жертв. В конце концов, он уже однажды сделал все, чтобы Двойка вышел из тени — только из-за той агитации, что развели вокруг его возвращения, погибли два человека. Однако, похоже, никто, кроме Кима, об этом не догадывается. Либо же все молчат, понимая — Двойка все равно рано или поздно «поприветствовал» бы «карманного детектива».

Осуждать Чонгука за радикальность поступка Тэхен и тогда не мог, и сейчас — тем более. Ведь если убийство все равно бы произошло, использовать его для подтверждения гипотезы о полицейском-кроте не самая плохая идея. Жаль только, что пока никаких зацепок о нехорошем человеке с длинным языком найти не удалось.

Ну или Чонгук утаил и это.

Тэхен мысленную галочку ставит обязательно обсудить, когда они решат возникшую между ними проблему. А решать ее надо — вот срочно. Теперь дело не только в них и их поганом прошлом, сейчас появился общий враг, способный нанести фатальный удар по всему, чего они оба хоть когда-то добивались.

Мимолетом проскальзывает низкая мысль о том, что стоит Бенчхоля поблагодарить, и Тэхен себя за нее даже не корит. Да, проблем им чужие строки подкинули целый мешок, однако эти же строки дали лишнюю причину спустить конфликт на тормозах. Внешние угрозы всегда сплачивают коллективы, а у них таковых теперь несколько, начиная от журналистов и заканчивая главными начальниками.

Тэхен лишь надеется, что Чонгук упрям не настолько, чтобы и эту борьбу пожелать вести в одиночку.

* * *— Может, все же стоит сместить фокус на твои пытки? — спрашивает Мару тихо, однако, несмотря на громкость тона, слова проходятся по загривку колкими мурашками.

— Нет, — отрезает Чонгук грубо.

Он пялится через стекло на уличные пейзажи, перебирая пальцами темно-синий в белую полоску галстук, действующий на него не хуже тесной удавки — дышать на самом деле физически тяжелее, пусть он и понимает прекрасно, что дело не в затянутом под кадыком узле, а в банальной психосоматике. Он всегда так переносит минуты, в которые необходимо облачиться в соответствии с уставом. Не потому, что форменные тряпки ему не особо нравятся, хотя это тоже вносит определенный вклад. Основной дискомфорт вытекает из причин, заставляющих парадную форму надевать, — это всегда что-то серьезное вроде похорон погибшего при исполнении коллеги; награждений и необходимости улыбаться лицемерным начальникам, не имея возможности послать их лесом; проверок вышестоящих органов.

Или вот общение с журналистами.

Пресс-конференции Чонгук ненавидит пуще всего остального, потому и не участвовал в них ни разу, всегда умудряясь каким-то чудом откосить и свалить поганую ношу на более подходящих людей. Ему очень тяжело общаться с жадными до сплетен писаками, которые всегда пытаются подловить на самых мелких оговорках, на что он не может сдержаться — каждый раз грубит. Кроме того, светить лицом на экранах телевизоров он тоже никогда не мечтал, а официальные заявления, увы, транслируются в прямом эфире, иначе доверия к ним никакого не будет — коррупция все еще один из серьезнейших бичей общества, и население вполне может скандалить, предполагая, что те или иные ответы полиции просто «правильно» смонтировали или вовсе выкинули за ненадобностью.

Но Удача от Чонгука все же отвернулась. Его поставили перед стремным выбором: либо пойти добровольно на линчевание к кровожадным журналюгам, либо послать начальство на хер и приговорить каких-то случайных людей к смертной казни, где палач — известное лицо, вместо топора скальпель использующее.

В том, как именно Киен отреагирует, если его «личный визави» сейчас вдруг свалит с шахматной доски, сомневаться не приходится. Очень вряд ли тот скажет себе что-то вроде: «Хм, какая досада. Ну ладно». Скорее в очередной раз начнет точить лезвие любимого инструмента, чтобы после вонзить его в спины двух далеких знакомых Чонгука и напомнить — не стоит решать что-то без его личного участия.

Выбор без выбора.

— Не обязательно вдаваться в подробности, — настаивает Мару не впервые за два дня тщательной подготовки к событию, способному обрушить очень много вещей так легко, будто все фундаментальные заслуги Чонгука лишь чертов карточный домик. — Если надавишь на жалость, они будут лояльнее. Да и общество сконцентрируется на том, сколько ты уже отдал ради этого дела, а не на том, что ты до сих пор его не раскрыл.

— А Двойка сделает какие-нибудь ублюдские выводы и попытается доказать, что он еще не показал свои самые страшные качества. Или ему взбредет в голову, что я сплетничаю про наши с ним «отношения», и воспримет это как предательство. Ему сорвет крышу, и снова все закончится трупами, — парирует Чонгук, разглядывая чистейшее небо за окнами кабинета начальницы.

На улице ярко улыбается солнце, и это такая паршивая хрень. В фильмах всегда показывают, как погода подстраивается под настроение главного героя, а вот Чонгук постоянно сталкивается с тем, что над ним светящие теплом лучи будто бы издеваются, контрастами доказывая, какой он в масштабах мира ничтожный.

В этой истории он точно никакой не главный герой.

— Думаешь, Двойка будет смотреть эфир? — тихо интересуется Мару.

— Уверен, — говорит Чонгук, оборачиваясь. Он убежден, что, если даже Киен не видел новостей-анонсов, крот из бюро ему уже точно доложил, кто сегодня будет маячить мордашкой на камерах. — В первую очередь я постараюсь не грохнуть его восприятие неверно сказанным словом, все остальное второстепенно. Мне похуй, что люди скажут обо мне. Сейчас в приоритете попытка не спровоцировать преступника, — произносит он немного сбивчиво, совершенно забыв, что при Мару старается не выражаться, и, заметив, как контур бровей женщины в отчаянии заламывается, спешит продолжить: — Не накручивай себя зря. У тебя на старости лет и так не особо нервных клеток сохранилось.

Он пытается в юмор, пусть заведомо предсказывает полный провал, однако за инициативу все же ставит себе плюсик. Он стряхивает воображаемые пылинки с левого плеча, цепляя плотный материал погон, и вскользь мажет взглядом по сидящему напротив женщины Тэхену, но не позволяет и на секунду зависнуть на мужском образе.

Чонгук смотрит на начальницу открыто и настаивает:

— Я не маленький и не идиот, — в последнем он сомневается, но уведомлять об этом остальных совсем не обязательно. — Выкручусь как-нибудь, — в этом тоже, в чем совершенно точно никогда вслух не признается. — Подумаешь, журналисты. Я уже подключил Сынхуна, он заводит дело на журнал, когда эта новость грянет, обо мне сразу все забудут.

— Передо мной-то не храбрись, — Мару головой качает и поднимается не особо грациозно, отчего стул с противным скрежетом отъезжает. — Будто я не знаю, что ты сейчас от паники готов расплакаться.

Она обходит стол и, подойдя к Чонгуку, ласково поправляет его тщательно уложенную прическу, из-за которой он тоже чувствует себя некомфортно. Ему слишком сложно нести в массы не свой образ — он достаточно лицемерит в важных вещах, ненавидя это самое лицемерие, так что в мелочах всеми силами старается подобного избежать. А если не выходит, то сам себя изнутри грызет похлеще любых оголодавших червей.

И кто его за это осудит?

— Улыбайся там почаще, — дает наставления Тэхен, который вообще черт знает что тут делает.

Мару его позвала, сетуя на опыт жизни под постоянным надзором журналистских камер, однако не то чтобы публичность золотой молодежи и строгий отчет за совершенные и несовершенные ошибки — одно и то же.

Чонгук ничем не отвечает. Он и не смотрит-то в сторону Тэхена, уже два дня тщательно игнорируя и чужой пристальный взгляд, и любые разговоры. Он не считает себя трусом, однако склонным к избеганию проблем — вполне. И сейчас ему нужно время, чтобы разобраться…

Чонгук вздыхает тяжело. Он даже сформулировать не в состоянии то, с чем ему требуется разобраться.

Он никак не может примириться с тем, что «Ким Тэхен — сын крупнейшего работорговца страны и тот, кто не побоялся пригрозить разрушить жизнь Хосока, прекрасно представляя, какая хреновая у того судьба» и «Ким Тэхен — бросивший родной город, согласившийся потерять два звания, много лет роющий носом землю и опустившийся до шантажа не столько из-за мразотства, сколько ради благой цели» — один и тот же человек. Он пытается настроить себя не прогибаться под эту информацию, не руководствоваться ей, но выходит слабо, ведь и для Чонгука семья — первостепенный приоритет.

Он тоже ради родственников идет против законов и напрочь игнорирует мораль поступков — делает ровно то же самое, что и Тэхен, разве что в меньших масштабах. Но как совсем недавно сказал Марк: когда речь о жертвах, значение имеет лишь желание на них пойти.

Общее между людьми — первый маяк для понимания. Понимание — верный спутник сочувствия. Сочувствие — финишная остановка перед доверием.

Искреннее доверие Чонгуку в «отношениях» с Тэхеном не нужно. Оно почти как последний путь — тот самый свет в конце тоннеля, только не верный вестник Костлявой, а палач трезвого мышления. К человеку, которому доверяешь, автоматом привязываешься.

А идти против того, к кому привязался, порой намного тяжелее, чем против себя.

— Улыбайся, да, — отвлекает его от страшных мыслей Мару. — Но не вздумай ни с кем флиртовать, тем более с мужчинами, — она морщится, но явно не от самой фразы, а оттого, что ее со стороны можно принять за склонную к гомофобии, что в корне неверно. — А-то припишут тебе еще распутную натуру. И так на ближайшие пару дней станешь главной новостью, вывернут же любое твое слово.

Она вздыхает тяжело, подается ближе, обнимает ладонями его лицо и тщательно изучает черты на предмет поплывшего макияжа, к которому, вместе со снятием всего железа, пришлось обратиться ради камер — совсем немного, лишь тон чуть подправил да от яркости синяков избавился, чтобы совсем уж на мертвеца после нескольких бессонных ночей не походить. Гораздо больше «штукатурки» Чонгук нанес на руки, где шрамы предварительно телесными пластырями закрыл, а после усердно постарался сгладить переломы между кожей и тканью и полностью замазать татуировки на пальцах, чтобы издали незаметно было — являться при параде и в перчатках стало бы не самой умной идеей.

Мару удовлетворенно кивает, довольная видом мордашки Чонгука, и отстраняется. Хочет сказать что-то еще, успевает воздуха в легкие набрать на долгую тираду, похоже настраиваясь, однако ее прерывает стук в дверь.

— Заходи, Намджун, — кричит Мару, узнавая по специфичности темпа кулачной дроби, и делает это так громко, что Чонгук отшатывается.