Глава 16 (1/2)

Чонгук тяжело вздыхает.

Он голову запрокидывает и пялится на подвесные плиты потолка, цепляясь взглядом за углы креплений, что оттенком чуть темнее остального полотна — серого в крапинку. Он прикусывает губу рядом с пирсингом, царапает зубами кожу, мысленно перебирая сотни вариантов вероятностей, однако ничего дельного на ум не идет, и это раздражает неимоверно.

Чонгук терпеть не может минуты, в которые мозг его подводит, не позволяя нащупать отправную точку для выстраивания целостного пазла. У него никак не получается обнаружить тот первый фрагмент, что даст понять хотя бы намек на полноценную картинку.

Люди сентиментальны.

Чонгук уверен, что Киен говорил о чем-то конкретном, и нужная мысль по ощущениям крутится где-то рядом — протяни руку и ухвати. Но сколько бы он метафорическими ладонями ни размахивал, та никак не дается. Она лишь время от времени мелькает рядом, звенит издевательски колокольчиками, будто со слепым в прятки играется, но стоит к ней приблизиться, растворяется бесследно, чтобы после возникнуть снова.

Ему мерещится саркастичный смех, венчающий каждую бесполезную попытку.

Чонгук уверен, что ответ на поверхности, потому что именно такие ему всегда даются особо сложно. Он привык оценивать обстановку под странными углами, ведь в его профессии всегда речь о лютых извращениях психики и поступках людей, абсурдных с оценки житейской логики.

Его разум не заточен на простое.

Чонгук хмыкает тихо и, опустив взгляд, из-под ресниц рассматривает кабинет второй следственной группы: его коллеги снуют туда-сюда, разбираются с документами о висяках, которые пора бы уже сдать в архив. Мару с Намджуном в углу помещения переговариваются о чем-то, оба активно жестикулируя, но не удается уловить и намека на тему, потому что дело опять в плотных каплях наушников — он любыми способами старается абстрагироваться от мира и сконцентрироваться на деталях.

Еще бы это работало, блядь.

Он ловит взор Юнги, который смотрит на него, подозрительно сощурившись. Чонгук тут же веки опускает и, достав зажигалку из кармана, начинает играть с крышкой, разгоняя по душному помещению металлические щелчки. Он умышленно добавляет стрессового фактора — Мин терпеть не может лязгающие звуки, впивающиеся в барабанные перепонки дротиками. Такое себе напоминание из детства, где звяк пряжки ремня его отца пускал по телу неотвратимую дрожь тревоги.

Ассоциативная имитация — отличный способ сбить бывшего напарника с прямой черты размышлений, впрыснув в чужую душу раздражающих эмоций.

Это именно то, что Чонгуку сейчас жизненно необходимо, ведь Юнги слишком хорошо его знает, чтобы не заметить растерянности, он обязательно придет к соответствующим выводам. Более того, он тоже причастен к делу Двойки как минимум уже сделанным вкладом и до сих пор не присел на уши с попыткой выманить новые подробности только потому, что сам все еще обижен.

Это Чонгуку на руку, лишь по этой причине он не старается сбавить градус накала и все время провоцирует бывшего друга на негатив. Ведь тогда вечно колючий Юнги точно снова не растает. Пускать того не только в свою жизнь, но и ближе к новому этапу расследования сейчас Чонгук не планирует — совесть не позволяет подвергать других людей опасности тогда, когда ситуация непредсказуема от слова «совсем».

Он готов столкнуться с последствиями, что хлынут на его плечи лавиной однажды, ведь, пытаясь воплотить в жизнь придуманный в Окленде план, он поступает очень безрассудно. Но Чонгук совершенно не готов тянуть в это болото кого-то еще.

Двойка — его проблема.

Брови вновь съезжаются к переносице, когда Чонгук вспоминает о том, что Тэхен всеми силами пытается разделить с ним сложность в лице отъявленного преступника. Свободная от зажигалки ладонь сжимается остервенело, а другая — которая все еще высекает металлические щелчки — вздрагивает, отчего звук точно выходит сорванным, что приоткрывший на мгновение глаза Чонгук видит в чертах скривившегося Юнги.

Тот все еще смотрит в упор, легко мотивы отвлечь распознавая.

Блядство.

На счастье, вернувшийся с обеда Чимин переключает внимание Юнги, что позволяет Чонгуку облегченно выдохнуть. Однако переступивший порог Тэхен, который выбирался с Паком, вновь выдергивает его из паутины размышлений — подходит к его столу и ставит стакан.

Чуткое обоняние Чонгука тут же раздражается химически отвратными ароматами «любимого» напитка.

Он пару секунд смотрит на эмблему кофейни Хосока, где хозяина за стойкой точно сегодня нет. Похоже, Тэхен каким-то образом напряг девчонку-подмену на вот это вот безобразие, что даже в теории звучит не самой простой задачей. Чонгук вытаскивает правый наушник — телефон тут же музыку выключает, — поднимает на возвышающегося над ним Тэхена взгляд и вздергивает проколотую бровь.

Попытка извиниться ожидаема. С самого утра они практически не разговаривали, перекинувшись несколькими репликами лишь на ранней планерке с начальством, где обсуждали ближайшую конференцию для журналистов. Там они решили, какую информацию стоит обнародовать на радость публике, чтобы и не открыть ничего особо важного, и недовольство немного сгладить. Там же недолго поспорили о том, кто пойдет на экзекуцию, и, с удовольствием свалив эту ношу на Мару — лучшую во взаимодействии с желтыми писаками, потому что умеет речь фильтровать виртуозно и не ведется на провокации, — разошлись по углам.

С тех пор они и словом не обмолвились, из-за чего Тэхен периодически косился побитой собакой. Похоже, полное отсутствие инициативы со стороны Чонгука и тотальный игнор любой реплики застали его врасплох, раз уж он решил попробовать настолько неловко «подкатить» их к перемирию. И выбранный способ пусть и удивляет слегка, все же дает больше опорных маячков для выстраивания дальнейшей линии поведения.

Чонгук отчетливо понимает, что выбрал правильную стратегию.

Брать немым измором.

Тэхену сложно дается любое пренебрежение, так что отвержение попыток извиниться должно задеть до глубины пусть и гнилой, но все же души. Более того, сейчас у Чонгука на руках куча карт, которые Киму нужны очень, так что тому придется прогнуться вопреки сложному характеру, если хочет получить хотя бы часть важных ответов. Куда ни глянь, тот в их паре, кто «провинился», загнан в угол с единственным выходом, и, пока не решится ринуться в «правильную» сторону, он так и продолжит мяться на месте.

Да и Чонгук уверен, что подачей деталей истории «знакомства» с Киеном под трагичным углом смог добраться до чужого наглухо забитого сочувствия. Теперь попытка подкрепить впечатление якобы серьезной обидой — очень удобный способ расположить вопреки.

Если все получится так, как он предполагает, в конце «партии» перед ним предстанут руины чужой настороженности и обнаженное на потеху публике доверие.

— Что это? — ледяным тоном интересуется Чонгук, взглядом на стакан указав.

Тэхен плечами ведет, будто вопрос на самом деле кожу прохладой облизывает, и отшатывается. Он опирается бедрами на свой стол, сминая тонкие папки, и руки на груди скрещивает, словно защититься пытается.

— Вежливость? Участие? Воспитание? — цитирует сказанное когда-то самим Чонгуком Тэхен, демонстрируя отличную память, и вышло бы даже с намеком на комичность, не звучи очередь вопросов откровенно неуверенно.

— Участие? — переспрашивает Чон, смешок ядовитый акцентом используя. — Сомневаюсь, что ты имеешь что-то общее с этим понятием.

Тэхен вздыхает тяжело, к окну лицом отворачиваясь. Он теребит тонкий платиновый браслет на запястье и веки на пару мгновений прикрывает, будто вес усталости на него давит физически, а после, громкость понизив так, чтобы их любопытным коллегам сложнее расслышать было, говорит:

— Я не хотел, ладно?

— Да ну? — продолжает давить Чонгук; он заставляет вопрос издевательством сочиться. — Мне показалось иначе.

— А что еще я должен был делать?

Тэхен дергается, жалит Чонгука плавящей радужку злостью, что в попытку наладить контакт вписывается так себе; он тянет браслет, и тот не рвется только потому, что явно сделан лучшими мастерами и звенья между тонкими кольцами очень надежные.

— Ну не знаю, — Чонгук показательно стучит пальцем по крышке принесенного ему стакана и губу нижнюю сбоку прикусывает на секунду, задумчивость имитируя. А после с токсичной улыбкой предлагает: — Спросить, например? — он бровь вскидывает, снова чужой взор перехватывая; Тэхен щурится недовольно, но молчит. — Нормальные люди так поступают. Они разговаривают.

— И ты бы ответил? — тон Тэхена звучит ниже, угрожающе, выдавая, что эмоционально его нехило так мотает. — Вот прямо взял и честно все рассказал?

Чонгук по чужой реакции решил бы, что перегибает, если бы не знал точно, что пока ничего особенного не сделал.

— Как жаль, что теперь мы уже не узнаем, правда? — он лишь на секунду позволяет себе вновь растянуть губы в пренебрежительной эмоции, после стирая ее без единого следа.

Неожиданно пролетает непрошеная мысль о Первой, которая, похоже, не кто иная, как сестра Тэхена. И если до этой минуты Чонгуку удавалось от скверной правды отмахнуться, то теперь попытка дистанцироваться проваливается — его ядовитой дробью прошивает до нутра сочувствие. Он не хочет предполагать, но не то чтобы мозг способен поинтересоваться желанием, прежде чем подкинуть важных вопросов. «Насколько Ким был к родственнице привязан, раз пытается узнать ее судьбу спустя столько лет?» — например. Или еще хуже: «Такая ли он мразь, раз способен до сих пор переживать о чем-то настолько далеком?».

Чонгук больше не смотрит в чужое лицо, он застывает взором на груди, где иззелена-синяя рубашка идет помятыми изломами из-за того, что Тэхен пальцами ее мнет, стараясь скрыть нервозность. Впустую, та заметна невооруженным взглядом — ладони слегка дрожат, будто похмельем скованные.

По обнаженным рукам ползет озноб, повторяя изгибы контуров татуировок, — Чонгук никак не может привыкнуть к тому, что, сколько бы он ни пытался демонизировать Тэхена, дабы облегчить ношу совести, тот каждый раз умудряется вкинуть что-то, что сбивает. И не то чтобы шалящая эмпатия, вечно заставляющая задумываться о чувствах других людей, особый сюрприз, однако сейчас она совсем не к месту.

Чонгук отдал бы многое, чтобы уметь это качество по щелчку пальцев вырубать.

Он ничего не говорит. Молча поднимается, хватает принесенный напарником кофе со стола и под пристальным взглядом Тэхена идет к выходу из кабинета. Когда Чонгук дверь толкает, он демонстративно выбрасывает стакан в урну рядом. Он не смотрит на выражение лица Кима, но легко представляет, как тот губы поджимает, выдавая адскую смесь противоречивых мыслей — что-то вроде того, что ему хочется Чона одновременно допросить с пристрастием и жестоко придушить.

Это тоже на руку, пусть и ощущается подобная власть погано.

Любого можно просчитать и направить, просто для кого-то нужно больше усилий. В случае с Тэхеном процесс напоминает езду на бешеных скоростях при полном отсутствии тормозов и с работающим обратно рулевым, но это все еще не невозможно.

Вразрез с любой логикой щедрое воображение, рисующее картинку неизбежного «поражения» нужного человека, ни капли не умасливает задетое чувство справедливости. Чонгук лишь ощущает, как и его собственная душа темнеет — там мерзость расплывается пятнами Роршаха, создавая жуткие художества. На ум приходят странные ассоциации, что-то вроде дрессировки белой мыши. Он будто пытается научить бедное животное сидеть спокойно на ладони забавы ради, точно зная, что навык особо не пригодится, ведь линия судьбы мелкого грызуна очень скоро оборвется в соседней клетке — террариуме голодного питона.

Чонгук фыркает под нос. Он имеет право вести себя мразотно. Теперь уж точно.

Захлопнув дверь пустой курилки, Чонгук достает сигарету и подпаливает кончик за секунду до того, как его взгляд цепляется за отражение в зеркальных стенах, что обнимают его тесной клеткой, навевая страшные воспоминания.

Он подходит к преграде, опирается локтями на высокий столик — тот достигает уровня нижних ребер, — вперед наклоняется и ерошит волосы, зачесывая выбившиеся из пучка пряди назад и обнажая расчерченный морщинами задумчивости лоб. Он пристально смотрит на помятое лицо, выдающее множество бессонных ночей, и цыкает — жизнь его в последние годы знатно потрепала. Скрывать измождение от окружающих с каждым днем становится все тяжелее.

Особенно в последнюю неделю, когда внутреннее чутье беспрерывно бьет тревогу. Чонгук очень сильно доверяет этому ощущению — оно у него надрессированное и никогда не подводит.

И сейчас то шепотом подсказывает, что тучи сгущаются.

Чонгук почти физически чувствует, как спираль проблем закручивается, оставляя все меньше личного пространства. Он предвкушает, что совсем скоро обстоятельства сомкнутся на его горле петлей подобно тому самому питону, которого он планирует «непричастной» жертвой прикормить, не имея гарантий, что сам после не станет ужином. Он тоже такая себе белая мышь.

Только собирающаяся влезть в террариум безрассудным добровольцем.

Когда дверь за его спиной скрипит, Чонгук глаза на пару секунд устало прикрывает. Он собирается с силами, чтобы вновь «бороться» с Тэхеном на равных — не сомневается, что тот просто так не угомонится, и даже рассчитывает на это, — однако, когда оборачивается, его веки широко распахиваются, ведь он видит Юнги. Тот смотрит исподлобья, заходя внутрь, и, когда створка хлопает, отрезая их от случайного внимания взмыленных сотрудников бюро, подбрасывает в воздух яблоко.

Чонгук на отточенных рефлексах ловит свободной от сигареты ладонью ярко-красный фрукт, все еще влажный после того, как его помыли. Он бровь вверх вздергивает.

Юнги молчит.

Он встает напротив, отклоняется назад, опираясь локтями на узкую высокую полку, и, так и не сводя с бывшего напарника подозрительного взгляда, подкуривает; воздух становится резко удушливее, ведь Мин смолит табак еще тяжелее того, которому Чон отдает предпочтение. А последний не то чтобы особо заморачивается здоровьем легких.

— Сахар, — Юнги взор к яблоку уводит на пару мгновений, после вновь устанавливая тесный зрительный контакт. — Тебе явно надо.

Чонгук так крепко сладкий фрукт сжимает, что чувствует, как проминается яркая кожура. На лице напротив ухмылка понимающая рисуется — оба осознают прекрасно, что годы назад дали друг другу слишком много оружия в виде личных фактов. Вот Юнги, к примеру, один из немногих в курсе, что в моменты активной мозговой деятельности ненавидящему сладкое Чонгуку остро нужно хоть какое-то подобие — красные яблоки, в частности, которые в обычные дни он на дух не переносит.

Он вообще знает о Чонгуке слишком много.

— Помощь нужна? — спрашивает Юнги с напускным равнодушием и перестает мучить пытливым взором наконец.

Он глубоко затягивается и, вытащив сигарету изо рта, лихорадочно мнет фильтр, выдавая, что ни черта ему не просто вот так разговаривать.

— С чего вдруг? — отвечает вопросом на вопрос Чонгук.

Через плечо обернувшись, он топит окурок рядом с тремя другими, на которых наметанное на мелочи внимание фиксирует отпечатки алой губной помады, однако в силу отсутствия важности информация тут же забывается. Он вновь смотрит на непрошеного собеседника и жадно кусает яблоко, после чуть морщась от приторного сока, щедро рот заливающего.

— У тебя вот-вот процессор перегреется, — проскользнув языком по нижней губе, хмыкает Юнги. — А в том, что тебе нужна помощь, ты в жизни не признаешься, — он произносит фразу ядовито и на следующей впрыскивает еще больше токсина в интонацию: — Вдруг кто-то подумает, что ты недостаточно хорош? Катастрофа.

— Никого не напоминает? — Чонгук тоже не жалеет словесных ударов.

Те естественно срабатывают — Юнги косится на него всего пару секунд крайне затравленно. Они сошлись годы назад так хорошо только потому, что во многом похожи — оба не привыкли искать помощи на стороне, предпочитая тащить на себе любой вес самостоятельно, даже тот, который обычный человек выдержать физически не в состоянии. Причины ими только разные всегда двигали.

У Чонгука просто навыка просить нет, он не видит смысла искать поддержки у людей, если те сами ее оказать не стремятся.

У Юнги же всегда остро стоит вопрос доверия — точнее, полного недоверия к окружающим.

Чонгук едва слышно усмехается, прокручивая эти мысли в голове еще разок. Теперь они похожи больше — в силу скверных событий двухлетней давности и ему стало сложнее подпускать кого-то близко. Он чувствует себя по-настоящему комфортно только в присутствии собственного отражения.

И то не каждый день.

— Помощь, Чонгук, — напоминает Юнги, делая очередную затяжку. Он волосы ерошит, смахивая челку с темных глаз, отчего рукав его черной рубашки задирается, обнажая циферблат простеньких часов. — Пользуйся, пока я добрый.

Чонгук недолго думает, стоит ли провоцировать бывшего напарника на обострение интереса, но все же решается, потому что сам натуги размышлений уже просто не вывозит. Он выдерживает паузу, нужную на то, чтобы прожевать кусок яблока, и говорит:

— Люди сентиментальны… — цитирует сказанное Киеном, брови хмуря. — Самые распространенные примеры людской сентиментальности?

Юнги отражает эту эмоцию, явно сразу раскручивая мозговую деятельность на максимум.

— Контекст? — уточняет, прежде чем вновь обхватить фильтр губами.

— Родственный.

Проходит всего секунд с десять, прежде чем задумчивая тишина в курилке нарушается:

— Семейные праздники, совместные завтраки, кладбища, — перечисляет Юнги и замолкает, замечая, как Чонгук встрепенулся на последнем слове.

А у того едва ли лампочка над головой на манер мультфильмов не загорается, когда в мозгу щелкает — вот тот элементарный ответ, нащупать который не удавалось целые сутки. Конечно же. Они с Киеном обсуждали именно тему захоронения за пару минут до намека и тоже в контексте сентиментальности, так что…

Элементарно, черт возьми.

Колумбарий может быть тем местом, где до сих пор хранятся доказательства родства Тэхена с Первой — люди сберегают рядом с мертвыми близкими много дорогих сердцу безделушек. Если оставшиеся в живых члены семьи Ким оставили хоть что-то о своей стертой из истории родственницы, вероятно, это что-то соседствует с урной праха еще одной женщины рода — последней «весточкой». И это ровно то, до чего Киен способен добраться без очевидных проблем, ведь посещение подобных мест не регламентируется особо, мало фиксируется на камеры и совсем нет — в виде занесенных в журналы имен «гостей».

Вход в колумбарии открытый и свободный, так что, если мать Тэхена кремировали, очень вероятно, что именно там и стоит искать.

— Поминальные службы, посещения на каждый мало-мальски важный праздник… — вновь разрезая тишину тихим тоном, уходит в конкретику Юнги.

— Да понял я, — обрывает Чонгук. — Это оно, — он тянет уголки губ вверх, расплываясь в слабой улыбке. Пересекается взглядом с Юнги, который в этот момент делает последнюю глубокую затяжку, и искренне выдыхает: — Спасибо.

Тот в ответ лишь голову набок склоняет, вслепую тыча угольком в пепельницу сбоку от него. Чонгук задерживается еще недолго, однако больше ему сказать нечего, да и ему вроде не пытаются, поэтому, продемонстрировав яблоко и выдохнув еще одну благодарность, он направляется к двери.

— Чонгук… — зовет Юнги, и упомянутый замирает, не успев коснуться татуированными пальцами ручки.

Он поворачивается к Мину и замечает, как тот мнется, то открывая рот, то захлопывая, будто рвущиеся слова силком заставляет остаться на языке. Чонгук мысленно молится, чтобы Юнги не задал ни один из вопросов, рвущих мозг на лохматые тряпки, потому что пусть они больше не друзья и даже приятелями с натяжкой могут назваться, все же откровенно врать не хочется.

Но и посвящать в новые подробности дела Двойки Чонгук никого лишнего не станет. Он знает точно, что Юнги о многом догадывается и без слов — он все еще талантливый полицейский, наученный вычленять важное из полотна случайностей. Однако, на удачу, помимо профессионализма в списке его нерушимых личностных догмат — гордость, да и эмоциональный он чрезмерно, пусть по нему этого сходу и не скажешь.

Юнги не разочаровывает, не идет вопреки предсказанному поведению — сдерживается. Он лишь выдыхает кроткое, смиренное и едва ли уловимое слуху:

— Будь осторожен.

Чонгук улыбается, уже хочет ляпнуть что-то вроде беззаботного «Я всегда осторожен», но тоже останавливается, понимая, что в свете всей той лжи, которой напичкал каждого сотрудника второй следственной группы, подобное прозвучит откровенным издевательством. А для Юнги, до глубины души обиженного из-за того, что Чон два года назад подставился, — и вовсе открытой провокацией.

Поэтому он просто угукает, еще раз натянуто улыбнувшись, и уходит, вновь оставляя одного из самых близких позади и в полном неведении.

* * *Холодный воздух обжигает дыхательные пути, стоит выйти на улицу и втянуть его носом полные легкие. Тэхен потирает горло и морщится, когда окидывает взглядом поредевшую на автомобили площадку перед бюро и замечает полусидящую на белом суперкаре женщину. Присутствие Миджу на парковке ближе к вечеру неудивительно, она делает так уже несколько дней: коротает светлое время суток в его квартире, а после заявляется сюда, чтобы отжать у него водительское сиденье и затащить обоих куда-нибудь для пары часов бесполезного досуга. А вот то, что рядом с ней крутятся двое мужчин: восседающий на мотоцикле Чонгук и стоящий рядом с ним и активно жестикулирующий Сокджин, — уже новости.

Вроде ничего особого, но знакомство этих людей без его личного присутствия ощущается Тэхеном неприятным.

Он вздыхает тяжело и направляется к веселящимся коллегам, выбрав крайне медленный темп — он бы и хромающему на обе ноги инвалиду по скорости проиграл. Тэхен пристально смотрит на профиль Чонгука, на котором по мере приближения все лучше различима яркая улыбка, и мысленно материт и Судьбу-суку, и свой длинный язык, и чужое принципиальное упрямство.

В последние дни Чонгук раздражает его больше обычного — так сильно, что на дворе лишь середина недели, а Тэхен уже почти уверен в том, что к пятнице напарника нахер пристрелит. Не то чтобы Чон когда-то бесил его слабо, однако за последние трое суток побиты все возможные рекорды.

Тэхен старается быть честным хотя бы с собой — не каждую минуту, но правда старается, — поэтому признает, что большая часть вины лежит все же на нем самом. Не только из-за того, что он выступил инициатором всего этого пиздеца, которому он не может найти решения, но и потому, что, даже если бы он это решение внезапно обнаружил, вряд ли смог адекватно реализовать. Каждый раз, когда он пытается сгладить их с Чонгуком накалившиеся отношения, из его рта вылетает тупой набор букв, будто его только алфавиту научили, а слова в предложения складывать — нет совсем.

А Чонгук, обозлившись в край, конфликт раздувает — старается обострить все максимально. В игру такую детскую играет, которая на соревновании завязана, вот только им давно не по десять, и последствия гораздо серьезнее банального спора.

А еще Тэхен элементарно так по-человечески устал.

Не только из-за бараньего упрямства Чонгука и даже не потому, что Миджу грузит его своим присутствием и отбирает по паре часов отдыха ежедневно на какую-нибудь ерунду, именуемую в ее лексиконе «развлечениями». Плюсом к этим «неприятностям» его собственный мозг, договорившись с фантазией на подлянку, решили его добить.

После ярких впечатлений в клубе «Адская гончая», всплеска адреналина и не самых целомудренных ассоциаций воображение подкидывает ему очень красочные сновидения. Тэхен который день просыпается по несколько раз за ночь с каменным стояком и воспоминаниями о глубоких стонах. Если бы он был чуть безумнее, он начал бы заталкивать иглы под ногти на каждой неправильной мысли о Чонгуке, лишь бы выработать очень нужный условный рефлекс — сразу же переключаться.

Честное слово, он себя так хреново даже в расцвет пубертата не ощущал.

Тэхен прямо чувствует, что скоро свихнется, и уже даже пару раз порывался погуглить ближайшие «исправительные учреждения для психики», чтобы отправиться на пару недель «отдыха». Но всякий раз, когда проскакивает шальная идея выбрать простой выход, он напоминает себе, что сейчас поиск Сохи достиг пика — у него наконец появился реальный шанс узнать хоть что-то.

Ему одновременно хорошо и плохо. Хорошо потому, что намек на возможность выяснить правду уже больше того, чем он мог похвастаться на протяжении последних двадцати лет. Плохо потому, что, пусть он и рядом с «источником» этой самой истины, тот спрятался за хитроумным замком с одним-единственным ключом, и хрен его какой-нибудь левой отмычкой отопрешь.

Еще хуже — потому что Тэхена тревожит сложившаяся ситуация не только из-за Сохи, но и… Чонгука, да. Он как гребаный ответ на вопрос, который Тэхен даже сформулировать адекватно не способен. По всем правилам ему должно быть похер на то, что о нем думают, но по факту выходит так, что он не может сходу сказать, задевало ли его хоть что-то так сильно, как отношение напарника.

Так что вместо адекватных вопросов выходит лишь что-то вроде: «Как я умудрился до этого дерьма докатиться?».

— Я отвечаю, он в молодости был страшным задротом, — доносится до слуха Тэхена оживленный голос Сокджина, когда он приближается достаточно.

— Сказал студент медицинского, — со смешком парирует Чонгук, распуская пучок на затылке. — И нет в задротстве ничего зазорного, нам не тринадцать, чтобы подобного стыдиться. Ты научишься когда-нибудь подкалывать людей, не обращаясь к их хорошим качествам?

Он мотает головой, встряхивая волосами, и зачесывает челку назад ладонью, которая — сюрприз, сюрприз — снова в перчатке. Правда, теперь у Тэхена вообще нет вопросов к чужой «экипировке».

Ему бы тоже не хотелось постоянно отвечать на неудобные вопросы. А те, он уверен, успели за столько лет Чонгука доконать.

— Конечно, ничего, — с ласковой улыбкой говорит Миджу. — Мой друг-задрот так же думает, — выдает она ровно в тот момент, когда Тэхен окончательно приближается к компании.

Женщина «радует» его лукавыми смешинками в глазах, посмотрев в упор. Она волосы поправляет, задевая длинные цепочки в ушах, которые сегодня более классические, и пальцем по губам стучит, не боясь смазать алую стойкую помаду.

Она продолжает со смешком:

— Хотя до него поздно дошло. Так что школу он пробухал, а вот в академии, когда пора веселиться, зарылся в расследования времен динозавров.

— Я даже когда пил, был третьим по успеваемости. Ты — примерная девочка, но даже в десятку не вписалась, — напоминает Тэхен.

После озвученного Миджу губы дует, но спорить не начинает, что немало удивляет, ведь ей и слова лишнего не скажи — чревато стократной отдачей.

Тэхен останавливается в шаге от Сокджина и кивает ему в приветствии — они сегодня еще ни разу не пересеклись. Тот, поправляя ворот черной рубашки, выглядывающей из-под светлого пальто, отвечает таким же кивком.

Тэхен улыбается натянуто женщине:

— У нас опять культурная программа? Или ты просто решила меня встретить?

— Программа, милый, — отвечает та и посылает ему воздушный поцелуй. — Кто-то должен стряхнуть с тебя старческую плесень.

— Мне нужен мастер-класс, — воодушевляется Сокджин, посмотрев на Миджу. — Я пытаюсь расшевелить этого молодого пенсионера, но вытащить его из дома не пинком все еще никак не удается, — и в сторону Чонгука совершенно беспардонно ладонью указывает.

— Да у нас одна на двоих проблема, — поддерживает его женщина, одарив мягким взглядом.

И лишь в этот момент Тэхен замечает — радужки Миджу светятся интересом так сильно, что создается впечатление, будто у нее там цветут целые созвездия. Он с неверием удерживает взор на женщине, что в эту самую секунду кокетливо раздвигает ворот блузки, чтобы цепочку с кольцом длинным пальцем подхватить, затем переводит на Сокджина и широко веки распахивает, обнаруживая и в мужских чертах точно такое же пришибленное симпатией выражение.

Вот кто бы мог подумать. Нет, Сокджин, конечно, харизматичен и весьма красив, да и Миджу прямо картинка, пусть и странного художника, но… всегда есть «но».

Тэхен косится в сторону Чонгука, пытаясь понять, не кажется ли ему все это на фоне лютой усталости, однако стоит коснуться взглядом темной фигуры, как глупые мысли вылетают из головы, потому что он вспоминает о собственных проблемах. Точнее, ему о них очень ярко напоминают — улыбка мужчины, что выглядит близкой к искренней, трескается. Уголки губ все еще тянутся вверх, но эмоция становится насквозь фальшивой — Тэхен, кажется, ощущает это даже в похолодевшем воздухе.

Хочется поежиться. А после где-нибудь проораться подальше от адекватного общества, чтобы клубок густых и противоречивых эмоций из нутра вытравить.

Как же заебало.

Подавшись вперед, Чонгук хватает воркующего с Миджу Сокджина за руку. Не спрашивая разрешения, он тянет мужчину на себя, отвлекая от женщины, и, извернув его ладонь для удобства, пристально смотрит на циферблат обнимающих запястье часов — те стрелками тикают далеко не низкого качества, выдавая достаточное благосостояние хозяина, работающего на так себе оплачиваемой должности. Похоже, Ким успел за годы работы врачом заработать плюс-минус так же хорошо, как и Хосок.

Тэхен мысленно ставит галочку в списке ближайших дел все же найти время пролистать и дело Сокджина, к которому до сих пор так и не притронулся. Рвение он объясняет себе банальным любопытством, а вовсе не тем, что мужчина очень долго знает предмет его повышенного интереса.

Чонгук языком цокает и, выровнявшись на седле мотоцикла, смотрит на Миджу.

— Приятно было познакомиться… — со сладкой улыбкой сообщает, кося под добрейшей души человечка, — но мне пора. Долг зовет.

Не только Тэхен отмечает фальшь улыбки — Сокджин хмурится, отступая к своей машине.