Глава 15 (1/2)

Тэхен выжимает педаль тормоза, останавливаясь ровно напротив склада зеркальной фабрики. В распахнутое окно пробирается слабый шорох резины о посредственный асфальт и мелкие камушки — скорость была минимальной, так что ни намека на ласкающие слух визги не раздается. Он отстегивает ремень безопасности, поднимает стекло сбоку, клацает по кнопкам ручника и развода двигателя; рычание тачки глохнет, и вокруг замирает мертвая тишина — время позднее, рабочих с других складов не видно, небо потухло. Луна спряталась за густыми тучами, и мрачное пространство озаряет лишь несколько тусклых фонарей, понатыканных редкими очагами по углам темной улицы.

Тэхен опускается руками на руль, укладывает на них подбородок и пристально смотрит на приоткрытые створки массивной железной двери, что находятся от него на расстоянии пары шагов. Мотоцикл Чонгука уже здесь — припаркован слева буквально в трех метрах, — и это ощущается как прыжок в пропасть.

Он вздыхает тяжело, утыкается лбом в ладони и прикрывает глаза, с мыслями собираясь. Стоило проснуться утром, сбросив оковы алкогольного плена, и до Тэхена дошел весь масштаб грандиозного провала. Нет, он не то чтобы не планировал такого исхода — расчет был именно на то, что Чонгук между тайнами и благополучием Хосока выберет последнее, — но не хотелось действовать настолько топорно и отвратительно. Какого бы убогого мнения о своих моральных устоях он ни придерживался, он все еще старается не быть откровенным козлом. Он собирался опуститься до шантажа, не побрезговал бы и его осуществить, если бы старший инспектор уперся рогом, однако…

Все равно то, как он хотел донести информацию и как сделал… поступил по-настоящему мразотно, тут и у него засомневаться в выводах не выходит. Это как стараться полжизни максимально отойти от мерзкого прообраза предков, а после внезапно поймать себя на точно таком же поведении — вот так это чувствовалось. Стоило утром дойти до ванной и уставиться на помятое отражение, он ощутил фантомное присутствие за спиной. Даже воздух вокруг, кажется, в тот момент пропитался резкими ароматами парфюма отца — приятными на первый вкус, но после отдающими в мозг терпкими ассоциациями с мертвечиной.

Тэхену очень жаль, что он помнит каждую минуту вчерашнего вечера. Хотелось бы стереть все произошедшее, замазать толстым слоем белой краски в сознании, зная лишь итог — сработало.

Но, увы.

Он повел себя хуже последнего козла и усугубил и так напряженные отношения с тем человеком, с кем ссориться — идея так себе. По крайней мере до тех пор, пока не доберется до правды о Двойке и случившемся с Сохи кучу лет назад.

А еще гнетущее, поджирающее изнутри разочарование. В этот раз точно только в себе. Тэхен сглатывает комок слюны, ощущая, как ладони мелко дрожат, и дело явно не в похмелье. У него давно не случалось проблем с самоконтролем, начиная лет с двадцати он легко отстранялся от переживаний и не переносил их на события жизни. Он потрясающе контролировал все внешние факторы, исключая отношения с Инсоном, и так привык, что способен разрулить любую ситуацию, что просто не справился, когда вокруг воцарились обстоятельства, зависящие от других людей не просто в такой же, а в разы большей степени.

Тэхен понятия не имеет, как справляться с этим дальше. Он не настолько идиот, чтобы рассчитывать на снисхождение собственного разума. Вряд ли мир над ним сжалится и отрежет, подобно лезвием тонкую нить, все то, из-за чего его впервые колошматит настолько сильно из-за отца и далеко не впервые — из-за Чонгука.

Миджу за утренним кофе и поделенной на двоих коробкой приторных пирожных уже не завуалированно, а вполне себе прямо заявила, что Тэхен ревнует. Он в ответ лишь глаза закатил, задумавшись о том, что после их откровенного разговора в «Адской гончей» у женщины тормоза отказали и она на добровольных началах решила стать уже не просто «приятельницей», а настоящим другом. Правда, в ее исполнении это проявилось в желании вытрахать ближнему мозг сразу же, как тот разлепил веки и чуть не помер от сушняка.

Но над ее словами все же задумался.

В последний раз он ревновал двадцать лет назад. Ему тогда было только двенадцать, но он все равно прекрасно помнит, как отгонял от сестры немногочисленных — у Сохи их всего две насчитывалось — подружек из школы, эгоистично желая, чтобы все свободное время та проводила исключительно с младшим братишкой. В детстве поганая эмоция не ощущалась настолько разрушительной, однако к последствиям приводила таким же: Тэхен ломал вещи левых девчонок, грубо их обижал, закатывал сестре истерики, умоляя его не бросать, а если та все же уходила куда-то, он придумывал какую-нибудь экстравагантную дичь, чтобы внимание привлечь.

Тэхен без устали драматизировал.

В двенадцать такое позволительно — ты все еще ребенок, вот-вот собирающийся переступить порог пубертата. Твой эмоциональный фон нестабилен, психика еще на стадии формирования, тебя мотает во все стороны, как гребаную тряпку на флагштоке в ураган пятой категории.

В тридцать два — поздновато. Тем более когда речь идет о человеке, с которым тебя, помимо работы, абсолютно ничего не связывает. Тэхен так долго размышлял, пытаясь найти вескую причину возникшего из ниоткуда чувства, что совсем не заметил, как день прошел.

То, до чего он додумался, ему ой как не понравилось.

Он приподнимается, на спинку откидывается и делает пару глубоких вдохов и выдохов, настраиваясь на непростой разговор. Подхватывает с соседнего сиденья кожаную куртку и, оказавшись на улице, быстро одевается, спасаясь от промозглого воздуха позднего вечера — погода сегодня к жителям Сеула решила быть неблагосклонной, «одарила» резким снижением температуры сразу на десяток градусов.

Тэхен пиликает сигнализацией, прячет электронный ключ в передний карман джинсов и идет к двери на склад, продолжая успокаивать нервы своеобразным дыхательным аутотренингом. Он не то чтобы опасается Чонгука после вчерашнего, хотя, стоит признать, уделал тот его вполне приемлемо. Он просто…

…хочет уметь поворачивать стрелки часов вспять, чтобы поступить иначе — немного мягче.

Внутри склада атмосфера кажется более жуткой, чем в прошлый раз, чему способствуют нарушающие тишину тихие металлические щелчки да скрип проводов, на которых раскачиваются несколько зажженных тусклых ламп — те колыхаются слабыми порывами сквозняка, не ощутимого, если забыть обратить внимание.

Чонгук обнаруживается вновь посреди зеркал: он сидит прямо на пыльном полу, согнув ноги по-турецки и вжав массивные подошвы друг в друга. Он и бровью не ведет на чужое присутствие — смотрит четко перед собой в зеркало, играясь с крышкой бензиновой зажигалки. Он полностью в мотоциклетной защите, даже шлем вот рядом валяется, отражая визором скудные огоньки освещения. Воздух вокруг него спертый, изрядно пропитанный табачным дымом, и лежащие чуть поодаль несколько окурков, аккуратно потушенных о металлические плиты под ногами, рассказывают о том, что он находится здесь довольно долго.

А ведь Тэхен приехал на сорок минут раньше назначенного часа, не справившись с тревогой, которая как напомнила утром о себе, так и нарастала постепенно вместе с движением солнца по небосводу.

Тэхен подходит к импровизированному кругу, замирает у держащей потолок колонны — та располагается четко между двух рам в шаге от воображаемой черты — и прижимается плечом к холодному металлу. Прячет руки в передние карманы джинсов, позволяя себе признаться, что старается утаить часть неловкости. Открывает рот, собираясь извиниться, но заминается и прерывается на глубокий вдох.

Наверное, сделать это сложно, потому что Тэхену за жизнь редко приходилось просить прощения за настолько глобальные ошибки искренне — обычно подобное всегда звучало формально, просто чтобы сгладить углы. И сейчас вроде ситуация малоотличающаяся, любые правила сотрудничества требуют поступить именно так, однако ощущается иначе.

Ему важно, чтобы сожаление было принято другой стороной.

— Чонгук, я хотел… — без приветствия все же начинает он, но его резко обрывают — названный поднимает правую руку, тормозя чужие реплики очевидным жестом.

Тэхен замолкает, шумно тянет воздух носом, заметив, что сегодня его напарник без перчаток.

— Мне похуй, — отвечает Чонгук. — Не утруждайся.

Его слова теряются, они смазываются, потому что в ушах Тэхена гудит, а в висках так сильно долбит подскочившим адреналином, что вот-вот тройничный нерв к херам пережмет. Ему впервые на собственном опыте становится понятна метафора о ледяной воде, потому что все тело скручивает от мороза, впивающегося под кожу.

Он безотрывно смотрит на чужую ладонь, где и при тусклом свете различимо темное круглое пятно — точно такое, какое он видел у десятка жертв Кукловода. Только если в случае детей были сквозные окровавленные дыры, то тут зашитая и зажившая после рана, оставшаяся вечным рубцом.

Ярким флешбэком проносится воспоминание: фальшиво улыбающаяся Сохи, в глазах которой застыли горькие слезы, а руки прикованы замысловатым механизмом к стальным цепям; и рядом с ней мальчишка совсем еще молодой, что держится на снимке не так потрясно — на его милой мордашке застыло затравленное выражение, грозящееся вот-вот обрушиться звуками истерики на зрителя, если бы изображалось не на фотографии, а на коротком видео.

Мальчишка рядом с Сохи — Чонгук. Теперь Тэхен вспоминает это отчетливо.

Вот откуда настойчивое ощущение дежавю, что он запомнил еще в день знакомства.

— Ты кукла, — ошарашенно шепчет он.

Не пошатнуться на месте позволяет лишь опора в виде колонны, на которую Тэхен приваливается сильнее, стараясь справиться с дрожью в коленях. Он глубоко дышит, некрасиво раздувая ноздри, и медленно поднимает взгляд, очерчивая складки рукавов кожаной куртки, фрагменты татуировок на шее, слабо блестящее кольцо в искривленных в презрении губах. Он замирает, утыкаясь взором в чужой — тоже удивленный.

— М? — издает Чонгук короткий вопросительный звук.

Он брови хмурит, голову к плечу склоняет, сканируя Тэхена похлеще самой лучшей оптики. Затем руку поднимает, смотрит на шрам равнодушно, почесывает пальцами правой ладони ровно в центре левой. Там тоже заметен рубец — идентичный первому.

Чонгук спрашивает настороженно:

— А ты это только сейчас понял? — он хмыкает тихо, опять к напарнику фокус внимания обращая. — Видимо, я тебя переоценил.

— Подожди, — Тэхен головой мотает и глубже пальцы в карманы протискивает, стараясь с мыслями собраться, но те разбегаются похлеще насекомых, застигнутых врасплох резко врубившимся светом. — Не подходит ни время, ни территория.

Он знает точно. Он прошерстил всю хронологию судьбы Кукловода, когда удалось раскопать его имя — мелкий фармацевт покидал Пусан лишь на десять лет, когда его посадили в тюрьму Тэджон за хранение и распространение, все остальные деньки своей жизни он провел в родном городе Тэхена.

— Ты же не думаешь, что я ни разу не выезжал из Сеула? — Чонгук глаза закатывает, явно считая приведенные доводы пограничными с откровенной тупостью.

И Тэхен согласился бы с ним, признал бы это вслух даже, если бы хоть на секунду смог сбросить оковы шока. Сверху на него хлещет водопад из воспоминаний о данных, раздобытых разведчиком отца на сидящего рядом мужчину, и все несостыковки встают на место: и неделя в больнице, и две в наркологии, и то, почему родители после отправили ребенка, которого две недели откачивали от наркоты, в страну на другом полушарии. Они, черт возьми, его прятали.

— Почему тогда о Кукловоде никто не узнал? — спрашивает он самое логичное. — Ты, блядь, сын начальника СБУРа! — выпаливает он громче, прикинув примерные сроки — Совон точно тогда уже дослужился до высокой должности. — За тебя от первого кукольного домика камня на камне не должны были оставить!

Правда встает поперек горла осознанием несправедливости. Ведь… Ведь если бы тогда — много лет назад — хоть кто-то начал поиски Кукловода, вся жизнь Тэхена могла бы сложиться иначе.

— Видишь это, Ким? На что похоже? — снисходительно фыркает Чонгук.

Он бросает зажигалку в шлем, который лежит тут же — у его ног, — и, повернувшись к Тэхену лицом, демонстрирует ему обе ладони, поворачивая их тыльной стороной. Шрамы идентично копируют друг друга, они гораздо аккуратнее тех, что остались у единственной выжившей из последних жертвы Кукловода — ладони спасенного мальчишки настолько раскурочены, что там нетронутого места не найти.

А у Чонгука вон — аккуратненькие, как по трафарету выполненные. Тэхен назвал бы работу ювелирной, если бы Кукловод не был жестоким ублюдком, а речь не шла о бесчеловечных пытках.

— Когда родители выслали меня из страны, отец искал сатанистов, — поясняет Чонгук, вновь к отражению отворачиваясь. — Расследование в прессу не пустили, чтобы виновные тут же не скрылись. Тогда прошерстили все мало-мальски стабильные религиозные культы по всей стране. По классике ничего не нашли.

Тэхен хватает спертый воздух открытым ртом, мечась между тысячами важных вопросов.

— Как ты выбрался? — выдавливает он сипло, едва справляясь с голосом, который совсем уж не брутально срывается.

— Мы пришли поговорить о Киене, Ким, — опускает его с небес на землю Чонгук ехидно.

Хочется возмутиться, и Тэхен уже почти начинает, но быстро себя обрывает, ведь уверен, что, если вновь попытается давить сейчас, не добьется вообще ничего.

Как бы ни хотелось схватить мужчину за грудки и вытрясти правду, после вчерашнего он понимает предельно ясно — там не правда вытряхнется, там у него еще с пару синяков на мордашке появится. Ему и так пришлось сегодня обратиться за «помощью» к тональнику, а он этого кошмар как не любит. Не то чтобы у него какие-то предрассудки — явно не в компромиссной к макияжу на любом лице Корее, — но все же голос отца в голове, упорно твердящий о «не по-мужски», явление малоприятное.

Сначала Киен, потом остальные куклы. Вряд ли получится выудить много сегодня, но не стоит терять надежду — Чонгук не сможет отвертеться от навязанного начальством сотрудничества.

Не все потеряно.

— Тебе же нужна вся правда о нем. Не обо мне, — продолжает Чонгук, похоже совсем не понимая, что, если бы ему дали выбор, Тэхен напрочь забыл бы о Киене ради любых крох данных о Чоне. И речь не только о плене у Кукловода. — Вот и слушай то, о чем мы договорились.

Чонгук отворачивается, берет что-то рядом с собой — то даже в зеркало Тэхену рассмотреть не удается — и, передвинув по полу, толкает в сторону напарника. Вещь, оказавшаяся тонкой папкой, шелестит, поднимая толстый слой пыли астматической взвесью, и, преодолев те три-пять метров, что разделяют двух людей, глухо ударяется о ботинок Кима. Тот поднимает документы, мысленно отмечая, что оформление обложки напоминает устаревший полицейский дизайн, а после хмурится, когда, прищурившись, удается различить изрядно стертую временем надпись «Дело №39_92B1» рядом с «Бюро уголовного расследования г. Тэгу».

Папка совсем тоненькая — в ней всего несколько заполненных корявым почерком листов. Первым служит скверный фоторобот, датированный январем 1994 года. В карандаше выполнен мужчина лет под сорок типичной корейской внешности, разве что глаза и волосы изображены светлыми. Вторая страница — краткая заметка, где указано лишь: «Художник», «обвиняется в шестнадцати убийствах», «имя неизвестно», «ДНК в базе отсутствует», «единственная выжившая жертва», «расследование отложено вследствие прекращения преступлений».

— Это… — смутно догадываясь, начинает Тэхен, и тут же замолкает. Он морщится, делая глубокий вдох, и поднимает взгляд на Чонгука, услышав металлический негромкий звяк.

— Художник из Тэгу, — говорит Чонгук, не отвлекаясь от собственного отражения, с которым в битве взоров схлестывается.

Он голову склоняет, позволяя огню зажигалки, что успел достать вместе с пачкой, подпалить табак зажатой в губах сигареты. Он все еще смотрит в зеркало исподлобья, выпуская едкий дым носом. Снова щелкает крышка зажигалки, скрывая пламя, и по воздуху разносится едкая вонь.

Опять бросив лишнее внутрь шлема, Чонгук дополняет:

— И по совместительству — отец Киена.

Тэхен неплохо ориентируется в деле Художника. Он никогда не интересовался целенаправленно — все же преступник пропал с радаров еще тогда, когда он ребенком совсем был, — однако мало кто ничего не слышал об этом убийце, в свое время все новостные заголовки страны о нем трубили. Он знает чуть больше рядового обывателя просто потому, что в полицейской академии это дело приводилось примером на третьем курсе, когда их группа знакомилась с огромной кучей висяков, нераскрытых вопреки тому, что имелось достаточно улик.

В случае Художника имеющиеся улики могли сработать капканом в любой момент расследования: появись нужный подозреваемый — и дело закрыли бы за день. Столько компромата, на памяти Тэхена, не оставлял ни один преступник. Тут и устоявшийся почерк, позволяющий связать все убийства: мужчина выбирал молодых миниатюрных женщин восемнадцати-двадцати лет плюс-минус схожей внешности, жестоко их насиловал, рисуя на коже узоры лезвием прямо в процессе — за что получил прозвище, — а потом душил. Вторая весомая улика — детальные отпечатки пальцев, которыми преступник «метил» трупы не только потожировыми следами, но и фиолетовыми отметинами на шеях. И третья, самая неоспоримая — ДНК. Преступник никогда не предохранялся, в каждой жертве нашли сперму, густо смешанную с кровью из-за внутренних разрывов.

Однако даже то, что о преступнике раскопали так много, не позволило его поймать, ведь на любой «плюс» полицейских Художник выдавал абсурдно фатальный «минус». О его внешности никто ничего не знал — ни одна женщина не выжила; связи, кроме типажа, между случаями найти не удалось, выбор преступник совершал хаотично; ни ДНК, ни отпечатков в базе не нашлось.

А потом Художник просто испарился, и дело за неимением перспектив на продолжение убрали в архив. Преподаватель Тэхена, приводя пример, предположил, что убийца либо умер, либо переехал куда-то. В случае подобных преступников существовал и третий вариант приостановления деятельности — тюрьма, однако тогда его идентифицировали бы в момент задержания.

— Внешность Художника неизвестна, — приводит сообщенные общественности факты Тэхен. — Никто не выжил.

— Последняя выжила, — поправляет Чонгук, пальцем указательным вверх тыча. — Но этот факт засекретили, чтобы, во-первых, не спровоцировать Художника закончить начатое, и, во-вторых, чтобы скрыть то, что о внешности преступника полиция получила представление, — он голову влево опускает, затем вправо, губу пожевывая, а после выдает задумчивое: — Я бы, наоборот, максимально это афишировал и ловил на живца.

Он назад отклоняется, шрамированную ладонь в пол за собой упирая, и лицо к потолку поднимает. Затягивается глубоко, губы округляет и выпускает в воздух несколько четко очерченных колец.

Тэхен наблюдает за каждым, стараясь уследить хотя бы за ними, раз за собственными мыслями, что хаотично в стороны разбегаются, все равно не удается. Остро хочется тоже закурить, но он воздерживается — тут и так дышать почти нечем.

— Тогда детективам казалось, что они смогут его поймать, узнав о специфической внешности. Но Художник просто… — Чонгук рукой взмахивает, сигарету в уголке губ зажав. — Исчез с концами. Выжившая стала последней жертвой.

— Художник был… — уже понимая, начинает Тэхен.

— Альбиносом, да, — перебивает Чонгук, ладонью в его сторону указав и пальцами щелкнув. — Если бы он не пропал, его поимка стала бы делом времени. Но, вероятно, его все же кто-то грохнул.

— Как ты на него вышел? — спрашивает Тэхен и, дыхание затаив, папку демонстрирует чужому взору, который мечется к нему сквозь отражение.

— Киен намекнул, где искать, — с ухмылкой говорит Чонгук.

Он вновь изучает на посеребренном стекле собственные глаза так пристально, будто ищет там ответы на все вопросы мироздания. Он перехватывает фильтр пальцами, максимально отводит руку и стряхивает пепел на пол.

И едва слышно бубнит:

— Шестая страница.

Тэхен переворачивает несколько листов максимально аккуратно, чтобы ничего не рассыпать — те никак не закреплены, они, похоже, копия, потому что оформлены так себе для оригинала. Либо в Тэгу тридцать лет назад ничего не знали об аккуратности.

На нужной странице перечислен скудный список полицейских, так или иначе задействованных в деле, и, пробежавшись по нему быстро, Тэхен вычленяет среди незнакомых имен то, что уже слышал.

— Твой отец… — взметнув голову, озвучивает он.

— Метил в насильственные уже тогда, поэтому дополнительно к основной службе патрульным мотался в бюро уголовных и помогал детективу, который это дело вел, — Чонгук кивает, выпуская очередную струйку дыма носом. — Мой дед был другом этого мужика, попросил содействия, отец хватался за любые поручения, стараясь и зарекомендовать себя для перевода, и набраться нужных навыков.

Он руку опять отстраняет, но в этот раз только для того, чтобы вдавить уголек рядом с другими окурками.

Тэхен их пересчитывает, опять цепляясь за реальное явление, как за прочный якорь, чтобы не нырнуть сразу в водоворот миллиона мыслей. И не захлебнуться в целом скопе новых гипотез.

— Но с Художником он пересекся на банальном патрулировании. Судьба — ироничная сука, конечно, — последнее Чонгук сопровождает смешком. Он вперед подается, отряхивает ладони о мотоциклетные брюки на бедрах и, обхватив пальцами подъемы ботинок, смотрит четко вперед. — Они с напарником нарвались на него, когда тот последнюю жертву душил. В тот раз он почему-то предпочел улицу.

Он хмурится на секунду, озвучивая опять что-то странное, всем канонам этого дела, на общественность вываленным, противореча. В изученном Тэхеном в полицейской академии каждая заметка о преступнике трубила о том, что Художник располагал специализированным помещением.

Которое — сюрприз, сюрприз — тоже обнаружить так не удалось.

— Хрен знает, что им двигало, — жмет плечами Чонгук в итоге. — Они его спугнули, напарник отца пытался Художника загнать, но тот прыгнул в тачку без номеров через квартал и все, — он присвистывает, чтобы после жест тут же озвучить: — Ищи-свищи.

— А жертва? — спрашивает Тэхен.

— Не дышала, когда отец к ней подошел, понадеявшись, что напарник справится сам. Он хорош в первой помощи, смог ее откачать и отправить в больницу. Потом детективы, криминалисты — все утверждали, что это Художник, — Чонгук хмыкает тихо. — Понятное дело, мало кто мог воспроизвести его художества, это так-то нихрена не просто.

Тут Тэхен абсолютно согласен — он видел фотографии трупов. Художник оставлял всегда специфичный сложный узор, совпадающий на каждой женщине до самой последней детали.

Но и если бы это не было так — рисовать ножом по мясу вообще так себе занятие, там усилия далеко не малые требуются.

— Главный детектив пустил в прессу фальшивый некролог, а женщину спрятали до лучших времен и тщательно охраняли, — продолжает Чонгук повествовать о чужой жизни. — Через месяц выяснилось, что она беременна; на первичном осмотре после изнасилования это, ясен хер, сразу не обнаружили. У нее был парень, так что медики не смогли сказать, чей ребенок — тогда еще ДНК-дактилоскопия не получила такого распространения, да и жертва не хотела знать. Она собиралась принять его как своего, забыв о преступнике.

— Родился альбинос.

— Ага, — Чонгук кивает, а после кривится как-то слишком уж брезгливо. И выдает сразу же поганую эмоцию объясняющее: — На фоне сходства внешности ребенка с насильником-отцом жертва поехала крышей и попыталась грохнуть его прямо в родовом отделении.

Тэхен шумно тянет носом воздух.

Он не то чтобы сочувствует Киену — еще не хватало такими эмоциями на ублюдков разоряться, пусть тогда отъявленный преступник и был всего лишь невинным младенцем, — но все же… мерзотное ощущение, оно, наверное, больше про пораженность тем, насколько человек может порой поступать бесчеловечно.

— Что там происходило, я точно не знаю, вся эта информация со слов моего отца. В итоге заварушка кончилась тем, что жертва подкинула ребенка прямо на крыльцо полицейского участка моего отца, а сама свалила в закат, — Чонгук левую ногу сгибает и, уронив на колено руку, опускает на сгиб локтя подбородок уставши. — Отец ее искал, но в родовом ему рассказали, что мамаша попыталась сына в раковине утопить, и он перестал.

— Почему твоему отцу?

— Решила, что он хороший человек? — риторически отвечает вопросом на вопрос Чонгук. — Он, считай, помогал ее охранять полгода, какой-никакой коннект у них сложился. Отец определил ребенка соцопеке, выдвинув обязательное условие: ребенок должен содержаться в другом городе на случай, если Художник вернется и каким-то образом прознает о потомстве. Те отправили Киена в киджанский детский дом, — он укладывается уже виском на предплечье, чтобы в глаза Тэхену посмотреть. — Сколько тебе известно про Киджан?

— Достаточно вещей, которые слышать я бы не хотел, — не скупится тот на честность. — Я знаю про дружбу Киена и Хосока, про директора и шайку безнаказанных детей. Про то, что Киен забил директора молотком.

— Вот как ты его вычислил, — удовлетворенно хмыкает Чонгук и веки утомленно опускает.

— Кукловод, Чонгук, — пробует несильно надавить Тэхен, не особо надеясь на успех.

— Не будешь юлить в том, что знаешь о первых куклах? — Чонгук один глаз приоткрывает, украшая губы издевательской усмешкой, и коротко говорит: — Я до последнего понятия не имел, почему Киен на мне зациклился, если ты об этом. Я его не узнал.

— Что ты помнишь из того времени? — произносит Тэхен на выдохе, все еще надеясь на пресловутое «вдруг».

Попытка добраться до прошлого Чонгука напоминает ему в сей момент забаву с «рулетками» и «револьверами» — такими вроде русские балуются, он точно не помнит. Вот только в его случае пусть и не смерть, но близкая кара грозит, если нужная камора окажется пустой.

— Все еще не относится к делу, Ким, — не заставляет его ждать Чонгук, отбривая без ужимок.

— Когда похищения вновь начались, ты сразу понял, что это Кукловод?

— Я понял, что это тот же чувак, про которого Киен обмолвился вскользь, только когда ты его нашел и вы обнародовали часть данных и снимки из кукольного домика, — шокирует внезапной откровенностью Чонгук. Надо же, и тут Тэхен оказался причастен. — Киен не рассказал мне почти ничего дельного прямо, да и вы про оставленных на местах похищений марионетках распространяться не спешили. Я не знал, что старик был все эти годы жив. Только благодаря твоему расследованию я сложил последние пазлы.

Тэхен задумчиво губу покусывает, замечая, как называет Чонгук мужчину, который погиб, и до полных сорока не дожив. «Старик» звучит малость неуместно, потому и слух так сильно режет.

— Что ты знаешь о судьбе Киена? — перестает он пытать счастья — пока — в интересующих его по-настоящему вопросах, сыпля теми, что по делу важны.

— Первый театр оказался на свободе, когда Кукловода посадили, — подтверждает старые догадки Тэхена Чонгук.

Он тоже, когда понял, что Киен из первого набора кукол, предположил, что тот смог убраться из плена примерно в период, когда преступника закрыли в клетке. И ему рвала нервы надежда на то, что тогда Двойка вкусил свежий воздух воли не в одиночку.

Возможность проверки гипотез, правда, до сегодняшнего дня казалась ему хуже, чем утопией.

— Киен свалил куда-то в деревню, ныкался, не зная, что произошло со стариком, боялся, что его снова найдут. Его там мужик-ветеринар приютил, научил со скальпелем обращаться, — рассказывает Чонгук то, что знает о жизни Киена. — До того, как Кукловод вышел из тюрьмы, он сидел тише воды, ниже травы. А потом услышал про новые похищения детей в Пусане по телику и бам, — он выпрямляется, резко руками всплескивает над головой, а после крутит пальцем у виска. — Триггеры сработали, Киен ушел на второй план, родился Двойка. Но ты ведь и так знаешь, что стало для него катализатором.

— А ритуал? — спрашивает Тэхен, игнорируя выпад в свою сторону, что встречное обвинение во лжи.

— Понятия не имею, — жмет плечами Чонгук. — Как и то, почему он в итоге оказался в Сеуле. Но ты же не в первый раз в подобной обстановке, верно?

Он обводит рукой помещение, отсылая, очевидно, к инсталляции из зеркал, и Тэхен вновь подозрительно щурится. Фотографий из «комнат внушения» обнародовано не было, потому что грозило слишком серьезной паникой среди общественности, так что маловероятно, что Чонгук мог видеть эти варианты извращенных «практик» Кукловода.

Похоже, во времена первых кукол преступник страдал чем-то похожим.

— Он вышел на тебя не только потому, что ты его дело расследовал, — делает вывод по всему уже сказанному Тэхен, а после, задумавшись, все же уточняет: — Ты не наврал про сроки?

— Нет. Он действительно просто услышал по телевизору фамилию человека, который сдал его в соцопеку, — отвечает Чонгук, головой покачав, и это похоже на правду. — А потом — знакомые черты на фотографии его сына, — он руку к лицу подносит и пальцем обводит свою мордашку. — Он начал интересоваться мной, подбираться ближе и…

Чонгук многозначительно замолкает, и Тэхен быстро догадывается:

— Он узнал про Хосока.

— Бинго! — восторженно вскрикивает Чонгук, руками всплескивая и после в улыбке широкой расплываясь, но в этом нихрена из радости, он сейчас кошмар как настоящего умалишенного напоминает. — Три из трех. Он не мог на мне не зациклиться, — напускное веселье с его лица моментально сползает. Он вновь из шлема пачку достает, бубня: — Говорю же, Судьба — сука ироничная.

Он зубами вытягивает сигарету, проверяет и, убедившись, что та последняя, и языком недовольно цокнув, сжимает потертый картон. Резко отбрасывает его влево — комок падает за круг с тихим шорохом — и, ухватившись за край, Чонгук двигает к себе шлем. Смотрит в него и, хмыкнув, достает зажигалку.

Щелк.

Чирк.

Щелк.

Зажигалка улетает в шлем под аккомпанемент тихого тления табака.

— Что было потом? — нарушает Тэхен ненадолго воцарившееся молчание.

— А потом Киен начал под меня копать, выбрав самый информативный способ.

Чонгук снова затихает. Курит, пялясь на собственное отражение, и с каждой секундой его лицо все сильнее мрачнеет. Так не выглядит детектив, облажавшийся в расследовании.

Так выглядит морально разбитый в крошку человек.

— Нет… — догадывается Тэхен. Он тоже хмурится, пытаясь осмыслить новый факт, но тот в голове у него просто не укладывается. Никак. — Ты поэтому его так защищаешь?

Чонгук втягивает шумно воздух сквозь зубы и давится дымом. Ему требуется с полминуты прокашляться, и, вытерев слезы тыльной стороной ладони, он тушит недокуренную сигарету, похоже получив нормальный такой передоз никотина за последний час.

Тэхена от мимолетной мысли о чужих ощущениях мутить начинает.

— Если это всплывет, в Корее жизни Хосоку не будет, — Чонгук горбится, прячет ладони в карманы защитной куртки. — Детский дом — одно, о таком посудачат да замолчат, люди просто забудут. То, что Хосок, пусть и не зная об этом, помогал преступнику загнать меня в ловушку, — совершенно другое.

То, что Хосока и посадить могут на лет пять минимум, если информация появится в деле официально, тем более учитывая пристальное внимание общественности после того, как вшивая газетка искупала все бюро в грязи, повисает между ними неозвученным.

Чонгук как-то резко становится жалко маленьким — совсем не таким, каким выглядит, уверенно расправив плечи. В нем от уверенности вообще ничего не остается.

От чужого вида у Тэхена проскальзывает по-настоящему варварское предположение, от которого он глаза резко распахивает. Он голову набок склоняет, изучая ссутулившийся силуэт, и дикость не кажется такой уж дикостью.

Приятным, правда, тоже не становится.

— Что их связывало? — осторожно спрашивает Тэхен, обходными путями интересуясь, потому что прямо… он просто не может.

— Все? — отвечает вопросом на вопрос Чонгук и плечами опять жмет, но это почти незаметно, если не приглядываться.

— Все — это…

— Они вернулись к тем же отношениям, что были в Киджане, — грубее говорит Чонгук.

И в воздухе витает то, что лучше не допытываться, но Тэхен должен убедиться:

— К каким?

— Догадайся, какие отношения могли связывать двух мальчишек, которые практически с рождения знали, что такое секс, и использовали его платой за какое-никакое благополучие, — цедит Чонгук.

Он резко поворачивается, одаривая Тэхена таким тяжелым взглядом, что его многотонный вес выдержал бы кто-то могущества Атланта, а никак не обычный маленький человек. Ким ежится и может вновь вдохнуть только тогда, когда от него отворачиваются.

Он делает то же самое, полностью опираясь спиной на холодную колонну. Тэхен глаза прикрывает, сжимая пальцы обеих ладоней на папке, отчего по тонкому картону изломы разбегаются. Он не хочет думать, но все равно думает опять о том, насколько по-скотски вел себя всего лишь сутки назад с вот этим человеком, что да, скрывал важные вещи по расследованию, но, вероятно, делал это не только ради защиты другого.

Смог бы сам Тэхен вывалить все это, зная, что придется признаться в настолько болезненных обстоятельствах собственного существования?

Он сомневается. Ему технически никогда не изменяли — сложно считать изменой хоть что-то в отношениях типа «постольку-поскольку», — но не зря все трубят о том, что это едва ли не самое худшее, что может случиться с теми, кто любит. А тут еще и речь о преступнике.

Адская смесь.