Глава 14.2 (1/2)

Тэхен пьян.

Он понимает это прекрасно, когда щурится от прожигающего радужку ярко-алого прожектора и глотает убогий виски. Он ставит бокал на стол со стуком и озирается, стараясь поплывшим взглядом обнаружить в толпе Миджу, которая целую вечность назад свалила к бару, решив не дожидаться снующих туда-сюда в мыле официантов. Ему, конечно же, не удается, потому что в «Адской гончей» народу сегодня просто завались. Тут не то что яблоку негде упасть, тут и мелкая крупа едва просочится между сливающимися в адском танце — идеально названию подходит — телами совсем юной молодежи.

Серьезно, навскидку средний возраст знатно налакавшихся посетителей заведения — лет двадцать. Тэхен не уверен, что хотя бы половина изо всех — совершеннолетние.

И, наверное, он не обратил бы внимания на сей печальный факт и не стал бы негодовать по поводу и без, не будь в его крови алкоголя больше, чем за весь прошедший год вместе взятый. Но он отвлекается всеми возможными способами: пьет, озирается, негодует. В выходной в обществе женщины, с которой чаще всего, пересекаясь лично, он накидывается до состояния «в моей голове почти тихо», не то чтобы огромный выбор других занятий.

Тэхена устраивает.

Он осматривается уже без привязки к поиску женщины, изучая антураж клуба Хосока внимательнее. Следует признать, заведение оказалось более стильным, чем Тэхен ожидал изначально, опираясь на опыт впечатлений от подобных мест — все же расположение в самом убогом квартале города да ориентир на молодое поколение накладывают определенные стереотипы. Но те проявили себя только в «детских» ценах и соответствующем уровне услуг — тут не облизывают клиента с ног да головы, а кормят и поят тем, что доступно среднестатистическому карману непоступивших в престижные университеты и вынужденных выживать на рабочих профессиях.

Однако в остальном придирчивому Тэхену зацепиться особо не за что: интерьер не такой уж вульгарный, если забить на любовь хозяина к красному освещению; расположение сцены, бара, танцпола и столиков для более спокойного отдыха очень гармонично — зоны не схлестываются друг с другом. Он уверен, что, не попади они с Миджу случайно на андеграундную тусовку, громкие биты вообще не причиняли бы в их углу никакого дискомфорта. Если бы, например, сегодня проводился вечер стриптиза или что-то подобное, что популярно в злачных местах вроде клуба «Адская гончая», они ощущали бы себя изолированными от похотливой толпы. Чистота и вкус в выборе мебели тоже подкупают: не создается впечатления, что основной контингент — отбросы общества.

Единственное, что смущает, — то, как свободно между посетителями снуют дилеры, толкающие молодежи какую-то легкую и не самую чистую наркоту. Тэхен не искал их целенаправленно, но все же опыт на то и опыт, чтобы работать бессознательно — совершенно случайно он заметил, как скрученные банкноты крупного номинала украдкой обменивались на таблетки в маленьких прозрачных пакетиках. А после, посетив туалет, он уверился в подозрениях — налет белой пыли на черной глянцевой сантехнике лучше любых улик.

Интересно, тут тоже Чонгук грязь прикрывает?

Тэхен тихо хмыкает и осушает бокал жадным глотком. Вряд ли. Почему-то нет сомнений, что старший инспектор Чон разграничивает между собой добровольную проституцию, не несущую в себе особого физического вреда для девочек, и наркоманию, чей итог, если не взяться вовремя за ум, всегда одинаковый. И дело не в морали, Ким все еще не считает напарника откровенно хорошим человеком.

Но предполагает, что Чонгук не захотел бы марать о подобное руки.

Тэхен вновь хватает стакан и, обнаружив, что в нем пусто, голову опускает, рассматривает разводы на темном деревянном столе. Он выдыхает сквозь зубы, мысленно прося Миджу поторопиться. Ведь стоит шуму опьянения немного стихнуть в ушах, и до слуха добирается хруст поломанных костей.

Он избегает лютой пытки в течение последних суток любыми возможными способами.

Убравшись из дома отца — Тэхен теперь и мысленно не готов признавать особняк общим — и оказавшись в квартире, раскинувшейся на весь последний этаж высотки в самом центре Пусана, он тут же нашел в закромах первую попавшуюся алкогольную дрянь и, пристально осматривая чисто убранное помещение, жадно приложился к горлышку. Скатился вниз по лестнице благоразумия, прекрасно осознавая, что глушить панику градусом — плохой выход.

Он успел опустошить половину бутылки, пока обходил оформленные лучшими дизайнерами комнаты, которых в его квартире для единственного человека не просто много — там легко смогла бы комфортно жить целая семья и при желании не пересекаться чаще раза в день за завтраком. Тэхен всегда любил свое — личное, отведенное только ему — пристанище, однако вчера и оно давило на плечи мертвой тишиной, оглушало притаившимися по углам монстрами, что упорно нашептывали, подвывая хмелю в мыслях, о поганом ледяном одиночестве.

Честное слово, он в те минуты обрадовался бы даже пыли, которой клочки маленькие должны бы накопиться за почти полгода редкого присутствия, но нанятая клининговая компания работает так усердно, что и при желании не прикопаться.

Тэхен не помнит, как отрубился в кресле у панорамного окна, где долго сидел, следя за огнями оживленного даже ночью города. Его просто свалили усталость после тяжелой недели, эмоциональная встряска, соразмерно которой он ничего не испытывал очень давно, и алкогольный передоз вкупе со всем этим. А затем на огонек наведался долгий — бесконечный, как показалось, — кошмар, чей финал вышел намного паршивее случившегося в реальности.

Утренний кофе стал вот вообще не подходящим средством прийти в себя после резкого пробуждения в холодном поту и застывшего перед глазами мертвого лица Квана.

Его до такой степени пробрал жестокий перфоманс в исполнении Инсона, что страшно становится. Еще никогда общество отца и его скверные поступки не сказывались настолько ярко — так, что мысль заявить в подходящие органы и выдать то, за что папаше присудят пожизненных эдак семь-восемь, не чувствуется Тэхеном инородной.

Стоит ли говорить, что Миджу была в шоке, когда он к ней заявился, едва стрелка часов добралась до восьми утра — не предупредив, что находится в родном для обоих городе, он чуть не вынес дверь и с порога ослепил лихорадочным блеском зрачков. Женщина тут же запретила ему и на шаг приближаться к бару на своей кухне, где можно разгуляться похлеще, чем в лучших заведениях города.

Она силком влила в него пару кружек кофе, быстро поняв, что Тэхену до адекватного состояния чуть дальше, чем безмозглым муравьям до технического прорыва и какой-нибудь Альфа Центавры. Еще и маску на него уходовую нацепила с абсолютно идиотским названием «Пять минут до совершенства» и таким же дебильным принтом — балетом диснеевских принцесс. Передышку от опеки, правда, Миджу дала на пару секунд перед этим, с ухмылкой заявив, что с «похмельным пугалом» никуда не поедет, с чем пришлось смириться, потому что его «подруга» та еще упрямая сволочь, слово всегда держит.

Тэхен уже говорил, как «обожает» эту женщину?

В глубине души он благодарен за те двадцать минут, что пролежал прямо на полу, пялясь в потолок, выслушивая стенания Миджу и морщась от липкой ткани на лице. Пустая болтовня тоже неплохо хруст поломанных костей заглушает, оказывается. Но вслух он ей, конечно, в этом не признается — слишком не в их стиле.

Миджу подумает, что он окончательно свихнулся или снова к наркоте вернулся, а коротать остаток выходных где-нибудь в частной клинике под отрезвляющей капельницей, куда она его точно затащит, на слово не поверив, совсем не хочется. В таких заведениях всегда тихо точь-в-точь, как на кладбище, и вой отчаявшегося внутреннего голоса эхом от стен отскакивает.

— Простите, мальчики, — улавливает Тэхен мягкий перелив тона Миджу, что лишь чудом удается различить в гуле толпы и под гнетом громкой тяжелой музыки, и, тут же взметнув голову, находит взглядом тонкий силуэт подруги, отбивающейся словесно от двух молодых парней, улыбками сальными скалящихся. — Мой муж групповушку не оценит.

Ровно с последней репликой она-таки достигает занимаемого ими столика, и Тэхен холодно смотрит на смельчаков, решивших докопаться до с виду безобидной посетительницы. Парни, видно еще не успевшие набраться до желания рукоприкладства ради пары симпатичных женских ног, сразу же отваливают.

Между прочим, правильно делают. Тэхен ввязываться в потасовку не стал бы, следующим методом использовав вербальное убеждение, но, вполне возможно, стала бы Миджу. Она вот много просящих фраз использовать не любит — ее конек прячется в сжатом правом кулаке. Женщина очень хрупкая, костлявая, чрезвычайно высокая, буквально натуральное олицетворение оскорбления «вешалка», но все равно втащить может неслабо, особенно если ее выбесить до состояния «злая, как стая гиен».

Тэхен по себе знает, как-то она нос ему разбивала. За двадцать лет знакомства — трижды. Радует, что все разы пришлись на школьные годы, потому что дурости в ее голове, кажется, с тех пор значительно прибавилось. Ему не очень хочется проверять на собственной шкуре, как Миджу апгрейднула удар правой, ведь он так и не апгрейднул то, из-за чего никогда не мог ей достойно ответить — он не поднимет руку на женщину. Ну если только та на него что-то весомее совсем уж не хрупких кулачков направит — лезвие там или пистолет.

И то не факт, ибо сталкиваться с таким и анализировать свою реакцию ему пока не приходилось.

— Ты как тот самый василиск, — с улыбкой, обнажающей отбеленные зубы, сомнительно хвалит каменную мину Тэхена Миджу, опускаясь на удобный диванчик напротив него. — Смотри, что достала.

Она довольно демонстрирует ему бутылку более-менее нормального виски, что очень удивительно, потому что, когда они только пришли, изучили барную карту до каждой буквы, но не обнаружили там чего-то хоть сколько-нибудь привычного. Поэтому до сей секунды радовали себя лишь бокалами местного пойла на пробу — то оказалось паршивым, естественно.

Впрочем, Тэхен не ожидал многого — знал, куда шел.

— Расценки этой суки просто дикие, — шипит Миджу гадюкой.

Она двигает бутылку к Тэхену, перед собой ставит какой-то сладкий коктейль, переливающийся всеми цветами радуги, и смотрит в сторону сцены, где чуть ниже — за мраморной барной стойкой за главную совсем молодая девчонка. По виду ей лет восемнадцать, она кажется совсем бесполезной, ведь с клиентами практически не общается, однако крупные парни, выглядящие на ее фоне гораздо презентабельнее, дергаются каждый раз, когда она прикрикивает, что сдает иерархию с потрохами.

— Сколько отдала? — спрашивает Тэхен, беря бутылку.

Он придирчиво изучает светящиеся золотыми печатями надписи и брови вскидывает — пойло явно вытащено из-под полы, потому что на пару порядков лучше всего, что в барной карте перечислено.

— Три сотни кусков, — бурчит Миджу, озвучивая и правда конскую цену, превышающую магазинную минимум раза в два. — Но это того стоит, если ты перестанешь быть таким кислым.

Обхватив губами закрученную спиралью трубочку, она втягивает щеки. Морщится, фырчит, головой мотая, отчего ее короткие волосы, едва до скул достающие, треплются вместе с длинными цепочными сережками, на концах которых мотаются декоративные лезвия. Увидь кто из привычного для них общества прикид Миджу и ее неподобающее поведение, недостойное дочери известного и в узких, и в широких кругах бизнесмена, презрительно губы поджали бы.

Впрочем, для женщины такое отношение не стало бы новостью, она вписывается в высший свет примерно как Тэхен, только если тот стремится среди снобов с набитыми карманами отмалчиваться и окидывает всех арктическим холодом во взгляде, то эта, напротив, топит всех в саркастичной жизнерадостности и демонстративном вызове, идущем вразрез с каноничным поведением элиты.

Кого-то Миджу остро напоминает.

Тэхен делает вид, что возникшую мысль не заметил — он все еще потрясно справляется с отрицанием странного, тем более когда немного пьян. Еще лучше — когда пьян много.

— Я кислый, потому что не горю желанием отбивать тебя от местного контингента, — парирует Тэхен, отвинчивая крышку. — Сегодня не Хэллоуин, могла бы одеться и поприличнее. Представляла, куда идем.

Наполняя бокал на два пальца, он подбородком в сторону танцпола ведет, где скрылись первые, кто до Миджу сегодня докопался, и, учитывая ее внешний вид, они явно не станут последними. Пусть ноги свои длинные она упаковала в широкие дизайнерские брюки, все же тонкий узкий топ, прячущий лишь непропорционально большую для тонкого стана грудь, и броский макияж, подчеркивающий огромные глаза и непривычные для кореянки острые черты — не лучшее решение, когда собираешься в место, где тусуется не обремененная социальной ответственностью маргинальная молодежь.

А Миджу точно успела ознакомиться с атмосферой. Тэхен видел, как она интернет шерстила, фотографии изучая названного им клуба, пока сам валялся на полу и делал вид, что ледяная маска на опухшем с похмелья лице не ощущается так, что хочется скулить от облегчения.

— Сама отобьюсь, — беззаботно отмахивается женщина. — И тебе тоже врежу, Тэ. Хватит грубить, я поняла, что ты сегодня дерьмо-собеседник, но границы тоже знай.

Тэхен глаза закатывает, замечая, как та изящными длинными пальцами — по-настоящему паучьими, легкими симптомами арахнодактилии она даже ему фору даст — проводит по каллиграфичной татуировке под болезненно выпирающей ключицей, где выбито попсовое «Лови момент» на английском. Но все же он слабо улыбается и выдыхает смиренное «Прости», ведь Миджу вообще никак не виновата в том, что ему необходимо хоть куда-то расплескивать поганое настроение.

Иначе еще пара бокалов и он с удовольствием не просто согласится подругу у кого-нибудь отбить, но и предварительно сам ее сдаст первому попавшемуся, чтобы повод создать.

— Не хочешь рассказать, что случилось? — сменив тон на серьезный, интересуется Миджу, опершись на локти и перегнувшись к Тэхену ближе через стол, чтобы появилась возможность говорить тише — басы вокруг все еще долбят на максимум.

Вопрос в ступор вгоняет, ведь подобные она не задавала ему года уже эдак два, нарвавшись в последний раз на крайне неприятную тираду о том, что вечно сует острый длинноватый нос туда, где ей никто не рад. Видимо, Тэхен сегодня выглядит слишком уж помято, раз она решила печальный опыт проигнорировать.

— Ничего, — выходит робко, полувопросительно, и он старается стереть впечатление, прикладываясь к стакану — по-настоящему уверенно.

Лишь на секунду мелькает желание болтнуть лишнего. То быстро испаряется, стоит представить могилку, в которую Миджу с радостью прикопает Инсон — возможно, вполне себе собственноручно, — если Тэхен все же удосужится не по делу открыть рот.

Она — единственная, на чьих похоронах он оказаться не хочет чертовски.

— Не пизди, — парирует Миджу грубовато.

Остро хочется поморщиться, ведь нецензурщина ее щедро намазанным розовым блеском губам вообще не идет. Но плевать женщина хотела на то, насколько она вписывается в созданный собой же образ.

Она щурится; густые ресницы, покрытые толстым слоем черной туши, отбрасывают длинные тени под нижними веками.

— Ты не просто пьешь, ты напиваешься, — Миджу кивком указывает на бокал, который Тэхен глотком опустошил наполовину. — В последний раз ты пил не ради удовольствия, а чтобы надраться, лет пятнадцать назад, когда тебя ломало. За старое взялся?

Тэхен головой качает, в этот раз не брыкаясь на чужую заботу, пусть и высказанную в жесткой форме — не только потому, что становится тише, но и потому, что под капельницу все еще не рвется, а с Миджу станется его туда затащить, если подозрения подтвердятся.

Ее нельзя винить. Они знакомы очень давно, да и травку когда-то покуривали вместе, так что она прекрасно представляет некоторые черные пятна его биографии, даже если он прямо никогда не говорил. Миджу оказалась гораздо умнее и в шестнадцать закончила со всем, чем и увлечься-то особо не успела, в то время как он сам в том возрасте, напротив, перешел от легких увеселительных растений к веществам похуже. А после того, как решил завязать, уже пусть и не сидя, но стабильно практикуя тяжелые вещи, он и правда чрезмерно увлекся алкоголем — любыми методами ловил сподручный кайф, заменяя то, по чему «страдало» тело.

С силой воли он тогда, к сожалению, общался на твердое «вы», сближаясь крайне неторопливо. Но — а это уже к счастью — те времена давно прошли. И пусть Тэхен задумывается о том, что тишина — тесная спутница наркотиков, идущая с ними рука об руку и чуть ли не в десна долбящаяся, он никогда себя больше в этот ад не затащит.

Сейчас у него гораздо меньше причин прятаться в искрящем всеми цветами радуги приходе, чем много лет назад. Да и мозгов побольше. Вроде.

— Просто сложная неделя, — Тэхен жмет плечами, озвучивая полуправду.

Неделя, как же. Двадцать лет.

Миджу недоверчиво губы пухлые поджимает, и Тэхен, тяжело вздохнув, вытягивает руки по столу. Под пристальным, колющим кожу наблюдением он поднимает закатанные до середины предплечий рукава белой рубашки выше — до самых локтей — и показывает чистейшие вены, даже не думающие прятаться, до отказа накаченные горячей, пропитанной алкоголем кровью.

Женщина удовлетворенно хмыкает, позволяя вернуть ткань на место.

— Ебать, — тянет Миджу совсем уж грубо. Она медленно оборачивается к сцене, широко веки распахнув. — Вот это голосяра.

И только тогда слух улавливает творящееся в клубе. Тэхен никогда тяжелой музыкой не интересовался, поэтому и не вникал особо в происходящее сегодня тематическое мракобесие, но сейчас он концентрируется и различает: рифы гитар, удары барабанщика по бочке и голосяра. Который действительно что надо. Мягко сказано.

Когда он прослеживает взгляд подруги, его брови к переносице съезжаются, потому что образ молодого тощего мальчишки никак не вяжется с басом, подходящим больше мужику лет под сорок, скуривающему в день пачек по пять крепких сигарет.

Парень немного за двадцать, перебирающий струны бас-гитары, в настолько драных джинсах, что тощие ноги сквозь дыры проглядывают почти полностью; на нем куча татуировок — руки, шея, бедра, насколько улавливает взор; глаза подведены черным так густо, что это даже с их столика видно; белые волосы зачесаны каким-то взрывом на фабрике стиля. И все равно, несмотря на агрессивный образ, парень слишком мил для бегущего мурашками по коже низкого и хриплого тембра, что выдает в микрофон что-то о вере в собственные силы и ограниченности общества.

— Кажется, я трусы потеряла, — бормочет Миджу.

Тэхен улавливает ее восхищенные причитания лишь на периферии, зависнув на белых волосах музыканта. Голос впечатляет и его, но гораздо больше внимания привлекает именно неестественно чистый цвет — его сразу же закидывает в мысли о расследовании.

Даже барахтаясь в неге опьянения, Тэхен никогда до конца не забывает о важном. Вот и сейчас его отвлекают думы о том, что выдающаяся внешность Двойки никак не облегчает задачу, пока нет ни единого подозреваемого. Мода айдолов на радужные вспышки, стекающие яркими красками по прядям, привела их страну к всеобщему косметическому буму. Еще буквально лет десять назад можно было бросить ориентировку на Киена и найти его за пару недель, сейчас же блондинов, как и тех, кто, не снимая, линзы носят светлые, каждый двадцатый молодой кореец. Тем более в столице, где отход от консервативных рамок старшего поколения заметен отчетливо.

В мутных размышлениях Тэхен не улавливает ни того, как музыканты отыгрывают несколько песен, ни продолжающую что-то говорить Миджу, ни тем более речи основного вокалиста группы на сцене, который легко общается с аудиторией. Ким отмечает только то, что голос лидера коллектива на порядок проще его «коллеги по цеху».

А вот то, что следом звучит говор уже того самого «коллеги», вынуждает вернуться в реальность:

— Только попробуй сделать то, что я думаю, — басит блондин в микрофон, указывая ладонью с зажатым между пальцами медиатором в сторону барной стойки, где, в отличие от других зон клуба, освещение лишь немногим тусклее, чем на сцене.

Взгляд мечется в предложенным направлении инстинктивно, но, стоит скользнуть по фигурам у бара, замирает, становясь осознанным — там много людей, но выделить того, на кого басист под смех притихшей публики обратил всеобщее внимание, удается сразу же. И пусть Тэхен пришел в клуб именно ради этого момента — за алкогольным кумаром он успел об этом подзабыть, но сейчас вспоминает предельно четко, — все равно секунда, когда он видит Чонгука, обрушивается на плечи тяжелой неожиданностью.

Причин для этого много, одной из которых становится то, что Тэхен уже не в кондиции, чтобы воплощать в жизнь придуманный план. Следующей — то, как поганое настроение будто бы немного развеивается, падая ниц перед растущим предвкушением. Не самой последней выступает и то, что обычно одетый в пятьдесят оттенков черного Чонгук сегодня на себя не похож — светлые джинсы и свободная белая рубашка делают его не таким приземленным, скорее совершенно незнакомым.

Очень хочется глаза потереть, дабы от иллюзии избавиться.

А вот то, как феерично к мужчине привлекли внимание; его широкая улыбка, пока смотрит на говорящего басиста через экран мобильника, очевидно снимая происходящее на сцене на видео; перегнувшаяся к нему через барную стойку и хихикающая на ухо девчонка, которую Миджу совсем недавно нарекла «сукой», — все это ощущается, напротив, естественным порядком вещей. Чонгук и толпа вокруг него, где каждый его если не знает лично, то хотя бы замечает — совсем не удивительно.

Даже если это толпа в клубе его бывшего.

Тэхен не слышит, что выкрикивает Чонгук — чужой голос бесследно растворяется в гуле толпы. Он не следит за дальнейшим разговором, над которым смеются заинтересованная толпа и «хозяйка» бара, ухватившая Чона за татуированное предплечье. Игнорирует и какую-то перепалку на сцене между музыкантами, что явно попытка развлечь аудиторию и запомниться.

Он улавливает ясно только:

— Стой где стоишь, еще две песни, и я тебя прикончу, — тесно прижавшись губами к микрофону, кровожадно обещает тощий басист, не отрывая взгляда от Чонгука.

Хриплый тон и то, как парень растягивает гласные, звучат обещанием более приятных вещей — межстрочной клятвой удовольствия.

Тэхен щурится. Пальцы плотнее сжимают бокал, глотку снова обжигает крепким алкоголем, а в голове маячат те мысли, которые он хочет не замечать. Но что бы он там ни хотел, уверенность в близком знакомстве этих двоих растекается по венам не самым приятным огнем, разгорающимся, стоит вспомнить чужое «Акустика» в перечне плотских интересов.

Музыка вновь бьет агрессивными нотами по вибрирующему воздуху, а Тэхен ни на секунду не отвлекается от созерцания Чонгука, который, спрятав телефон и забив на сцену, переговаривается с девчонкой-барменом, мило ей улыбаясь. Та все еще касается его татуированной кожи, ласково поглаживая по границе закатанного до локтя рукава рубашки, и мужчина не делает ни единой попытки предотвратить вторжение в личное пространство. Он будто бы и не чувствует ничего, а рассказывает что-то, провоцируя девчонку на смешки, и периодически глотает прямо из бутылки, игнорируя стоящий рядом на стойке бокал.

Чонгук пьян. Это Тэхен понимает так же отчетливо, как и то, что пусть сейчас они оба так себе примеры самоконтроля, застать напарника в настолько уязвимом состоянии вряд ли удастся когда-либо еще.

Все складывается так, как он рассчитывал, и лучших обстоятельств нарочно не придумаешь.

Он перестает пить, решив, что ему нужно хоть немного прийти в себя, прежде чем пытаться выловить Чонгука один на один. Однако «благого» порыва хватает ровно до того момента, как группа на сцене сменяется, а спустя каких-то десять минут тощий блондин, собравший волосы в высокий хвост и успевший убрать гитару в повешенный за спину чехол, появляется рядом с барной стойкой. Парень моментально забирает себе все внимание Чона — абсолютно до каждой крохи. Девчонка-бармен возвращается к должностным обязанностям, лишь мимолетно обменявшись улыбками с басистом, представленным ей Чонгуком.

Тэхен обновляет виски в бокале, продолжая наблюдать за тем, как парень сначала вроде как что-то предъявляет Чону, потом смотрит в экран его телефона и пальцем проводит снизу вверх, листая. Затем блондин все же смеется, головой покачивая, снимает гитару, ставит ее рядом, опирая на высокий стул, прижимается спиной к барной стойке, а плечом — к Чонгуку. И начинает беззаботно и жизнерадостно что-то вещать, активно жестикулируя двумя руками.

Вместе они смотрятся гармонично. Как два пазла, выпавшие из общей коробки: одного роста, татуированные, близкие к неформальному стилю — пусть Чонгук сегодня и одет в «человеческое», обычно на нем шмотки, схожие с тем, что сейчас на парне. Они кажутся ровесниками, но Тэхен не сомневается, что разница между ними огромная, хоть и не может объяснить эту уверенность. Он тянет алкоголь мелкими глотками, стараясь не зацикливаться на мысли, что ощущает себя чертовым цепным псом, который едва-едва клацанье зубов сдерживает, когда кто-то тянет пальцы к его еще не обглоданной кости.

Потому что, очевидно, Чонгук никакая не кость. А сам Тэхен вроде как никогда не собирался его глодать. Он всего лишь бесится из-за того, что его напарник распаляется своим обществом на огромную толпу людей. Иногда наслаждается неуместным в их отношениях флиртом. Совсем недавно трахнул парня, который ему очень напомнил напарника. А сейчас его волнами цунами окатывает зарождающаяся в груди темная ярость оттого, что Чон позволяет кому-то себя беспрепятственно трогать, не шарахаясь, будто его током высоковольтным херачит — так, как было с Тэхеном.

Ничего необычного.

Да ведь?

Тэхен веки опускает на пару секунд и допивает остатки из бокала махом. Кажется, у него все же проблемы. Пора заканчивать с фальшивой доброжелательностью и тактичностью в сторону старшего инспектора, это заводит его вовсе не туда, куда нужно.

Скорее тянет в топь, где Тэхену вязнуть вообще не улыбается.

— Ого, — выдает все это время сохраняющая молчание Миджу, что вынуждает повернуться лицом к женщине, кажущейся сейчас охренеть какой удивленной. — Не думала, что ты умеешь так смотреть…

— Как? — Тэхен силком заставляет себя не скоситься снова.

— Обычно ты смотришь на всех как на пустое место, а на красивых мальчиков исключительно как на кусок мяса.

Миджу отворачивается, вынуждая и Тэхена опять уставиться на людей у барной стойки; те в этот момент хохочут вместе, будто не просто разговаривают, а на клоунском выступлении столик делят. Басист толкает смеющегося Чонгука плечом, тот чуть отшатывается, но сразу же выравнивается и, продолжая скалиться, выставляет левую ладонь. Ее крепко пожимают.

Миджу поворачивается к Тэхену ровно в тот момент, когда он нос морщит, что сдает предмет его наблюдения с потрохами. Женщина выдыхает восторженно:

— На них ты пялишься как на скрэббл.

— Как я смотрю на скрэббл? — Тэхен языком цокает от упоминания любимой игры Миджу, в которую в школьные годы стабильно проигрывал, потому что она тот еще задрот на книги, ее словарный запас просто запредельный.

— С благоговейным ужасом, конечно, — заключает та уверенно.

Она выдерживает паузу, отпивая коктейль из бокала; Тэхен, затаив дыхание, следит, как втягиваются ее щеки на каждом глотке. Становится совсем уж жутко, когда она отодвигает стакан, оба локтя ставит на стол и, расплывшись в дьявольской улыбке, хлопает чернявыми ресницами так невинно, что сразу ясно:

Сейчас рванет.

— Когда-нибудь ты нарвешься на несовершеннолетнего и тебя посадят за растление, — говорит не в тему Миджу. — Почему тебя уже как пять лет цепляют исключительно малолетки?

— Ему тридцать, — ляпает Тэхен и глаза закатывает, когда женщина хохотать начинает.

Алкоголь — находка для шпиона.

— Оу, — тянет Миджу воодушевленно. — Не думала, что ты вот так сразу признаешься.

Она опять сканирует взглядом стоящих у бара людей. Кажется, одной репликой Тэхен испортил весь оставшийся вечер, потому что упрямства его «подруге» не занимать.

Можно где-то достать штуковину людей в черном для стирания памяти? Он платит любые деньги.

— Кому из них? — заинтересованно спрашивает женщина спустя минуту молчания, которая для нее явно проходит весело в издевательствах над ближним, а вот Тэхен с удовольствием предпочел бы напряженные для него шестьдесят секунд не проживать.

— Отвали, Миджу, — он давит сталью в тоне, выдыхает каждое слово арктически холодным — настолько, что, проводя языком по нижней губе, удивляется отсутствию осевшего на слизистых инея.

— Темненький, да? — вообще его стараний не замечая, очень быстро угадывает Миджу.

Она вновь смотрит на Тэхена, и, когда он с непривычной для него неуверенностью едва заметно горбится, плечи приподнимая и шею втягивая, на лице женщины вновь танцует улыбка.

Понимает, что в точку.

— Так и знала, — она кивает пару раз, будто так слова весомее станут. — Я хотела поставить на блондинчика, голосяра у него трусысрывательный все же. Ему бы и я дала, — она подленько хихикает, зажмурившись. — Но темненький твой типаж.

— У меня нет типажа, — в тоне Тэхена искреннее возмущение проскальзывает.

Потому что какого черта вообще.

У него отродясь предпочтений внешности не было. Ему просто нравятся красивые люди, но, если вспомнить всех, с кем его когда-то связывала кровать, общего точно ничего не обнаружится.

Милые черты и хорошее тело — не типаж.

Миджу продолжает улыбаться так, будто на полставки в аду подрабатывает. Она вальяжно тянет к себе бутылку и бокал Тэхена, плещет на стеклянное дно жидкости буквально на пару глотков и залпом опрокидывает.

Условно спокойные минуты точно кончились. Миджу и крепкий алкоголь что бензин под адские котлы — врагу не пожелаешь.

— Откуда его знаешь? — спрашивает она и, вновь стенки стакана виски обдав, передает тот уже Тэхену — как предлог продолжить разговор, хоть немного приоткрыв завесу честности.

— Работаем вместе, — посчитав вопрос невинным, отвечает тот без экивоков.

Обжигая горло градусом, он позволяет полностью оформиться мысли о том, что дело не в вопросе. Он просто чертовски устал разговаривать только с собой. Настолько, что в последнее время часто делает это вслух, слишком усердно кося под шизофреника.

— Хочешь сказать, что вот он — полицейский? — не отвлекаясь взором от мимики Тэхена, Миджу кулак поднимает, большим пальцем в сторону стойки указывая. Когда в ответ ей молча кивают, она присвистывает. — Ничего себе, — бормочет тихо и, обхватив обручальное кольцо почившей десять лет назад матери, что на шее ее болтается, теребит то, по цепочке перекатывая. — Как давно он тебе нравится?

— Он мне не нравится, — грубее отвечает Тэхен, веря, что озвучивает абсолютную истину. Он же с собой уже по этому поводу договорился.

Лицо Миджу светлеет. Она выпрямляется, в спине прогибается, грудь искусственную на обзор всех желающих выставляя, и улыбка ее с дьявольской в такую невинную трансформируется, будто они только что не слюной в бокале Тэхена обменивались, а через таинство покаяния прошли.

Женщина вперед наклоняется, манит его к себе пальцем, и, заподозрив неладное, он все равно отражает ее позу, практически сталкиваясь с ней нос к носу.

— Дашь его телефончик? — заговорщицки спрашивает Миджу, бровь подкрашенную вскидывая; ее слова остро встают Тэхену поперек глотки. — Мне он симпатичен, ты не претендуешь, конфликта интересов нет… — она жмет плечами и смотрит так невинно-наивно, что аж глаза в неверии хочется потереть. — Хотя пойду так познакомлюсь, что это я? — щебечет и тут же подрывается, стол бедром задевая; бутылка и бокал опасно дребезжат стеклом о стекло.

Прежде чем успевает подумать, Тэхен хватает женщину за запястье, сжимая, кажется, слишком сильно, потому что Миджу морщится. Она пялится на него сверху вниз осуждающе, пока он вообще ее лица не видит — фантазия перетягивает фокус на себя.

Эти двое сойдутся идеально. Оба красивые до ужаса. Пусть и балаболы без понимания личных границ и нормального чувства юмора, однако в нужный момент становящиеся предельно серьезными. Адекватно разговаривающие словами через рот и точно умеющие сочувствовать ближнему, иногда сверх меры.

Почти как те же куски пазла, про которые он чуть ранее размышлял.

— Тэ, мне больно, — с нажимом говорит Миджу и руку на себя тянет.

Только тогда он ее отпускает и головой мотает, отгоняя отголоски дум об обглоданных костях, отчего-то приводящих к желанию перетереть зубы в крошку. И не собственные, а Чонгука — кулаком. Наверное, потому, что Миджу все еще женщина и ее трогать — против одного из нерушимых принципов Тэхена.

— Сядь, — цедит он, едва рот открывая, и глубоко вдыхает.

— Я подозревала, конечно, что тебе никогда и никто по-настоящему не нравился, но… ты же как подросток взрываешься, — насторожившись чужой реакцией, Миджу усаживается и складывает перед собой руки на манер примерной ученицы. — Не буянь, я пошутила. Я не учла, что для тебя это все в новинку и ты не умеешь реагировать соразмерно ситуации, — бормочет виновато и губу закусывает, языком пластмассовый привкус блеска розоватого слизывая. — Обидно, знаешь. Я в тебя год была влюблена, вот так же себя вела, а ты ничего не заметил. Сейчас у тебя крыша подтекает, а мне даже издеваться не хочется — жалко.

Тэхен глаза прикрывает и хмыкает тихо. Нашла что вспомнить. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как она решила сделать его своей первой любовью, а он, тогда предпочитающий таскать в койку любого, кто под руку попадется, реально внимания не обратил — узнал гораздо позже, когда она сама ему рассказала. И хорошо, что ничего не заметил, ведь в том возрасте, когда творил совсем уж лютую херню, обязательно воспользовался бы ситуацией и поставил на своей кровати еще одну зарубку в лице Миджу.

Только благодаря тому, что она пережила эти подростковые чувства, а он никогда не рассматривал ее в качестве постельного интереса, с самого дня знакомства немного опасаясь буйного характера, они все еще общаются. Пусть Тэхен и не может говорить о настоящей дружбе в их контексте, все же…

Никого ближе у него нет.

— Он не лучший для тебя вариант, — Тэхен и сам понимает, что озвучивает скверно тупое оправдание всплеску, который и себе объяснить до конца не может. — Да и ни для кого не лучший, — шлифует реплику еще и откровенной ложью.

Слова Хосока о Чонгуке и то, на что оба идут ради защиты друг друга — если все предположения Тэхена верны, — лучшее доказательство.

— Так ты обо мне заботишься… — вновь подначивает Миджу, но ее голос больше не звучит издевательски, она интонации смягчает, будто на одном из своих мастер-классов оказалась, где из зрителей сплошь дошкольники. — А на блондинчика смотришь волком, потому что за его комфорт тоже переживаешь?

Тэхен делает озвученное — смотрит на блондинчика — из соображений эксперимента. Потому что вовсе и не волком.

Он скользит взглядом по тонким рукам, которыми парень до сих пор машет — дирижер херов, — что-то рассказывая, пока Чонгук, судя по движениям, прячет сигарету за ухо. Тэхен прислушивается к себе и морщится от легких всполохов отвращения и сильных — раздражения, у чего причин ноль целых ноль десятых. Он этого тощего и патлатого знать не знает, видит впервые в жизни, повода для неприязни нет.

Тэхен голову к плечу склоняет и щурится. Изучает парня внимательнее.

Тот объективно красив. Если опираться на то, что трещит Миджу о типаже, то вообще не во вкусе Тэхена, но это не мешает делать выводы о чужой привлекательности. Как и навесить ярлык «уебок», когда басист склоняется к Чону, что-то, кажется, спрашивая, и их лица оказываются так близко друг к другу, что какой-нибудь журналист, запечатлевший момент с другого ракурса обзора, может разжиться громким заголовком, провоцирующим всех гомофобов среди читателей.

Кивнув, Чонгук протягивает парню бутылку, на что тот головой мотает и, выудив что-то из кармана, на пальце крутит — Тэхен делает вывод, что это ключи, хоть с его расстояния тех и не видно. Он следит за тем, как Чон какое-то время молчит, раздумывает, кажется, а потом, в улыбке расплываясь, опять кивает — на порядок энергичнее. Сжав ладони в кулаки и отставив большие пальцы, обеими за спину себе указывает. Блондин на это тычет ему в лицо часами на запястье, гитару хватает и собирается уже отойти, но Чонгук его останавливает. Он вручает парню бутылку и свою куртку, машет ладонью в направление выхода, на ухо что-то бросает и, отвернувшись, уходит в другую сторону — к коридору, где туалеты располагаются.

И вроде Тэхен немое кино посмотрел, а диалог все равно вполне очевиден. Вновь проскальзывают мысли о зубах и обглоданных костях.

Сколько можно, в самом деле?

Тэхен уползает из странных размышлений, бросая себе удочкой дилемму: воплощать в реальность план или отложить до момента трезвого просветления? Судя по всему, времени на решение у него критически мало.

Но определиться ему не позволяют:

— Иногда с тобой так сложно… — бормочет Миджу задумчиво.

— М? — издает он условно вопросительный звук, так резко переводя на нее тяжелый взгляд, что женщина чуть назад отклоняется, как если бы реально его вес почувствовала.

— Ты закрытый. Из тебя ничего невозможно вытянуть, — не удивляет Миджу, обиженно губы дуя.

— Тоже мне, главная новость десятилетия, — фыркает Тэхен.

Они всегда такими были: Миджу что-то балаболит круглосуточно, он рядом слушает и отмалчивается, крайне редко разоряясь на реплики длиннее одного предложения. Обычно его рот долго держался открытым, только если выпадала возможность грубо посоревноваться в лексическом запасе с какими-нибудь ублюдками — отличный способ прокачать навыки вербальной агрессии.

Даже в школе, где Тэхен еще старался поддерживать общение с большим количеством людей, чем сейчас, не он становился главным инициатором бесед, ибо ну… не его это — попусту слова расходовать. Пятнадцать лет назад по существу он мало что мог сказать, что потом не привело бы к могилкам, а сейчас… просто привык.

Так сильно привык, что порой кажется — общаться нормально он и вовсе разучился.

Поднимаясь из-за стола, Тэхен убеждает себя, что просто не хочет упускать подходящий шанс, а вовсе не сбегает от Миджу и ее неудобных вопросов. Или, что еще хуже, стремится хотя бы парой слов перекинуться с тем человеком, который вот-вот собирается скрыться из поля зрения.

С тем человеком, который, когда Тэхен пробирается через толпу и оказывается в мужском туалете, плещет на лицо водой — ледяной, судя по положению крана.

Перегрелся, блядь, пока дирижер перед ним партию Грига разыгрывал<span class="footnote" id="fn_38777988_0"></span>.

Чонгук выпрямляется ровно в тот момент, когда Тэхен подходит к мраморной столешнице, в которую несколько черных раковин впечатано. Ким опирается бедром рядом с Чоном, морщится от тусклости освещения — тоже, блин, красного — и, руки на груди скрестив, смотрит на напарника сквозь отражение. Ему тут же отвечает прямой темный взгляд — поплывший немного, но не кажущийся критически неадекватным; где-то на фоне кто-то менее стойкий бормочет в дальней кабинке, что отлично слышно, ведь музыка в помещение практически не добирается.

Чонгук и на толику не удивляется. В смысле вообще. Будто появление Тэхена рядом с ним — самое предсказуемое явление в мире. Но Чон вряд ли мог увидеть его, находясь у барной стойки, потому что столики располагаются в темной зоне.

Вывод напрашивается сам — его заметили, возможно, в тот же момент, как они с Миджу порог переступили.

Плохо.

— Привет. Следишь за мной? — интересуется Чонгук равнодушно, разрывая контакт глаза в глаза.

Он вбок смотрит и срывает бумажное полотенце. Промакивает влажное лицо под мерный звук сенсорного диспенсера, сжимает кулак и бросает измятый комок в стоящую рядом урну.

— У меня тот же вопрос, — отвечает Тэхен, уверенный, что сегодня тоже был объектом наблюдения, просто неизвестно, в какой момент.

— О как, — зачесывая назад пальцами намокшие темные пряди, выпавшие из пучка, «изумляется» Чонгук; на его ладонях снова перчатки, что Ким еще в баре заприметил. — «Адская гончая» — клуб моего близкого человека…

— Твоего бывшего, — перебивают его.

— И? Одно другому не мешает, — жмет плечами Чонгук. На его губах ухмылка мимолетная мелькает — насквозь пропитанная провокацией. — Забавно, что ты это знаешь. Хосок принадлежность клуба не афиширует.

Он разворачивается спиной к раковинам, усаживается на столешницу и начинает беззаботно ногами мотать — туда-сюда, сюда-туда. Медленно, лениво, так расслабленно, что Тэхен ладони в кулаки сжимает остервенело — сбить вальяжную спесь хочется неимоверно.

Сама невинность, блядь.

— Сегодня, если ты заметил, вечер андеграундного музла. Моя идея. Я люблю такую музыку, знаю почти всех выступающих музыкантов, весь вечер проводится только потому, что я это предложил. Я пришел насладиться моментом. Более того, я бываю здесь минимум дважды в неделю, — Чонгук вновь взглядом с собеседником схлестываясь — уже не через зеркало, а прямо и пристально. Рассматривает немного сверху вниз, между ними максимум с десяток сантиметров, и Тэхен ощущает жар чужого дыхания, когда он припечатывает: — Это моя стихия, Ким.

Обращение по фамилии режет по ушам — Чонгук редко опускается до подобного и обычно использует в связке со званием, чтобы подначить. Но вот так — развеивая лексикой любую напускную доброжелательность — еще никогда.

Чужой настрой напрягает.

Тэхен уже рот открывает, чтобы ответить, но слышит звук слива и, не произнеся и слова, замолкает. Они сохраняют зрительный контакт, пока пьяный в стельку парень выходит из дальней кабинки. Тот, завидев двух мужчин, бормочет что-то неразборчивое — будто рот набит до отказа, — пошатываясь, подходит к раковинам и открывает кран, находящийся ближе к двери. Он дергает, струя получается слишком сильной, и Тэхен ощущает удары капель о ткань на спине. Он морщится, но продолжает молчать и изучать мимику Чонгука — главный сейчас приоритет.

А тот лишь понимающе ухмыляется, на секунду ему за плечо посмотрев.

Они оба сохраняют тишину, нарушаемую только присутствием лишнего, но, когда парень с хлопком двери удаляется, вместе с ним испаряется и молчание.

— А вот что ты тут забыл, мистер «Меня тошнит от твоего убогого кофе»? — говорит Чонгук, и в том, как он выделяет интонациями последнее слово, слышится жирный намек. — Тебе больше подходят джаз и какой-нибудь вылизанный притон для высшего общества с красными дорожками, элитным эскортом и бокалом виски стоимостью с мою месячную зарплату, — одухотворенно с улыбкой произносит, рукой левой взмахивает. — Можешь опять упрекнуть меня стереотипным мышлением, конечно, но мы оба знаем, что ты не вписываешься как минимум потому, что наливают тут отвратительное дерьмо. Так зачем ты здесь?

Чонгук прав — не сложись обстоятельства, Тэхен в жизни бы не пересек порог «Адской гончей», а если бы это случайно все же произошло, он тут же бы свалил, едва бы взгляд коснулся меню.

Отдыхать нужно так, чтобы закрывать хотя бы часть потребностей. Здесь он исключительно напрягается.

— Хотя стой. Не отвечай, — Чонгук руку поднимает, обрывая любые возможные реплики. Тэхен, который пока и так не нашелся со словами, бровь вскидывает в немом вопросе, и его интерес сразу же удовлетворяют: — Какую бы цель ты ни преследовал, притаскивая задницу туда, куда ты совершенно не вписываешься, сегодня мне похуй, — отмахивается Чонгук и спрыгивает со столешницы. Поправляет ворот рубашки, волосы ерошит и улыбается во все зубы, но это ни разу не похоже на искренность. Да и на то, как он улыбается Киму обычно, — тоже. Сплошь пластмасса в эмоции чувствуется. — Донесешь свои соображения в понедельник.

Он успевает сделать пару шагов в сторону двери, прежде чем его тормозят тихие слова:

— Действительно рискнешь? — Тэхен не продолжает логичным «провоцировать, когда не ты в выигрышной позиции».

В уточнениях нет никакой необходимости — брошенные реплики уже указывают, что оба прекрасно понимают поднятую тему. Даже если сам диалог о преступнике вслух не ведется, он вовсю идет между строк.

— Да господи, блядь, — стонет Чонгук, задрав голову к потолку. Он глаза прикрывает, брови к переносице опускает, и в этом столько чрезмерной усталости, что кажется странным — будто лицо нацепили карикатурное на совсем не соответствующее тело. — Какого черта вам всем от меня сегодня что-то надо?

Тэхен опешивает. Серьезно так опешивает, впервые за время их знакомства получая в свою сторону настолько негативную реакцию, не приправленную игривым флиртом ниже пояса или хотя бы снисходительной иронией.

Еще больше в ступор впадает, когда Чонгук опять поворачивается, удостаивая его таким взглядом, от которого передергивает, — он смотрит утомленно, однако за изможденностью тлеют угли негодования. Грозятся вот-вот вспыхнуть адским пламенем.

Тэхен никогда не любил игры с огнем, но в сию секунду обе руки сунул бы в пламя.

— Я буду обсуждать что-то важное с тобой только в рабочее время, а сейчас, если мне память не изменяет… — Чонгук смотрит на свое запястье, будто там часы болтаются, но то девственно чисто; он вообще цацки лишние мало признает, разве что пирсинг, в кожу впечатанный, да перчатки никогда не снимает, но это так себе аксессуары. — Сейчас вечер субботы, у меня выходной, тебя такого тоже никто не лишал. Я планирую напиться в обществе того, кто хочет трахнуть меня, а не мой мозг. Так что, если у тебя в кармане нет бутылки вискаря, а ты не горишь желанием мне отсосать… — он дергает уголками губ и заканчивает без особого энтузиазма в интонировании, опять направляясь к выходу: — отвали.

— Не видел в твоем деле пометки о растлении малолетних, — говорит ему в спину Тэхен стащенную у Миджу формулировку, стараясь загасить воображение.