Глава 14.1 (1/2)

Чонгук вертит телефон, зажав его указательным и большим пальцами и придавая инерции стуками граней о колено, пока другой рукой удерживает собачье кольцо. Феникс — темно-рыжая хаски его родителей — утробно рычит, прикусывая игрушку, что звучит агрессивно немного, но это оскалившееся создание одно из добрейших в мире, поэтому развлекающий ее человек лишь сильнее ладонь на себя тянет.

— Пиздюк завтра мне подбородок прокусит, когда запах твой почует, — воркует Чонгук с Феникс, с улыбкой наблюдая, как трехлетняя бодрая девочка уши вострит, заслышав ласковый голос, и хвостом, по-лаячьи скрученным к спине, так активно мотает из стороны в сторону, что таз заносит; с позой припавшей к земле двадцати с лишним килограммовой туши это смотрится крайне комично. — Ну все, я устал.

Он отпускает кольцо, и собака тут же отлетает назад на пару шагов от крыльца, неловко валится на бок и начинает отфыркиваться, не прекращая вилять хвостом, который теперь усердно стучит об ухоженный газон во дворе частного дома четы Чон.

Чонгук смеется, наблюдая за животным, и прослеживает, как Феникс подпрыгивает, проверяет игрушку и, не обнаружив признаков жизни, уносится к ближайшему невысокому кустарнику. Она снова пытается выкопать несчастное растение, забыв о человеке напрочь и начав рыть пятую по счету яму только за последние двадцать минут — маленький гиперактивный электровеник.

— Ну и попадет же тебе, когда мама в окно посмотрит.

Чонгук тянет уголки губ вверх, представляя, как заохает госпожа Чон, стоит той увидеть старания ее любимицы. Псина, похоже, в прошлой жизни была кем-то вроде дизайнера, раз ей так сильно хочется на ухоженном участке вырыть с сотню «микробассейнов». Наверное, в своей крохотной собачьей голове считает, что люди-человеки ничего в красоте не понимают.

Чонгук взгляд опускает и в третий раз за последние пять минут читает пришедшее на телефон лаконичное сообщение от Марка:

«В десять. Адская гончая. Очень хочу тебя увидеть».

Он едва слышно чертыхается под нос и, отклонившись назад, упирается ладонью в ступень позади себя, что на одну выше той, на которой сидит. Он изучает плотные облака, нагоняющие тоску темной синевой к низу. Хотя, вероятно, виновато в поганых ощущениях вовсе не ожидание скорого дождя.

Десять.

Адская гончая.

Чонгук вздыхает тяжело.

Хватит бегать от разговора, верно?

Ему очень не хочется портить и так отвратный день еще больше, но откладывать выяснение деталей поступков близкого-заклятого уже дальше некуда — если протянет еще хотя бы пару дней, просто свихнется от разрывающих голову предположений.

Пора уже что-то решать с новыми гипотезами.

До встречи с Двойкой лицом к лицу Чонгук не задумывался о характере выбора жертв, однако стоило «свиданию» случиться, он отчетливо понял, что отношение преступника к нему никак не завязано на соперничестве. С самого начала, когда убийца только узнал о ведущем его дело детективе, возможно, так и было, но в момент контакта глаза в глаза — когда темно-карие смотрели в мятно-зеленые — преступник искал понимания и даже одобрения.

Это сквозило в каждой реплике до того, как татуированная ладонь сжала лезвие. После Двойка добивался понимания силой — испытай то, что испытал я, и тебе откроется правда.

Пока Чонгук жил в Окленде и восстанавливался, у него не было возможности подтвердить это предположение — его психотерапевт и просто потрясный мужик запретил ему вообще вспоминать о деле, пока его не отпустит и панические атаки, перемежающиеся время от времени импульсивной яростью, перестанут посещать почти каждый день и позволят слезть с сильных таблеток.

Однако теперь факт избирательности Двойки решен, и это приводит к логичному выводу: преступник знает Чонгука очень хорошо и испытывает что-то, схожее симпатии, только насквозь извращенное. И знает он «соперника» ни разу не на почве банального наблюдения, кто-то ему раскрыл те личные качества, которые не лежат на поверхности и известны лишь близким.

При встрече Двойка прекрасно представлял, с кем имеет дело.

После того, как Чонгук понял эту простую истину, все предыдущие гипотезы взорвались, разлетевшись фрагментами, перемешались и выстроились в новую картинку, что вынуждает неконтролируемо злиться и сцеплять зубы до нытья челюстей, лишь бы ничего из ряда вон не сделать.

Чонгук вздыхает тяжело и косится вниз — Феникс вновь забыла о кусте, вернулась и, улегшись на ступени у его ног, смотрит небесно-голубыми глазами с молчаливой мольбой. Он почесывает бурчащую под нос собаку за ухом и возвращает взор густеющим тучам.

После того, как близкий-заклятый поведал ему на больничной койке, какие отношения его связывали с Двойкой в прошлом и в единственную встречу уже в настоящем, Чонгук посчитал, что у преступника было два информатора: тот самый близкий-заклятый, против собственной воли позволивший преступнику заманить их обоих в ловушку на склад зеркальной фабрики, и тот, кто как-то связан с бюро и натравил убийцу на парня, из-за которого Чонгука подвели под внутреннее расследование.

Опираясь на временные границы, обозначенные пострадавшим вместе с ним человеком, он сделал вывод, что это разные люди. Но теперь он считает иначе. Он уверен, что озвученное тихо «Мы виделись всего один раз ровно год назад» — очень приуменьшенное заявление.

И смириться с этим слету не получается. Для Чонгука то, что его близкий-заклятый в глаза ему лгал десять лет, стало соразмерно неподъемной ноше, что говорить о том, чтобы попытаться усвоить новый факт: тот же человек, скорее всего, даже когда обещал, что в этот раз точно правду говорит, снова обманывал.

И снова прямо в глаза.

Гнилые размышления нарушают шумы за спиной — Чонгук слышит, как открывается и закрывается с тихим хлопком входная дверь, как его мать осторожно подходит, ступая так аккуратно, будто спугнуть боится. Феникс, завидев хозяйку, приподнимается и хвостом виляет энергично, но ее тут же шугают тихим шиком, и обидевшаяся псина уносится обратно рыть газон, на что странным образом женщина никак не реагирует.

Впрочем, помимо ребенка-собаки у нее тут еще один — тридцатилетний мужик, обиженно дующий губы подобно неуправляемому подростку в пубертате. Наверное, это вносит значимые коррективы в приоритеты.

Чон Сонэ — мать Чонгука — присаживается рядом с ним прямо на ступени и протягивает кружку. Ноздри щекочет ароматом свежесваренного какао, что неизбежно забрасывает в воспоминания о далеком детстве — уже тогда он терпеть не мог ничего сладкого, так что заботливая женщина нашла для него другой выход, полностью отказавшись от популярных приторных напитков в сторону натуральных.

Чонгук лишь вскользь смотрит на мать, принимая чашку. Он цепляется взглядом за убранные за уши черные волосы и большеватый нос, который в его собственных чертах скопирован точно по контуру. Он вновь благодарит природу за то, что унаследовал ее внешность практически целиком, проигнорировав разве что рост и комплекцию — женщина, что родила его тридцать лет назад, настолько миниатюрная, что ее страшно обнимать.

Чонгук выиграл в генетическую лотерею аж целых два раза.

Он замечает, что ее тонкие ручки подрагивают, и клянет себя на все лады за то, что заставляет мать мучиться, но исправить отношение у него просто не выходит — это выше его сил. Как специалист, неплохо разбирающийся в людях и их поведении в стрессовых ситуациях, он прекрасно понимает, почему родители поступили так, как поступили, однако как сын, раньше видевший в семье нерушимый образец для подражания, принять он чужие ошибки не может.

Даже если не уверен, что сам поступил бы иначе.

Наверное, было бы проще, если бы на его семье не висел дамокловым мечом ярлык «идеальная». Но увы, Чонгуку судьба подготовила иной расклад. Проигрывать со стрит-флешем на руках гораздо больнее, чем если бы ему на раздаче при рождении вручили пару вшивых двоек — тогда он бы не оказался настолько не готов.

— Как у тебя дела? — спрашивает Сонэ, пряча ладони от его взгляда — зажимает те между бедер, кутая в ткани свободной юбки.

В этом сквозит столько неловкости, что ругаться на себя Чонгуку хочется нещадно. Они очень долго не разговаривали нормально, хоть отдаленно так, как общались раньше — чаще всего их диалоги в последнее время заканчиваются на паре робких вопросов и таком же числе отстраненных, ни капли не честных ответов.

— Хорошо, — Чонгук и в этот раз не говорит и толики правды; Сонэ совсем не стоит знать, что те осколки сердца, которые он безуспешно пытается во что-то склеить уже как два года, вот-вот рассыпятся крошкой окончательно.

Женщина тихо хмыкает и голову опускает, чтобы уставиться на костлявые коленки, обнажившиеся задравшейся до середины бедра юбкой — Сонэ всегда знает, когда сын ей врет, но после того, как доверие между ними надломилось, опасается об этом напоминать.

Они сидят рядом друг с другом молча те несколько десятков минут, пока Чонгук опустошает кружку терпкого какао, которое «забыли» разбавить молоком, и неловкость между ними настолько густая, что ее можно коснуться ладонью и прочно увязнуть. Мысли мечутся, он несколько раз открывает рот, порываясь сказать матери хоть что-то приятное, но пересилить себя не удается, как бы ни хотелось.

Отношения между ними кажутся ему по-настоящему безнадежными.

— Я знаю, что обещал, но мне нужно уехать на пару часов, — сделав последний глоток и отставив кружку выше на крыльцо, все же выдавливает из себя Чонгук. Он косится на мать, безуспешно пытающуюся выглядеть непринужденной, и поясняет с максимальной мягкостью: — Хосок сегодня проводит в клубе новую вечерину по моему совету, я помочь обещал.

Он врет — такого уговора не было. Чонгук просто подбросил идею и ни за чем наблюдать не планировал, собирался поучаствовать лишь парой контактов из своей телефонной книжки, искренне ратуя за обстановку в «Адской гончей», которая ему, если забыть о всей творящейся внутри аморальной грязи, в целом импонирует. Как импонирует и то, что Хосоку заниматься этим заведением нравится почти так же, как когда-то нравилось резать людей на операционном столе, а Чонгук, пусть больше и не в отношениях с этим человеком, за его моральное состояние по-прежнему волнуется.

Не может не, хоть и очень хочется.

— Ох, — Сонэ напрягается. — Что вы такое придумали? — интересуется прохладно, потому что так бывает, когда всей душой болеешь за отношения сына и обожаешь выбранного им спутника, а потом разочаровываешься и мечтаешь обрушить праведный гнев на причину несчастий своего ребенка, однако настолько глубоко в личное тебя пускать перестают.

Она пальцами юбку теребит — переживает, что ее вновь нормальным ответом не удостоят.

— Андеграунд, — снисходит Чонгук до адекватного разговора — обсуждать с матерью что-то постороннее все же не так напряжно, как касающееся семьи. — У него там часто молодежь тусит, тем более по выходным, а у меня есть пара знакомых из местных неизвестных групп, вот мы и подумали дать им площадку и посмотреть, как зайдет.

— Это прекрасно, — Сонэ поворачивается к нему лицом, и, отразив ее движение, Чонгук видит блеск в ее темно-карих радужках; становится чуть теплее, но не то чтобы прямо заметно. — Так собираешься?

Она выразительно смеряет взглядом его силуэт, улыбаясь понимающе. На нем светлые джинсы с низкой посадкой и белая свободная рубашка, на пару пуговиц расстегнутая. Из его привычного стиля на нем разве что массивные ботинки и кожаная куртка, и все это вот вообще не его, но он всегда вспоминает об отличных от черного оттенках, когда в дом родителей выбирается дольше чем на один прием пищи. Выработанный за годы рефлекс, вызванный мольбами Сонэ не косить под гота хотя бы перед ней, никуда не делся, он старается не нагонять на женщину лишний раз депрессивные настроения внешним видом.

— Думаешь, не впишусь в тусовку? — иронично спрашивает он, вздергивая мягкий ворот рубашки поверх грубой кожи куртки.

— Думаю, тебе нет дела до того, впишешься ты или нет, — парирует Сонэ и продолжает со смешком: — Хотя твои кожаные штанишки смотрелись бы лучше.

— Мам, — несчастно стонет Чонгук, глаза закатив на упоминание того, что его года четыре назад Сокджин вынудил купить черт его знает зачем. — Не напоминай. Надо бы подкинуть это дизайнерское безобразие Джину под дверь, пусть сам носит.

— Тебе очень идет, — издевательски добивает Сонэ.

— В них только с мылом можно залезть. Эту неудобную тряпку нужно ритуально сжечь под сатанинские гимны.

— В твоем исполнении даже эта дрянь звучала бы музыкой, — кажется, женщина действует на чистой мышечной памяти, когда со смехом треплет его по распущенным волосам, что чуть влажные от подвешенного в воздухе предвкушения скорого дождя.

Чонгук тут же напрягается, как следом делает и Сонэ; ее взор насквозь пропитывается паникой — она явно опасается грубости за прикосновения, от которых ее сын в последнее время шарахается, как от огня.

Однако тот себя пересиливает и просто отодвигается немного.

— Мне пора, — неловко говорит Чонгук.

Он снова обманывает, ведь планировал вызвать такси лишь через полчаса, чтобы не нагрянуть раньше обозначенного Марком времени и не мучиться ожиданием там, где сегодня хорошо себя почувствовать ему точно не удастся.

— Хорошо, — кивает Сонэ и взгляд уязвленный отводит.

Чонгук задерживается лишь на пару секунд, стягивая волосы в пучок резинкой с запястья и силясь сказать что-то ободряющее, но вновь ничего в своем лексиконе нужного не находит.

Он поднимается, проверяет телефон и наличие хоть каких-то денег в кармане и медленно спускается со ступеней.

— Чони, — раздается за его спиной жалостливое, когда он касается подошвами газона.

Он застывает на месте и не шевелится, даже не дышит, лишь жмурится крепко, сдерживая грубые реплики — он отучил почти всех называть его так, однако с матерью никак не может решиться.

Женщина много чего заслуживает, но Чонгук все же щадит ее, в отличие от остальных, потому что этого она заслуживает тем паче.

— Я не буду больше извиняться, я уважаю твою позицию о прощении и принятии… — Сонэ заминается на пару секунд, а после продолжает немного увереннее: — Но я хочу, чтобы ты не забывал о том, что злостью и ненавистью ты не облегчаешь себе жизнь, а только бередишь раны. Тебе совсем не обязательно нас прощать, но нужно смириться. Уже ничего не изменишь. Ты накручиваешь себя зря.

Чонгук слышит несколько ее тяжелых выдохов и глубоких вдохов и смыкает веки крепче. Он глубже телефон в карман прячет, ладонью плотно обхватывая, ведь пусть звучит не совсем уж компрометирующая вещь, но все же то, что посторонним знать необязательно.

— Я не злюсь на тебя и тем более не ненавижу, — выдавливает он из себя, и слова выходят хриплыми, царапающими горло так, как если бы в него песка насыпали.

Вот сейчас он не врет ни на йоту — он в принципе людей ненавидеть не умеет, его подобному не научили. Гнилое и грязное чувство, клубящееся в его грудной клетке подобно черному густому туману, не имеет конкретного объекта. Она не направлена, размыта, но при этом всепоглощающа. И с одной стороны, это плюс, ведь Чонгук никогда не хотел выплескивать свою злость на кого-то отчаянно, но с другой — не находя выхода, это мерзкое ощущение поджирает его изнутри, периодами полыхает в несдержанности по отношению вообще ко всему вокруг, а в остальное время тихо тлеет в углах души, лишая крох секунд на отдых.

Однако Чонгук не дает себе даже задуматься ее побороть и изничтожить, потому что ненависть для него сейчас лучший двигатель вперед, другого у него в наличии нет и не предвидится. Яркая и насквозь негативная — она как самое потрясное топливо, не позволяющее остановиться посреди пустыни из пепла прошлой жизни и задуматься о том: «А что после?».

Потому что после — оно не имеет никакого значения. Как и до.

Есть только здесь и сейчас.

— И я, и отец понимаем, почему ты так себя ведешь, — очень мягко отвечает Сонэ, и, судя по тону, на ее ресницах влага собирается. — Ты только…

Она дыхание переводит и всхлипывает, и Чонгуку приходится приложить усилия, чтобы не броситься к ней с успокаивающими объятиями. Он бы сделал это вопреки вселенской обиде, но не чувствует в себе ресурса для чужих страданий.

Ему на свои-то с натяжкой хватает.

— Не вини во всем происходящем хотя бы себя, — заканчивает Сонэ назидание шепотом. — Ты уж точно ни в чем не виноват.

Чонгук несколько раз моргает, морщась оттого, как соль под веками жжется; лопатки после сказанных слов ошпаривает болезненным зудом так сильно, словно кожу стесывают наждачной бумагой. Он качает головой, безмолвно отвергая просьбу женщины, потому что это именно то, что контролировать ему пока не удается — совершенно иррациональное чувство ответственности за грехи других людей. Он сотни раз убеждал себя в том, что его произошедшее десятки лет назад вообще никак не касается, но… так вышло, что теперь оно касается его гораздо больше, чем кого-либо другого.

— Вернусь ночью и пьяным, — прерывает он разговор по душам чуть грубее, чем хочется. Но после оборачивается через плечо, приподнимает уголки губ и говорит гораздо мягче: — Блинчики на завтрак?

— Забыть положить в них сахар? — с робкой улыбкой, повторяющей изгиб его рта как под копирку, интересуется женщина и быстро стирает выступившие слезы с нижних век, чем рвет еще пару швов на заштопанном кое-как сердце. Чонгук кивает, сцепляя ладони в кулаки до боли онемевших суставов. — Хорошо, милый. Не пей много. В последнее время ты слишком увлекся алкоголем. И хватит ругаться с людьми на пустом месте, на твое лицо смотреть больно.

— До завтра, — прощается он, игнорируя заботливый выпад и недовольство матери незначительными ссадинами на его мордашке, и идет к выходу с участка.

Напоследок потрепав следующую за ним по пятам от самых ступеней Феникс по макушке, он прячется от взора матери, скрываясь за забором и забирая с собой часть разбитого сердца женщины, которой никогда не хотел причинять боль.

Но делает это с завидной регулярностью.

* * *Музыка грохочет так сильно, что тяжелые ноты доносятся даже сквозь каменную кладку вибрирующих стен клуба. Но несмотря на то, что сегодня в заведении вечер андеграундных басов и громкость выкручена звукарем на максимум, а комната обшита звукоизоляцией, из соседней все равно слышны приглушенные женские крики, которые по ритму мало отличаются от того, что поддерживает барабанщик на сцене первого этажа.

Чонгук морщится, когда затуманенный алкоголем разум выдвигает предположения о том, кто в стремительно ухудшающемся настроении виноват больше: мужик, слишком проникшийся ударами ноги музыканта по бочке и подстроивший под темп толчки бедер, или все же девчонка, настолько неестественная в симулировании — честное слово, визжит так, будто ее убивают.

На ум приходит все же то, что главная причина — то, что он в принципе обязан коротать субботний вечер в этом клоповнике.

Сделав очередной щедрый глоток из опустошенной наполовину бутылки виски, Чонгук пристально смотрит на виновника торжества, который и вытащил его сюда, заставив забыть о низменном желании проторчать на улице у дома родителей с собакой на пару до глубокой ночи, чтобы избежать неловких разговоров с матерью. Сейчас он тоже ее избегает, причем гораздо успешнее, однако все же общество Феникс для него оказалось бы куда предпочтительнее.

Но у него только бутылка вискаря и фальшивый Марк, читающий какие-то бумажки и никак не переходящий к важному.

Терпение постепенно кончается. Чонгук с самого утра пребывает в скверном расположении духа, потому что общество родителей для него не лучше каторги, а сейчас настроение и вовсе опустилось куда-то на уровень ниже плинтуса. Если бы негатив эмоций можно было измерить подобно количеству соли в природном водоеме, то его на языке ощущался бы привкусом Красного моря.

— Да не нервничай ты так, — подняв взгляд от папки, очень тихо говорит Марк. Пусть звукоизоляция все еще отличная, да и общаются они на беглом английском, однако выдерживать не самые громкие децибелы стараются оба.

Мужчина выразительно смотрит на обтянутые перчаткой пальцы Чонгука, и только тогда тот замечает, что отбивает дробь по подлокотнику кресла.

Стук тут же прекращается.

— Дай мне пару минут, я должен точно убедиться, не нужно ли тебе отдать что-то еще. Если тут… — Марк приподнимает бумаги, — есть что-то, связанное с твоим расследованием, не думаю, что ты будешь против помощи.

— Что это? — Чонгук теряет часть негатива из настроения, то фрагментами выпадает, даже блоками целыми, замещаясь вспыхнувшим интересом.

— Тебе понравится, — Марк улыбкой белозубой сверкает, слепя похлеще ярких прожекторов на сцене внизу, и снова голову опускает. Он бормочет тихо под нос, прежде чем вернуться к напечатанным на листах буквам: — Мы вынесли сейф Инсона. Почти все, что нашли, на цифре и зашифровано как-то хитроумно, но кое-что есть и в бумаге. Две минуты потерпи.

Чонгук присвистывает и сохраняет молчание, прикидывая, как парни Марка могли провернуть что-то подобное. Он понятия не имеет об уровне безопасности Инсона, но только дурак предположил бы, что тот не находится на высшем уровне.

Приходится невольно проникнуться уважением к сидящему напротив мужчине. Пусть Чонгуку все еще не хочется делать этого до ужаса.

— Нет, все бесполезная хрень, — заявляет Марк спустя раза в три больше минут, чем сторговал. Выудив с конца папки несколько полароидов, он отбрасывает остальное на низкий журнальный столик. — На, это точно твое, остальное тебе без надобности.

Чонгук отставляет бутылку и, перегнувшись через стеклянную столешницу, забирает фотографии. А когда видит то, что на них изображено, веки широко распахивает — с одной стороны, то, что оказывается у него в руках, гребаное золото, а с другой, если вспомнить, откуда снимки у Марка, в глазах мутнеть начинает от вереницы тяжелых мыслей.

Перед ним старые изображения, им около пятнадцати лет, и потертые углы глянцевых картинок намекают, что судьбой их знатно потрепало. Сцены, запечатленные древним полароидом, постановочные, и то, как Кукловод их выстроил, сразу же рассказывает о больном воображении подохшего ублюдка.

Чонгук хмурится, изучая первый набор кукол и декорации, значительно отличающиеся от тех кадров, что полиция опубликовала четыре месяца назад, найдя труп преступника. По композиции и оформлению окружающего пространства легко делается вывод о том, что Кукловод к своему первому «театру» относился с пусть и извращенной, но все же любовью, а второй опыт, который расследовался Тэхеном, воспринимал лишь отголоском прошлого, жалкой пародией.

На трех снимках изображено четверо: два молодых парня и две девушки, что чуть постарше — им лет по семнадцать, в то время как «сильной половине» не больше пятнадцати. На первых двух фотографиях лица видно плохо, композиция выстроена так, чтобы запечатлеть парные балетные позы, а не болезненные выражения.

Качество не то чтобы прямо огненное, поэтому рассмотреть цепи и фиксаторы, впечатанные в середины ладоней жертв, удается с трудом, однако то, что Чонгук видит, опять намекает на исключительность первого варианта кукольного домика. Те куклы, трупы которых нашли совсем недавно, висели на грубых ржавых крюках, в истощенных от голода силуэтах не было ничего изящного и благородного. На снимках же более аккуратные отверстия между пястными костями и сухожилиями, в них вставлены короткие штыри, заканчивающиеся круглыми плоскими шляпками, цепляющими отполированные цепи и с тыльной, и со внутренней сторон ладоней. Пленники не кажутся болезненно дистрофичными, наряды на них чистые и подобраны по фигуре, а образы выдержаны в пусть и мрачной, но все же эстетике — есть в этом что-то одновременно от горкора и войдкора.

Разрешение изображений все еще отвратительное, но, уделяя внимание третьему, где можно различить черты, Чонгук сразу цепляет свое по-детски совсем еще невинное лицо и кривится, ощущая фантомную боль под перчатками. Он поглаживает большим пальцем центр собственной левой ладони и кончик языка прикусывает, буквально улавливая ароматы разложения, что будто резко вокруг клубиться начинают — воображение срабатывает на одиннадцать из десяти.

Он изучает женскую часть «вечеринки» гораздо пристальнее. Девушки на фотографиях выглядят неодушевленными — обе фарфорово красивы, тонкие и изящные, с завитыми волнами локонами и блаженными улыбками на лицах, за которыми, если не присматриваться, совсем не увидишь слипшиеся от влаги ресницы. Они плюс-минус ровесницы и поразительно похожи друг на друга, что толкает на мысль о том, что предпочитаемый тип у преступника был только в этой категории жертв, потому что мальчишки между собой различаются значительно. Лишь одно исключение между представительницами прекрасной половины человечества бросается в глаза — манерность той девчонки, что слева на снимке отпечатана краской, кажется менее наигранной. Будто идет от родительского воспитания, а не от навязанной воли Кукловода.

Киен среди остальных выделяется несильно — преступник стер отличительные признаки каждой куклы, выкрасив всем волосы в одинаковый темный оттенок. На глазах жертв линзы, да и если бы их не было — зрачки от испуга и наркотического прихода настолько расширены, что светлую радужку камера все равно бы не уловила.

Чонгук еще раз пробегается по снимкам взглядом, стараясь заприметить хоть мельчайший признак самого компрометирующего, что Тэхену точно знать прямо сейчас не стоит. Пусть Чон готовился к подобному варианту развития событий, эта самая подготовка вообще ничего не гарантирует, она рассчитана исключительно на удачу и стечение обстоятельств.

Однако все пленники Кукловода в закрытой одежде, и это дает добро на облегченный выдох — шанс направить путь размышлений напарника в нужное русло критически мал, но он все же есть.

— Как вы это провернули? — спрашивает Чонгук, демонстрируя Марку снимки.

— Не без потерь, — отвечает тот.

Марк хватает со стола небольшой прибор, который сюда таскает, чтобы заблаговременно проверить на наличие прослушки фиолетовую комнату для «любовных утех», всегда удерживаемую для них хозяином клуба пустой. Мужчина пару раз подкидывает хрупкую технику, совсем не парясь за сохранность, и языком на каждый бросок прицыкивает.

А потом ошарашивает:

— Мы планировали операцию три года. Правая рука Инсона тот еще подозрительный задрот, обойти его систему контроля сложно.

— Сколько ты уже в Корее? — удивленно интересуется Чонгук, услышав временной период.

Он не знал, что под «объект» копают уже так долго, до сего момента считал, что его привлекли почти сразу после первых подвижек по делу.

— Год, но я курировал ребят из дома еще два до этого. На Инсона мы вышли вот как раз три года назад, но до этого систему изучали еще пару лет. Без меня, правда, меня привлекли, когда участие Кореи стало очевидно. У нас хорошо знающих ваш язык не так уж много, азиатское направление в основном на Китай и Японию ориентирвано, — поясняет Марк и, перестав «играться» с прибором, отставляет тот на столик. — Хесон всегда подбирает персонал из домов приближенных, они никогда не пускают к себе людей с улицы, только перекупают проверенных работников у тех, кого крышуют, — он кривится так, будто душок протухший до обоняния добрался. — Моя коллега отпахала два с половиной года горничной у одного противного говнюка, отвечающего за мелкие банды Пусана, чтобы в доверие втереться.

Марк поднимается, задравшуюся белую футболку одергивает, прикрывая пояс узких темно-синих джинсов, и медленно вышагивает к оформленной фиолетовыми обоями стене, на которой картины абстрактные висят. Проводит кончиком пальца по разводам на изображении и слабо улыбается, головой покачивая совсем не в такт играющей музыке.

— Эта твоя коллега тоже из ФБР? — сделав глоток из бутылки, интересуется Чонгук, пользуясь тем, что его «босс» сегодня разговорчив.

Ему не то чтобы есть надобность глубже окунаться в дела федералов, но от природы богатое любопытство никто не отменял.

— Найте<span class="footnote" id="fn_38623245_0"></span>, — поправляет Марк. — Она работает в отделе по сбору политической информации из-за рубежа, полевой спецагент, переводчик и на сладкое крутой техник и специалист по вскрытию замков, — на последней характеристике он отворачивается от картины, смотрит на Чонгука, большими пальцами нырнув в карманы джинсов, и, перекатываясь с пятки на носок, вновь улыбку тянет во все зубы. — Я впервые с ней столкнулся на войне, мы тогда на разных сторонах были. Ух, — он встряхивается весь, но восторг с лица не пропадает. — Ее группа знатно мой отряд потрепала. Мне повезло, что сейчас мы работаем на одно дело.

— На какой войне?

Чонгук не ждет ответа, вопрос сам срывается с губ вместе с алкогольными парами, которых в его организме уже чрезмерно — напиваться на встрече с «начальством», наверное, так себе идейка, но он слишком устал от жизни сегодня, чтобы задумываться о подобных мелочах.

— Государственная тайна, — отрезает Марк чуть грубее, не уточняя и то, какого именного государства тайна.

Чонгук не давит, не вдается в подробности, мимолетно подумав только о том, что правительство Штатов всегда лезет в любой конфликт на планете.

Выдержав пару десятков секунд эффектной тишины, Марк продолжает:

— Она очень хороша во внедрении, но Инсон редко персонал меняет… — он многозначительно замолкает.

— Что вы сделали? — Чонгук ведется на провокацию, задает наводящие вопросы.

Похоже, Марку очень хочется выговориться и показать, какой он большой молодец, и кто такой Чонгук, чтобы запрещать мужчине вываливать фигуральный огромный болт перед ним прямо на стол.

— Купили глупую девчонку, работающую у него пару лет. Один из моих парней притворился журналистом, приплатил ей, она начала подслушивать разговоры в доме и очень быстро попалась, — с удовольствием сыпет подробностями Марк. — Инсон решил погнать всех новичков из дома и найти новый персонал. Тут уже вступила моя коллега…

— Что стало с купленной девчонкой? — перебивает Чонгук напряженно.

Марк вновь отворачивается к стене, подходит к небольшой декоративной полке, на которой черт его знает зачем книжки какие-то классические стоят, и с ухмылкой демонстрирует одну из Чонгуку. Тот внимания на обложку не обращает, дожидается, когда на него опять посмотрят, и четко в глаза пялится с немым требованием не игнорировать.

— Не задавай вопросов, если не хочешь слышать очевидных ответов, — Марк языком цокает.

Пальцы Чонгука сжимают бутылку с такой силой, что слышен скрип кожаной перчатки о стекло — несложно догадаться, что упомянутой в живых уже нет.

И вряд ли ее последний путь стал простой прогулкой.

— После смены персонала вместо одной купленной горничной мы смогли пропихнуть туда двоих спецов, в том числе и эту самую коллегу, — уводит Марк разговор дальше без капли хоть какого-то сочувствия. — За пару месяцев та окрутила одного их молодого парнишку и буквально заставила ей намекнуть, где находится сейф, по каким углам скрытые камеры запрятаны и когда происходит пересменка охраны.

Чужое равнодушие ощущается горечью на языке, и Чонгук смывает поганое чувство алкоголем — не менее отвратительным на вкус.

Марк снова обложкам внимание уделяет. Склонив голову набок, читает названия вертикально стоящих книг так заинтересованно, будто эти издания действительно не просто антураж, а настоящее литературное золото. Чонгук сомневается, что хоть один посетитель фиолетовой комнаты — той, что в самом конце коридора развлечений находится — когда-либо замечал их наличие.

Сюда всегда приходят ради главной достопримечательности помещения — огромной кровати.

— Правда, Инсон оказался не прямо уж оригинальным и пихнул сейф в свой кабинет. Можно было пацана и не привлекать, — закончив знакомиться с названиями, Марк продолжает шествовать вдоль стены, теперь уже картины рассматривая. — Ну а дальше дело техники: протащить оборудование, дождаться условий, выкрасть информацию, — он от изображений отворачивается и руками разводит. — Если шифровщики быстро справятся, то, вероятно, твоя помощь нам больше не понадобится. Но не ссы, мы в любом случае свою часть сделки выполним, даже если дело закроем в ближайшее время.

— Что стало с тем, кого она окрутила? — Чонгук сам не знает, зачем спрашивает.

Наверное, наказывает себя за то, что последняя фраза «начальства» смыла отвращение к тому, что снимки первого набора кукол оказались в его руках благодаря чьей-то кончине.

— А это важно? — вскинув рыжеватую бровь, интересуется Марк ядовито. — Хочу напомнить, что пацан — подчиненный Инсона, причем напрямую вовлеченный в бизнес. Сын его правой руки и тот, кто отвечает за пытки и кровавые разборки с допускающими мысль о неподчинении. Кстати, он вроде с твоим Тэхеном очень близок. Ходит про них в доме слушок любопытный.

Последнее он задумчиво бормочет, шлифует сказанное смешком и, лицо к потолку подняв, пару раз пальцем по сложенным в слабую улыбку губам стучит.

Но потом замечает, что Чонгук продолжает его упрямым взглядом сканировать, и вздыхает тяжело.

— Да не знаю я! — недовольно выдает Марк, голос повышая и руками взмахивая. — Второй крот доложил, что видел пару луж крови. Но вроде никого не закапывали. Вряд ли Инсон стал бы убивать сына своего зама. Он не идиот и прекрасно умеет с чувствами людей управляться, в их среде родственные связи не пустой звук, даже если они живут в четкой вертикальной иерархии.

— Когда это случилось? — уточняет Чонгук, хмурясь.

— Вчера, — отвечает Марк именно то, что он ожидает услышать.

Чонгук взор уводит к случайной точке на стене — там небольшой грязный след на матовых обоях — и крутит языком кольцо в губе, наслаждаясь жжением все еще не зажившего до конца рассечения. Он вспоминает звонок, то, как Тэхен сразу посыпался, а потом, точно нервничая, слинял так быстро, будто его за пятки адские гончие кусали. Ким бросил тачку, которую обожает слишком очевидно, и доверил чужаку свой компьютер, где, если постараться, можно найти на него какой-нибудь компромат — история поиска все еще не стирается в полиции, чтобы отделам внутренних расследований работу облегчить.

И нет, Чонгук не воспользовался возможностью — он же не дурак в присутствии всех остальных что-то такое проворачивать. Но все же сомневается, что Киму подобный поступок, вручающий другому слишком много власти, дался бы просто, не будь за дверями кабинета чего-то гораздо важнее.

Какова вероятность, что он умотал именно домой и именно из-за сейфа?

— Чонгук, убери это выражение со своей милой мордашки, мы не сильно отличаемся от тебя, — истолковав чужую задумчивость ошибочно, грубо говорит Марк, вновь на себя внимание перетягивая. — Ты делаешь то же самое, разница только в масштабах. Но размах значения не имеет, когда речь идет о жертвах. Важно только желание на них пойти.

Он не скупится на удары словами, словно его реакция на самом деле задевает, в чем Чонгук конкретно так сомневается, ведь давно успел понять, что его «босс» с эмпатией дружен не особо. Оно и понятно, после Ндрангеты сложновато сохранить человечность, а какое там еще дерьмо в жизни Марка было, черт его знает. Он и в войнах настоящих, оказывается, до службы в ФБР участвовал. Там в психике, похоже, вообще все отвратительно переломано.

— Тэхен вчера ездил домой? — полностью проигнорировав камень в свой огород, интересуется Чонгук вкрадчиво.

Марк в улыбке расплывается, поняв, что дело вообще ни в каком не осуждении. Хотя Чонгук осуждает, что есть, того не отнять. Просто предпочитает это делать очень глубоко внутри, стараясь не портить отношения с «начальством» еще сильнее, между ними и так все натянуто.

А ему все еще очень нужно, чтобы американские власти сделали обещанное.

— Да, — тянет Марк засахаренным тоном. — Его видели, но он долго там не задержался. Вроде приезжал исключительно на разборки. Очень показательно, да?

— Он нервничал, когда с работы сваливал, — парирует Чонгук и тут же ловит себя на мысли о том, что пытается Кима оправдать без доказательств отсутствия вины. Он веки устало прикрывает, макушкой на спинку кресла откидываясь. И резюмирует то, что очевидным разочарованием отдает: — Но показательно, да.

Марк что-то собирается ответить, но разговор прерывает настойчивый стук. Они беспокойно переглядываются.

— Твой дружок? — на грани шепота спрашивает Марк, на дверь посмотрев.

— Он не стал бы стучать, — Чонгук качает головой.

Поднявшись, он бутылку на стол ставит. Расстегивает рубашку, полностью торс оголяя, распахивает полы, открывая проколотые соски, и, сняв резинку, волосы ерошит, придавая себе небрежности. Марк с ехидной ухмылкой футболку на прибор против прослушки скидывает, прикрывая маленькую металлическую коробку, и валится на кровать спиной, сминая фиолетовое покрывало.

Не то чтобы планировалось такой слушок пускать, но они уже здесь, странно притворяться, что они просто разговаривают — это и не притворство вовсе выйдет.

Чонгук хватает папку со стола, прячет в нее снимки и неаккуратно забрасывает под кровать. Еще раз пальцами в волосы окунается, встряхивается и только тогда дверь открывает — настолько широко, чтобы в поле зрения незваного посетителя лежащий позади мужчина бросился. Но увидев администратора клуба — молодую девчонку, которая хозяину предана и трепаться лишний раз не станет, — расслабляется. Скрестив руки на груди и плечом к косяку привалившись, он улыбку тянет.

— Привет, — бросает девушка резковато, ни единым намеком не выдавая какого-либо неодобрения, и, за что ей хочется уважение высказать, даже не пытается за спину ему посмотреть, чтобы внимательнее обстановку изучить. — Тебя босс просил позвать.

— Подождет, — ласково воркует Чонгук, хоть внутри яд вновь концентрируется, стоит подумать о том, что разговор с близким-заклятым сегодня все еще числится в планах. — Я немного занят.

Девушка взгляд отводит и губу жует, беспокойно пальцами форменный пиджак перебирая и ногтями, черным лаком покрытыми, стразы декоративные на тряпке цепляя.

— Он какой-то не такой, — слова звучат так тихо, что с трудом различаются. Ани — так зовут девушку — очевидно переживает. — У него опять руки ходуном ходят.

— Причина? — Чонгук настораживается; тремор — лучший показатель чужой нервозности.

— Не сказал, — качает головой Ани и вновь смотрит на него умоляюще. — Но что-то точно не так.

— Приду через пять минут, — соглашается Чонгук, и девушка облегченно выдыхает. — Где он?

— В випке, — кратко отвечает Ани.

Кивнув благодарно, она тут же уносится в сторону лестницы. У нее сегодня и без проблем хозяина обязанностей выше крыши, все же нововведение в клубе, как никак.

Чонгук дверь прикрывает и, не смотря на Марка, к кровати приближается, рубашку застегивая. Развалившийся на постели мужчина тоже молчит, вполне возможно размышляя о каких-то важных вещах или просто больше не видя смысла общаться. Закончив с пуговицами, Чонгук наклоняется, достает запрятанную ранее папку и, забрав фотографии, бросает ту на простыни.

А сам опять изучает снимки, задумчиво нахмурившись. Ему все еще не дает покоя заинтересованность Тэхена в женском голосе и вероятная важность для него кого-то из этих людей. Чонгук изучает черты девушек, но зацепиться ни за что не удается. Однако на ум все же приходит мысль, способная объяснить все: и жажду в тоне на заданном вопросе, и сам факт того, что Ким после того, как нашел труп Кукловода и, очевидно, вот эти изображения, принесся в Сеул в рекордные для официального перевода сроки.

— Слушай, — говорит Чонгук и к Марку взор обращает, — ты уверен, что у Инсона только один ребенок или у него и его жены нет никаких братьев-сестер?

Тот тут же хмурится и на локтях приподнимается.

— В наших данных упомянут только Тэхен по ветке детей и никого по ветке сиблингов обоих старших Кимов. У Инсона родители померли, когда ему и двадцати не было, его жена тоже рано стала сиротой, оба единственные дети, — отвечает настороженно. — Есть сомнения?

— Не знаю, — Чонгук головой качает и снова на впечатанные в бумагу лица девушек смотрит. — Насколько возможна ситуация, что Инсон скрыл кого-то из членов семьи так хорошо, что этого даже вы найти не можете?

— Если это произошло давно, то такое вероятно. Прогресс на месте не стоит, старые технологии работы с информацией значительно от наших отличаются. Если стирали подчистую со всех носителей, то все возможно, — Марк плечами жмет и усаживается на простынях, вперед наклонившись. Он локтями в колени упирается и на кулаки подбородок укладывает. — А смысл?

Чонгук приближает фотографию к лицу, стараясь рассмотреть детали черт, но те размыты низким разрешением.

— Представим ситуацию: Инсон занимает роль главного в работорговле, строит себе крутое прикрытие, стремительно движется к вершине в администрации города. И где-то там же в его семье пропадает какой-то ребенок, но найти его не удается даже с его связями.

Он прикидывает примерно по временным рамкам, пятнадцать-двадцать лет назад Инсон только начинал свой политический путь, еще особо нигде не светился, его тогда еще не так хорошо общество знало в лицо, семью тем более. Примерно там — ровно двадцать лет назад — погибла его жена.

Что, если тогда исчез еще кто-то?

О Кукловоде годы назад тоже особо не говорили, информацию о пропавших детях никто не связал, так что поиск точно вышел бы трудный, полиция ничего бы тогда не решила. Сколько бы Чонгук ни искал уже с современными технологиями и знанием специфики преступления, он так и не смог найти хоть какие-то имена, потому что системы в выборе Кукловода никогда не было, разве что марионетки черные, на местах преступления оставленные, но и те в случае первых похищений всплыли не все, куда делись остальные, узнать так и не удалось. Вероятно, в отличие от «современных» детей, которых искали, те, что стали первыми, подобны Киену — выходцы из детских домов или и вовсе с улицы, либо из неблагополучных семей, где родители не смогли добиться ничего внятного от правоохранительных органов или и вовсе не попытались что-то сделать.

Но что, если семья благополучная, однако та, которой обнародование совсем не нужно?

Думать о том, что Инсон настолько ублюдок, чтобы предать забвению собственную кровь, не хочется, но это на самом деле объяснило бы все.

— Какие последствия для бизнеса, если подобная уязвимость Инсона всплыла бы в то время? — скосившись на Марка, спрашивает Чонгук.

— Хм, — задумывается тот. — В политике подобное пригодилось бы, сочувствие общества, все дела, но вот в тени началась бы дележка власти. В подобном обществе любая слабость кровавой баней заканчивается, — предполагает не совсем уверенно. — Смерть жены обошлась ему дорого, он тогда многих убил, чтобы приструнить тех, кто увидел в этом возможность переворота. Но о событиях тех лет мы знаем категорически мало, хорошо нам известны только последние пять, так что я вот вообще тебе ничего стопроцентного сказать не могу.

— Можешь копнуть поглубже? — заломив брови, просит Чонгук.

Если одна из девушек окажется не просто кем-то случайным из прошлого Тэхена, а его прямой родственницей, то это можно будет использовать в критических ситуациях — если Ким все же решится выбросить джокер прошлого на игровой стол.

— И не спалиться? — риторически спрашивает Марк и тоже хмурится, похоже мысленно прикидывая трудозатраты подобного «мероприятия». — Проблематично, — вывод делает и вздыхает тяжело. — Я пообщаюсь с ЦРУшниками и местными старичками из проверенных и посмотрю, что мы можем сделать.

— Спасибо, — благодарит Чонгук искренне. Прячет фотографии в задний карман джинсов. — Мы закончили?

Ответом ему сложит молчаливый кивок — кажется, Марк полностью ушел в себя, продумывая дальнейшие действия.

Пока идет в ВИП-ложу, Чонгук делает еще три глотка из бутылки, стараясь перестать грузиться из-за всплывших снимков — ему все еще предстоит сложный разговор, нужно отвечать хотя бы за часть слов, чтобы не превратить диалог в хаос с порога. И он, наверное, зря себя добивает алкоголем, но это кажется ему меньшим из зол и в коридоре, и в тот момент, как он заходит в большое темное помещение, где звукоизоляция гораздо лучше, оттого и музыка сюда доносится едва-едва. Обернувшись, ждущий его мужчина хмыкает, по силуэту взглядом пробежавшись, и ладонью указывает на огромное стекло, за которым разворачивается вид на первый этаж.

— Триста штук за бутылку, — уведомляет он, когда к нему подходят вплотную, задевая плечом. — Если не ошибаюсь, ты стащил ее из моего кабинета, Чон.

— Не ошибаешься, Чон, — согласно кивает Чонгук, без зазрения совести признаваясь в том, что успел завалиться в рабочую обитель хозяина клуба в его отсутствие еще до встречи с Марком, чтобы бросить там куртку с телефоном и умыкнуть из личного бара что-то увеселительное. — Не обеднеешь. Зачем звал?

— Восьмой столик.

Чонгук смотрит в направлении дальней от сцены стены, где расположились небольшие столики с удобными диванчиками — те находятся на площадке, что чуть выше зоны танцев. Народу среди сидящих сегодня немного, большая часть посетителей отдается андеграундным битам и поддерживает молодых музыкантов у сцены либо напивается прямо у барной стойки, оттого и заметить того, кто взволновал его собеседника, удается практически моментально.

Он щурится, рассматривая фигуры Тэхена и женщины напротив него. С его позиции последнюю различить удается плохо, однако Чонгук видит короткие волосы, которые уже лицезрел на фотографии, а также припоминает чужой телефонный разговор, поэтому делает вывод, что это та самая Миджу — подруга Кима. Он логично предполагает, что случайно оказаться в заведении вроде клуба «Адская гончая» парочка представителей золотой молодежи не могла никак — совсем неподходящее место для элитного досуга, даже если это попытка в разнообразие.

В подобные совпадения верится с трудом.

С его губ срывается смешок, слишком уж напоминающий истерический. Казалось бы, вечер не мог стать еще паршивее, но закон Мерфи именно сегодня решил оторваться на Чонгуке по-максимуму.

— Он ведь не просто так явился, да? — хрипло спрашивает стоящий рядом мужчина; его руки и правда дрожат сильнее обычного, пусть он и пытается это скрыть, скрестив их на груди.

— Вероятно, — жмет плечами Чонгук. — Быстро вычислил, что клуб принадлежит тебе.