Глава 13 (1/2)

Глаза слипаются.

Тэхен зевает, проклиная себя за недальновидность — в будни ложиться не просто поздно, а почти с рассветом, когда на работу надо зад притащить к восьми утра, не самая лучшая идея. Ему пора бы сделать что-то с графиком сна, пока его не срубило переутомление прямо за рулем, но в сутках часов почему-то не прибавляется, сколько мироздание об этом ни моли, да и дел меньше не становится.

Их с каждым днем все прибавляется.

В очередной раз прикрыв рот рукой, Тэхен встряхивается, пытаясь сбросить с плеч безмерную усталость. Он делает сразу три жадных глотка кофе, обжигая гортань, и ругает себя еще и за то, что пропустил пробежку, хоть немного бодрящую. Такое для него совсем уж за гранью, ежедневная традиция была строго ежедневной ровно одиннадцать лет. До сегодняшнего дня.

У него вообще много чего из ежедневного сыпется, а Тэхен лишь наблюдает со стороны и понять не может, что со всем этим делать. Контроль ситуации стремительно рушится подобно каменной стене, по которой бронебойной ракетой прилетело, и что-то подсказывает, что еще одна и то покоцанное здание обвалится вниз хлипким карточным домиком.

И причина весьма очевидна. Начертана именем на страницах отчета Хэ, который Тэхен листает вместо традиционной пробежки, все глубже погружаясь в чужую жизнь.

Он поднимает взгляд от сшитых документов и пробегается им по стене с материалами дела, где целое море заметок о Чонгуке появилось. Оказывается, он родился вовсе не в Сеуле, а впервые увидел свет в роддоме Тэгу, где старший Чон начинал полицейскую карьеру еще стажером. Однако практически сразу после прибавления семья перебралась в столицу, куда Совона перевели из обычного участка в родном городе на должность старшего инспектора в бюро уголовного расследования.

Детство Чонгука прошло бурно. Тэхен слукавит, если скажет, что, изучая подробности чужой жизни, не тонет в обычной такой черной зависти, проводя параллели со своей. На контрастах та кажется ему наполненной сплошь упущенными возможностями.

Чон успел оценить на собственном опыте все существующие виды хобби: он танцевал, пел, рисовал, пробовал несколько боевых искусств, бесконечное число раз ходил в походы по природным достопримечательностям, в восемь ненадолго увлекся игрой на гитаре, в двенадцать — на барабанах, в тринадцать скалолазанием.

— Макраме для полного комплекта не хватает, — усмехается Тэхен.

В четырнадцать он наконец определился с тем, что душа у него лежит к боксу и тхэквондо, и убрал из насыщенных будней остальной досуг, за исключением углубленного английского, который не то чтобы прямо про релакс, но черт его знает, как Чонгук с таким стремлением заполнить часы делом это воспринимает.

Создается впечатление, что в подростковые годы он был эдаким электровеником, не способным на месте усидеть ни единой пустой минуты. Впрочем, не то чтобы это и сейчас изменилось кардинально, конечно. Батарейка Чонгука, похоже, вообще разряжаться не успевает. Словно на каждом его волоске напыление в виде крохотных солнечных панелей, а в его личной вселенной дневное светило никогда за горизонтом или в облаках не прячется.

И во все перечисленное совершенно не вписывается то, что в пятнадцать Чонгук резко решил опробовать на собственной шкуре… наркотики и сбегание из дома. Тэхен хмурится, когда доходит до этого периода подростковой жизни Чона, который, это известно точно, в то время уже вовсю интересовался профессией отца, появляясь в СБУР<span class="footnote" id="fn_38539198_0"></span> почти каждый день и доставая всех сотрудников неуемным любопытством.

О трехнедельном исчезновении почти-ребенка Хэ удалось найти не так много: копия заявления родителей о пропаже сына, несколько газетных заметок о поисках и после — объявление о том, что отпрыск ставшего тогда уже суперинтендантом Чона нашелся живым и невредимым на репетиционной базе местечковой рок-группы, тусующейся на окраине Сеула. Вернувшись в семью, Чонгук сначала неделю провел в хирургии, но что именно с ним делали, ни в одном документе найти не удалось, а после еще две — в наркологической клинике, и тоже без подробностей. Но Тэхен знает точно, что это подходящий срок для классической детоксикации организма. Многие его приятели на такие «курорты» время от времени отправлялись, когда его поколение было помоложе.

«Невредимый» совсем не сходится в одном абзаце с «обдолбанный наркотой».

После пути Чонгука отправляются на обучение в Штаты, и это не вяжется со всем остальным тем более: если предположить, что младший Чон просто поддался подростковому бунту и пустился ненадолго во все тяжкие, как Чоны старшие после позволили ему свалить в другую страну без своего надзора? Судя по тому, как проходило детство Чонгука, родители у него однозначно близкие к адекватным, а такие точно не стали бы рисковать чадом настолько безрассудно.

Тэхен вспоминает ремарку Квана о том, что Хэ сомневается в правдивости всех обнаруженных фактов, и к заметкам на стене рядом с фотографиями «доамериканского» периода крепится стикер с важным вопросом:

Что на самом деле произошло с Чонгуком в пятнадцать?

Он скользит взглядом по снимкам, которые Хэ тоже вытащил явно из архивов социальных сетей, как и изображения Чона с Хосоком, и Тэхен как никогда рад истине, что гласит: «Все, что появляется в интернете, навсегда остается в интернете». Иначе ему не удалось бы увидеть того, кто до встречи с Двойкой был другим человеком.

Тэхен отлично понимает Мару с ее тоскливой ностальгией, когда она рассказывала о маленьком Чонгуке, стоит ему вновь посмотреть на угловатого тринадцатилетнего подростка. Совсем не удивительно, что перед наивной улыбкой мальчишки таяли все циничные взрослые из насильственных преступлений. Он бы и сам ему кошелек бездумно отдал вместе с паролями ото всех карт до единой, если бы настолько открытый ребенок, чей вид невинный располагает, у него помощи попросил.

Генетика Чонгуку щедро так с внешностью подсобила.

Тэхен косится на тикающие на стене механические часы и чертыхается — скоро выходить, а он настолько увлекся новыми данными, что, стоило проснуться в шесть и решить пропустить пробежку, одновременно с этим и о завтраке как-то совсем не задумался. Он поворачивается к столу, где полусидит уже час минимум, находит канцелярский нож и, положив закрытый толстый файл, аккуратно перерезает нити, сотни страниц скрепляющие. Он достает примерно с десяток листов оттуда, где остановился, вместе с более свежими фотографиями и направляется на кухню, прихватив кружку, которую успевает опустошить по дороге.

Оказавшись в светлом большом помещении, Тэхен промаргивается, привыкая к яркости из-за стекол почти во всю стену, бросает документы на остров, едва не попав прямиком в черную мраморную раковину. Он сразу же распахивает одно из огромных окон, впуская в квартиру прохладу и свежий воздух, и подходит к холодильнику. Замерев рядом с открытой дверью, он недолго изучает небогатый арсенал готовых блюд, кои тут появляются дважды в неделю вместе с приходом горничной, допущенной во все помещения, кроме кабинета, и выбирает пирожные, чье название не помнит.

Настроения на что-то, в чем сахара меньше, чем дохрена, совсем нет.

Тэхен готовит еще одну кружку кофе, надеясь все же проснуться, и возвращается к острову. Он размещает пластиковую упаковку пирожных в правом верхнем углу стола и, убрав крышку, мажет палец взбитыми сливками. Слизывая сладость, он раскладывает найденные Хэ снимки чистой рукой и пробегается по ним взглядом. С периода старшей школы Чонгука удалось раздобыть очень много изображений, по которым можно отследить бурную молодость, похоже, в то время Чон сильно увлекся социальными сетями.

Тэхен очень благодарен «личному разведчику» отца за это, потому что…

Нет, эту мысль он додумывать не будет.

Семнадцатилетний Чонгук в свете зажженных фар нескольких спортивных автомобилей глубокой ночью или в разгар дня на фоне рыжих карьеров и пустынь выглядит не менее открытым, чем совсем еще ребенком, но теперь его вид уже взывает не к умилению детскими чертами. В этом возрасте он больше походил на нынешнего взрослого мужчину, разве что наивность в его глазах еще в муках не подохла.

На десятках фотографий разворачивается и память о путешествиях по разным уголкам Штатов, и отражение среды стритрейсерской молодежи, где Чонгук крутился в то время активно, и есть даже тот его парень, на чье упоминание Тэхен уже пару раз реагировал неадекватно. Американец на контрасте выглядит сильно старше семнадцатилетнего мальчишки и гораздо раскованнее. А еще он точно тот, кто сыграл в мировоззрении Чонгука не последнюю роль, потому что вязь татуировок на подкачанных плечах, исколотое железом лицо и расписанный яркими красками спортивный байк ну очень на это намекают.

Фотографий после возвращения в Южную Корею и поступления в Корейский национальный университет полиции тоже достаточно. На этих снимках появляются знакомые лица: много Сокджина, затем Хосок вливается в коллектив постоянным спутником, на некоторых Намджун мелькает. Смотря на улыбки еще совсем молодых студентов, Тэхен даже жалеет немного, что кучу лет назад решил, что ему для расширения кругозора хватит Пусанской полицейской академии. Впрочем, выбери он в свое время более престижное учебное заведение неподалеку от Сеула, совсем не факт, что после сорвался бы домой и вышел на Кукловода.

Тэхен хмыкает, прежде чем жадно куснуть пирожное. Он медленно жует, изучая количество выбранных Чонгуком предметов и перечень активности в стенах учебного заведения. Его академические результаты удивляют не слишком, учитывая, какую подготовку он прошел в Штатах. Единственным, что выбивается из категории «лучший во всем», становится стрельба, в которой первоначальные данные Чона оказались откровенно так себе. А вот то, что исправился он, вышколив себя до запредельно выдающегося уровня, за всего лишь полгода, снова воспринимается должным — Тэхен успел принять, что его напарник слишком упорный, чтобы позволить себе лажать там, где на силе воли можно легко подняться.

Мелькает мысль о том, что Чонгук тот, с кем было бы интересно посоревноваться. Десять лет назад Тэхен точно его бы сделал, тогда уровни их меткости и рядом не стояли, но вряд ли Чон за столько времени себя не натаскал.

Потенциал такого противостояния кажется весьма занятным.

Тэхена не удивляет и то, как после обучения Чонгук вцепился в новую профессию, поступив официально на должность в бюро уголовного расследования, и насколько быстро поднялся в звании, в первый же год раскрыв громкое дело о серийных изнасилованиях. Шокирует лишь запас энергии и энтузиазма.

Тэхен читать все его достижения устал, не то что пытаться их свершить за тот же период времени.

Он откладывает документы неаккуратной стопкой вправо не глядя и чертыхается, опять едва не забросив их в раковину случайно. Разместив так, чтобы не намочить ненароком, он запивает огромный кусок пирожного приторным кофе и вновь поднимает взгляд на разложенные выше ровным рядом фотографии. Изучив их по, кажется, уже сотому кругу, он вздыхает тяжело, а потом замирает.

Еще раз проскользнув взором по десяткам изображений — теперь очень пристально, — Тэхен щеку изнутри кусает, обдумывая две детали, на которые до этого не обратил внимания.

Во-первых, судя по тому, как Чонгук то и дело ладони меняет на снимках, выполняя базовые движения вроде удержания столовых приборов или поправления волос, он амбидекстр. Прокрутив прошедшие недели знакомства, Тэхен четко вспоминает, что его напарник то и дело пишет то левой, то правой рукой — к которой карандаш ближе окажется, той и пользуется. Да и при приемах пищи использует тот же принцип, совершенно не чувствуя неловкости.

Во-вторых, нет ни одного снимка, где были бы запечатлены обнаженные от ткани ладони, за исключением изображений с совсем еще юным подростком. Тэхен не заметил бы, если бы раньше не поймал себя на огромном желании увидеть голую кожу, стоило Юнги об этом упомянуть. Но он поймал и поэтому сейчас лицезрит предельно ясно: все ракурсы на лежащих перед ним фотографиях либо выбраны так, что руки в кадр не попадают, выходя за него или спрятавшись в карманах, либо всегда дело в ткани боксерских бинтов или мотоциклетных перчаток, которые Чонгук неустанно носит уже лет эдак пятнадцать.

Это будто бы сделано намеренно.

И не то чтобы это совсем уж из ряда вон, но в силу того, насколько хочется увидеть, именно из ряда вон. Чон будто предсказал, что один идиот однажды начнет воспринимать странный аспект как высшую форму скрытности, и заранее сделал так, чтобы избежать честности даже в таком простом проявлении.

Тэхен выдыхает протяжно.

Абсурд какой.

Он головой качает, когда на телефоне звенит будильник, напоминая, что пора выдвигаться, чтобы не опоздать и не спровоцировать суперинтенданта на очередные претензии. Зевает в очередной раз, дожевывает пирожное, допивает кофе жадными глотками и бросает снимки так же на кухне рядом с пустой кружкой, чтобы вечером до них доползти и продолжить вопреки усталости.

Тэхен предчувствует, что день станет сложным. Но даже близко не догадывается насколько.

* * *— Ладно.

Тэхен глаза закатывает, выслушивая в динамике телефона щебетания Миджу об их «грандиозных» планах на неделю ее приезда, половину которых, скорее всего, выполнить все равно не удастся, потому что у него работа вообще-то есть. Но женщина не замолкает, все болтает и болтает, а ему только и остается, что поддакивать, надеясь вразумить безумную тогда, когда они окажутся лицом к лицу и он сможет надавить авторитетом.

И получить пинок под зад, весьма вероятно.

— Хорошо, — выдыхает он очередное смиренное согласие, и рядом с ним смешок раздается — идущий слева Чимин, похоже, в общих чертах понимает, о чем разговор. — Миджу, я на работе, давай завтра пообщаемся, — молит он устало, уже «предвкушая», как с самого утра женщина выест ему все извилины чайной ложкой. Та, как бы странно это с ее невыносимым характером экстраверта на максималках ни было, соглашается, и он выдает облегченное: — Спасибо, солнце. Утром жду тебя у себя.

Он прощается и, сбросив звонок, смотрит на Чимина, который хохотом заливается. Тэхен тут же жалеть начинает, что согласился с ним пообедать в небольшой кафешке неподалеку, когда остальные в отделе решили, что «еда для слабаков, работа для настоящих мужиков». Надо было тоже что-то подобное ляпнуть. Правда не факт, что он успел бы это сделать до того, как урчащий желудок, «задобренный» с утра лишь жалким пирожным, выдал бы его с потрохами.

— Прости, — Чимин стирает кончиком большого пальца влагу из уголков глаз. — Я просто ловлю флешбэки. Каждый мой разговор с Харин выглядит примерно так же: она что-то там решает, а я на все соглашаюсь, потому что спорить себе дороже, — он улыбается мягко, жену упомянув. — Вы близки?

— Мы дружим, — жмет плечами Тэхен и ловит недоверчивый взгляд. — Просто дружим. Уже… — он заминается, стараясь припомнить точную цифру, но не удается, потому что он в душе не знает, с какого периода считать, — больше двадцати лет. Примерно так.

Когда они за угол заворачивают, выходя напрямую к их кабинету, едва не сталкиваются с двумя сотрудниками другой следственной группы и, вежливо поздоровавшись, расступаются, позволяя полицейским постарше пройти первыми.

— Ого, — удивляется Чимин неподдельно, когда их общество вновь «лишается» лишних ушей. — Ну если за столько лет не замутили, то уже и рассчитывать не стоит.

— Да я и не рассчитывал никогда. Миджу не в моем вкусе, — Тэхен не уточняет, что женщины в целом не в его «весовой категории». А затем интересуется просто ради поддержания разговора, все же зарабатывать союзников фальшивым участием забывать не стоит: — Давно вы с Харин вместе?

— Столько не живут, — отвечает Чимин и, когда они подходят к кабинету своей группы, тянет дверь на себя. — Десять лет в феврале отпраздновали.

Тэхен не успевает высказать напускное одобрение, потому что, стоит преграде распахнуться, их оглушает хохот. Когда они заходят внутрь, в глаза сразу бросаются смеющиеся Намджун со стоящей за его спиной Мару, тихо хихикающий Джихен, насупившийся Юнги и Чонгук, будто бы в общей вакханалии не участвующий, а печатающий еженедельный отчет, однако его губы тоже в улыбку тянутся вполне веселую.

— Вот кто бы говорил, Чон! — возмущается Юнги излишне для своего амплуа каменного изваяния экспрессивно и, указав в сторону упомянутого ручкой, язвит: — Если бы ты тогда женатиком убежденным не был, ты бы тоже на нее подвис! Ты буквально постоянно слюной захлебывался!

— У меня есть глаза, естественно, я обратил внимание на то, что она красивая, — не отрывая взора от монитора, отвечает Чонгук. — Но у меня еще и мозг есть, — он хватает стикер из стопки рядом и, аккуратно сняв клейкий верх, лепит его перед собой. — Из нас двоих только ты повелся на «Карты говорят, что я волшебница, а никакая не аферистка с начальной стадией шизофрении», — на моменте цитаты он голос писклявым делает, на что Намджун снова смехом взрывается, как и Мару, которая хохочет чуть тише только потому, что рот ладонью прикрывает. — Что, кстати, совершенно не вписывается в твое убеждение о том, что западать на людей с приколами — мой стиль.

— Ты сам себе человек с приколами, — бурчит Юнги все еще будто бы возмущенно, но пробивается сквозь браваду то, что сказанное заставляет его тушеваться.

— И горжусь этим, — Чонгук на него смотрит пару секунд, улыбкой широкой сверкая, а после начинает переписывать с монитора на стикер показатели отработанных за неделю часов, чтобы сдать позже в общем отчете отдела.

Усаживаясь за стол, чтобы тоже заняться пятничной рутиной, Тэхен несколько долгих секунд целенаправленно следит за тем, как напарник левой рукой выводит каракули на листе. Прищурившись, он изучает складки, образующиеся на перчатке при движении пальцев.

Почему он раньше внимания не обратил?

Амбидекстры ведь не так уж часто встречаются. Всего какой-то несчастный процент населения.

— Он опять тебя достает? — спрашивает Чимин, подходя к Юнги.

Он говорит не так разъяренно, как делал это в первые дни нахождения с Чонгуком в одном кабинете, когда они цапались чуть чаще, чем тысячу раз за рабочую смену, однако настороженность все же ощущается в прохладном тоне. Тэхен не может не понимать — Чонгук, если к нему не приглядываться, личность далеко не самая приятная. Особенно тогда, когда умышленно пытается задеть.

После «новостей», выданных его мозгом финальным аккордом отвратного перепиха, Тэхену жаль, что он к Чону именно приглядывается. Гораздо проще было бы, воспринимай он старшего инспектора как Чимин — обычным эмоциональным вампиром со склонностью к паразитированию на чужом бешенстве.

— Юнги первый начал, — влезает Намджун, тоже вовсю отчетом занятый — по пятницам в их отделе эта процедура отнимает у всех добрые пару часов. — Так что я сегодня за Чонгука.

После звучания непривычной для этого помещения расстановки сил в его сторону взгляды обращаются удивленные, а Чон и вовсе признательно прикладывает ладонь к груди, картинно голову склонив.

— Не верю, что говорю это, но я тоже, — Джихен из-за огромного монитора высовывается, шею вытянув, и улыбается, обнажая зубы, изрядно поблекшие от двойного эспрессо, который пьет не просто литрами, а целыми канистрами. — Картежница была явной аферисткой, родители тогда не разорились только из-за чутья нашего бешеного пса, прости господи. — Чонгук после упоминания отсылки к известному любому в здание прозвищу хмыкает так, что слышно каждому. — Да и тебя, Юнги, не нагрели на пару сотен тысяч тоже чудом, ты бы ей сам все сбережения отдал, если бы она успела попросить.

— Предатели паршивые, — шипит Мин себе под нос и голову опускает, в экран исподлобья уставившись.

— Какие картежники, какие родители? — ничего не понимает Чимин и, отойдя к своему столу, озирается по сторонам, подбоченившись. — Что у вас тут за полчаса нашего отсутствия произошло?

— Старая история, — отмахивается Чонгук и, уткнувшись тоже в монитор, порхает пальцами по клавиатуре со скоростью света. — Ничего интересного.

Тэхен замечает, как пораженно на Чона смотрит Юнги, что явно выдает смущение.

— Да ну? — скептически спрашивает Ким, наблюдая за странной динамикой отношений бывших напарников. Это выглядит, как… попытка защитить? — Так уж ничего интересного?

— Не-а, — продолжает «тихушничать» Чонгук.

Тэхен с Чимином переглядываются, как единственные, кто не в курсе какой-то старой байки отдела, и, пока первый плечами безразлично жмет, второй, напротив, стонет отчаянно:

— Я теперь умру от любопытства!

— Да вашу ж мать, — сквозь зубы цедит Юнги.

Но отказать Чимину не может, что Тэхеном все еще воспринимается крайне удивительным, но в то же время очень забавным. Самый циничный из всех детективов их группы — исключительно по виду каменного лица и механического тона двадцать пять на восемь — откидывается на спинку стула, руки на груди скрещивает и веки прикрывает.

И чеканит факты с выражением глубокого страдания на лице:

— Нас с Чоном тогда только напарниками поставили, за что, Мару, спасибо тебе большое, — последнее он саркастично заявляет, один глаз приоткрыв и скосившись на начальницу.

— Всегда пожалуйста, дорогой, — ласково тянет та.

Она воздушный чмок ему посылает, лишь на секунду от монитора Намджуна отвлекшись, за чьей спиной все еще стоит, контролируя заполнение общего рапорта на группу. Ей позже еще и квартальный клепать, из-за чего Тэхен ей сочувствует, потому что бюрократию всю эту терпеть не может.

— Я случайно тогда подслушал у третьей группы о деле пропавшей девчонки восьми лет… — вещает Юнги, чуть убыстряя тон к концу фразы.

— Девяти, — вкидывает коротко Чонгук, доказывая, что вовсе он не увлечен отчетом с головой, а активно уши греет.

— Девяти долбаных лет, можно не перебивать, пожалуйста? — Юнги злится, цедит просьбу очень грубо.

Чон руки вверх поднимает, видимо таким жестом обещая больше не вмешиваться.

И лишь тогда Мин продолжает, вновь веки опустив:

— Так же случайно я вышел на очень привлекательную особу, которая, по ее же словам, оказалась медиумом с суперталантом трактовать посылы карт таро и еще сотней выдающихся качеств, начиная от предсказаний по стеклянному шару и заканчивая чуть ли не некромантией, — он вздыхает, брови к переносице опустив, и выдает тише и немного хрипло: — И совершенно случайно был очарован настолько, что не придал значения тому, что на момент нашего знакомства она вытянула из родителей пропавшей девочки порядка двадцати лямов за поиски.

— Охренеть, — присвистывает Тэхен; сумма для чего-то подобного и правда внушительная.

— Охренеть, — соглашается Юнги, кивнув. — Я поплыл, даже на ее сторону встал ненадолго, а Чон, со мной разругавшись, подкинул третьей группе в обход меня идею о ее возможной причастности, за что ее сначала закрыли на законные сорок восемь до выяснения, а после еще на полгода, потому что на нее на тот момент уже хранилось три заявления за мелкое мошенничество, — он плечами жмет; уголки его губ сильно вниз опускаются. — Она перестала родителям по ушам ездить, они опомнились и переключились на помощь расследованию, что сыграло немалую роль в поисках. Ну и в сохранении их значительно уменьшившегося бюджета.

— Нашли девочку? — затаив дыхание, спрашивает Чимин.

— Нашли, — подает голос Чонгук, и выбранная тональность тот еще спойлер. — Разлагающийся труп, — мрачно уточняет. — Пока эта шизофреничка пичкала родителей ложной надеждой, прошло два месяца. Они заявили о пропаже слишком поздно, обратившись сначала к ней, — он выдыхает сквозь зубы шумно. — Идиоты безмозглые. Будто не слышали никогда, что, если не найти пропавшего ребенка в первые же сутки, можно после даже не пытаться.

— В надежде нет ничего плохого, — тихо молвит Чимин и смотрит на Чонгука, кажется, впервые не откровенно негативно. — Даже если она ложная.

Тот взгляд на него от монитора поднимает и уголки губ вверх тянет, но в этом нет ничего радостного, на его лице скорее снисхождение рисуется — то самое, звучащее примерно как: «Поработай тут еще с годик, тогда поговорим».

— Надежда есть худшая из зол, ибо она продлевает мучение<span class="footnote" id="fn_38539198_1"></span>, — цитирует Чонгук и, точкой финальной цыкнув, вновь к рапорту возвращается.

Тэхен отвлекается от ставшего напряженным разговора на начавший вибрировать в кармане брюк телефон. Он языком цокает, полагая, что это Миджу никак не угомонится — за сегодняшний день она набирает его уже седьмой раз, — и, не глядя на имя абонента, принимает звонок:

— Мы же договорились лично все обсудить, — он не скупится на иронию тембра. — Я успел отвыкнуть от твоей нетерпеливости.

Но стоит ему услышать ответ, как все веселье тут же бесследно испаряется, будто в эмоцию щедро кислоты влили.

— Здравствуй, Тэхен.

По плечам разносятся галопом мурашки, а вдоль позвоночника стремительно становится влажно. Эта реакция — штука неосознанная, она скорее про животные инстинкты. Так загнанная в угол дичь ощущает себя, не видя притаившегося в высокой траве хищника, но уже улавливая тонким слухом его мягкую поступь.

Так ощущает себя человек за секунду до того, как меж лопаток обожжет всаженным по рукоять клинком.

Голос отца звучит громом посреди ясного неба, и Тэхен моментально понимает, что случилось что-то плохое. Инсона не должно быть в стране еще неделю минимум, и в его случае подобное нарушение планов всегда говорит о проблемах — тех самых, что серьезнее масштабов грандиозного пиздеца. Да и тон отца трещит перемерзлой сталью, что лишь усугубляет, без слов сигнализируя:

Он звонит не просто так.

— Секунду, — Тэхену не удается сдержаться, голос напряжение выдает, будто ему на плечи туша многотонная с размаху бухнулась.

Пока встает, Тэхен неаккуратно задевает стол бедром, отчего пара папок валится плашмя на пол, и фотографии из них рассыпаются беспорядочно. Он цыкает и оставляет так, решая убрать позже. Удаляясь, он краем глаза замечает, что Чонгук хмурится, смотря в его сторону.

Выходя из кабинета, Тэхен дверь прикрывает аккуратно, чтобы хлопком еще больше к своей персоне внимания не привлечь. Он идет до конца коридора и, прислонившись спиной к стене в самом углу подальше от других кабинетов, говорит максимально тихо:

— Слушаю.

— Ты нужен дома, — заявляет Инсон; на фоне бубнят другие люди, но что именно обсуждается, различить не удается. — Объяснения на месте. Это срочно, Тэхен.

Отец давит интонациями на имя так сильно, что Тэхен буквально плечами это чувствует — те опускаются еще ниже.

— У меня работа, — это звучит жалко даже в его собственном понимании, не то что в видении его непробиваемого отца.

— Кван уже внизу, — отрезает Инсон непреклонно. — Он тебя отвезет.

Тэхен вздыхает тяжело, прерывисто, горло удушливо сжимается паникой. Похоже, отбрехаться вообще никак не удастся. Это разводит под котлом опасений огромный костер, щедро льет горючего прямо в пламя.

Инстинкты визжат о том, что близится катастрофа.

— Я приеду на своей машине, — Тэхен хоть как-то пытается сбросить градус накала.

Ему не удается даже немного успокоиться. Он не понимает, откуда этот иррациональный страх, но на внутреннее чутье все еще полагается больше, чем на что-либо другое.

— Кван. Тебя. Отвезет, — чеканит Инсон. Тэхен молчит, отец тоже недолго, а после в трубке слышится тяжелый вздох. — Сын, пожалуйста. Ситуация критическая. Ты нужен мне дома прямо сейчас.

Глаза Тэхена широко распахиваются, он не может вспомнить, когда его циничный папаша в последний раз снисходил до настолько откровенных просьб, забывая о том, что приказывать — его жизненное кредо.

— Ладно, — вынужденно соглашается он, все же принимая, что сейчас спорить себе дороже. Даже если упрется рогом и вновь не прогнется, а прогнет, позже замучается сомнениями. Лучше оторвать все быстро, как пластырь. — Выезжаю.

Отец сбрасывает звонок, не прощаясь. Тэхен руку роняет и, прижавшись макушкой к стене и глаза прикрыв, протяжно выдыхает. Все ведь так хорошо начиналось. Последние недели в целом прошли слишком адекватно. Он успел забыть о том, что всегда стоит быть начеку — подвох каждый раз вылезает именно тогда, когда расслабляешься и упускаешь из виду то, насколько Жизнь и Судьба подлые суки.

Ему требуется пара минут на то, чтобы хоть немного привести мысли в порядок, и, когда он возвращается в кабинет, все оброненные им документы уже собраны. Не составляет труда догадаться, кто принял в этом участие.

Тэхен подходит к столу, трогает кончиками пальцев переплет одной из упавших папок и натянуто улыбается, кивнув обратившему на него внимание Чонгуку благодарно. Мнется недолго, потому что такое для него слишком непривычно, чтобы делать сходу, но затем все же решается.

— Можешь за меня закончить? — он подбородком указывает на монитор; когда на лице напротив бровь в безмолвном вопросе взлетает, он продолжает: — Мне очень нужно уехать.

Работы с отчетом осталось минут на сорок максимум, но не хочется задерживаться даже настолько, чтобы не провоцировать отца на ругань. Не то чтобы он хоть когда-то старался избежать конфликта, те всегда вливают иррационального удовольствия в его серое бытие, однако сейчас он безошибочно чувствует, что совсем не то время.

Он предвидит, что, стоит ему оказаться с Инсоном лицом к лицу, речь пойдет о ком-то извне, а в таких случаях он всегда становится на сторону семьи.

— Что-то случилось? — спрашивает Чонгук.

Тэхен застывает, уловив в чужом тоне озабоченность. Он смотрит на Чонгука, наверное, совершенно по-идиотски ошарашенно, а тот одаривает его ответным взглядом, в котором без труда беспокойство различается.

— Ничего серьезного, к понедельнику вернусь, — пожимает он плечами, стараясь выглядеть непринужденно.

Он надеется, что не врет. Что проблемы отца не настолько глобальны, чтобы задержать дольше. В идеале было бы разобраться со всем за сегодня. Все же на завтра у него в Сеуле уже есть планы.

Чонгук просто кивает и, поднявшись, подходит. Тэхен показывает те графы, что еще не успел заполнить, и вздрагивает, когда замечает, что Чон в упор пялится на его профиль, а вовсе не в экран монитора.

— Ты в порядке? — спрашивает тот, понизив голос практически до шепота, похоже, чтобы никто в отделе больше не услышал.

Нет.

Порядок и то, что сейчас внутри Тэхена гоняет кровь бешеной паникой, вообще ни разу не синонимы.

— Конечно, — он тянет уголки губ вверх, надеясь, что погано фальшивая мимика, сейчас ему мало подвластная, не выдает истины целиком, искажая черты в болезненной гримасе.

Чонгук ведется и снова кивает. Хотя, вероятно, все же просто делает вид.

Язык жжется благодарностью, и Тэхен видит себя настоящим дикарем, пораженным участием постороннего человека до глубины души. Он не может вспомнить, когда кто-то еще настолько вовремя задавал ему, казалось бы, обыденный вопрос. Даже Миджу уже как несколько лет перестала интересоваться, а лишь губы поджимает, заметив чужое напряжение, и тему какую-нибудь глупую заводит. Впрочем, в этом он сам виноват — не единожды отчитывал ее, копируя стальной тон отца, потому что впускать никого так далеко в личное никогда не стремился. Как минимум потому, что подробности существования его семьи опасны для жизни, а намеренно врать женщине, в обществе которой хоть немного может расслабиться, не желает.

Сейчас отчитывать никого не хочется. Хочется сказать банальное «спасибо» за то, что реальность стала менее паршивой хотя бы на секунду.

— Спасибо, — благодарит Тэхен вовсе не за это, взглядом на монитор указывая, а остальные порывы проглатывает вместе с вязкой слюной.

Отворачиваясь, он кивает коллегам на прощание и, удаляясь, заставляет себя забыть обо всех трудностях и странностях, с Сеулом связанных, на ближайшие сутки. Ему совсем не до этого, ведь предстоит что-то из того спектра жизненных событий, которые непроглядно черного оттенка.

Тэхен уверен — дома его ждет очередной кошмар.

Кван, как и обещано, уже на парковке, ожидает недалеко от белого суперкара. Тэхен с грустью смотрит на свою малышку, радуясь лишь тому, что у бюро с ней точно ничего не случится — мало кто решится на вандализм или угон там, где и по ночам охраны достаточно, а вся территория камерами увешана. Бросив куртку на заднее сиденье неприметной Audi, он усаживается на переднее пассажирское — путь предстоит неблизкий, сзади он просто изведет себя беспокойством. Тут же рядом есть хоть кто-то еще, пусть и крайне неразговорчивый.

— Что случилось? — спрашивает он сразу же, пристегивая ремень.

— Не знаю, — жмет плечами Кван, мягко трогаясь. — Отец позвонил и сказал срочно вас привезти. Это все, что мне известно.

Он едет слишком медленно и аккуратно, Тэхену хочется рявкнуть на него за то, что осторожничает из-за пассажира, но он сжимает руки в кулаки и выдыхает протяжно, стараясь загасить нервы. Ничего хорошего не будет, если он сразу начнет срываться. Им еще нужно как-то выдержать триста с лишним километров один на один.

Когда они оказываются за границами неродного для обоих города, потратив добрый час на пробки, Тэхен отворачивается от лобового, прижимается левой щекой к сиденью и внимательно смотрит на Квана. Он старается не пропустить ни единого движения мимики, выдыхая важный вопрос:

— Насколько по десятибалльной шкале тон Хесона обещает проблемы?

Кван тут же напрягается — его плечи приподнимаются, под тканью белой рубашки очертания акромиона становятся различимы. Между густых бровей сразу несколько глубоких морщин рисуются вместе с носогубными складками, впавшими сильнее, когда он губы поджимает.

Тэхен тоже хмурится, ощущая в висках бешеное биение сердца — он давно не видел в чертах «старого друга» столько эмоций, которые на вопрос безмолвно отвечают.

— На двести пятьдесят шесть, — хрипло добивает уравновешенность Кван. Он на мгновение косится в сторону Тэхена и хмыкает как-то совсем уж непривычно понимающе. — Опасаетесь?

— Я в ужасе, — честно признается Тэхен.

Где-то на задворках разума мелькает мысль о том, как приятно говорить хоть кому-то правду, однако поверх нее шлифуется другая — горькая и острая. По самоценности полосующая тем фактом, что Квану, в общем-то, до его искренности дела нет никакого.

Тэхен головой мотает, заставляя себя выбросить дурные мысли. Он пролезает между сиденьями, щелкнув кнопкой сбоку от себя, достает пачку сигарет из куртки и вновь утягивает тело ремнем безопасности. Он не верит в подобную страховку от аварий, ведь предпочитает скорости, на которых при сильном столкновении в любом случае не выживешь, но всегда пристегивается, досконально помня, во что превратилось миловидное лицо его матери только потому, что она этим ритуалом пренебрегла.

Он не спрашивает разрешения, открывая окно, и затягивается едким дымом, пристально смотря на огонек зажигалки. Выкуривает сигарету наполовину и только тогда продолжает разговор, стараясь отстраниться от переживаний бессмысленным трепом хоть немного:

— Как часто ты бываешь дома? — интересуется, припомнив то, что Квана в Пусане ждет какая-то загадочная женщина, которой удалось заставить скудный эмоциональный фон мужчины рябить хоть какими-то отголосками чувств.

— Два-три раза в неделю, но только на ночь могу позволить себе вернуться, — жмет плечами тот, отвечая вроде как спокойно.

Но Тэхену отчетливо мерещится сожаление. Он хмыкает тихо, вытягивая руку за стекло, и, пепел стряхивая, обещает, желая, кажется, добиться хоть чего-то положительного от соседа:

— Скоро я закончу с расследованием, и тебе не придется больше туда-сюда мотаться.

Но Кван совсем ничего хорошего не возвращает, лишь роняет механическое:

— Меня все устраивает.

Тэхен снова хмыкает, глубоко затягиваясь. А его вот, напротив, ничего не устраивает. В том числе и то, как прозвучали последние реплики. Ведь возвращение в Пусан не только сегодня, а в перспективе навсегда, которое должно наступить после того, как Двойка сядет за решетку или ляжет в гроб, уже не кажется истинным желанием.

Будущее перестает быть настолько ясным, каковым было всего пару недель назад.

* * *До элитного квартала на окраине Пусана они добираются лишь к вечеру, и, когда Тэхен выбирается из машины, оказываясь перед массивным крыльцом дома родителя, на улице уже достаточно темно — не только потому, что на часах стрелки к ночи вовсю стремятся, но и потому, что, в отличие от Сеула, в родном городе погода отвратительно пасмурная, грузными почерневшими к низу тучами скорый ливень обещающая. Стоит прохладе ветерка тронуть прикрытые лишь рубашкой плечи, он ежится, ощущая галоп колких мурашек на коже. Он достает куртку с заднего сиденья, однако не одевается, ведь сейчас ему вряд ли грозит долгая прогулка под открытым небом, что вот-вот каплями на землю обрушится. Ожидая, пока Кван все системы автомобиля отключит и тоже выйдет, он оглядывается, прислушиваясь к гробовой тишине, всегда давящей на барабанные перепонки в преддверии грозы.

Кажется, даже природа застыла в «предвкушении», которым глодал себя до костей Тэхен на протяжении четырех с лишним часов дороги.

Они с Кваном поднимаются по ступеням парадного входа крайне медленно, будто синхронизировались за время совместной поездки в опасениях и сейчас, не сговариваясь, стараются оттянуть итог срочного вызова. Тэхен морщится, когда перед ним открывают одну из массивных створок двойных дверей, и скрип петель дрожит на сухожилиях четким ощущением атмосферы склепа.

Еще не ступив на порог дома, он запредельно сильно хочет убраться подальше.

Их уже ждут — видимо, с поста охраны успели доложить о прибытии. Сделав всего шагов пять, оба мужчины замирают и — снова синхронно — обводят взглядами присутствующих. Тэхен ощущает, как страх ползет по спине навязчивее, когда в лицах семерых человек, помимо отца и Хесона, узнает лишь тех, кто относится к приближенному кругу — все в этом помещении работают с Инсоном уже больше двадцати лет и проверены «боем». Каждого из них Тэхен знает лично — именно эти люди наравне с Хесоном отрабатывали на нем в детстве удары, «готовя» к взрослой жизни.

Последние сомнения в том, что вызов касается теневой деятельности его отца, отпадают.

Тэхен пересиливает себя, переступает через воющий в агонии инстинкт самосохранения и с нарочитой невозмутимостью возобновляет шаг. Он кивает приветствующим его тихо мужчинам, не сводя взгляда с радужек, что отражают его собственные до мельчайшего вкрапления оттенков. Пока доходит до Инсона, он успевает в очередной раз грязно проклясть генетику за то, как сильно напоминает предка внешне.

Если забыть о морщинах, что на лице пятидесятисемилетнего мужчины более глубокие, то их действительно можно воспринимать как два силуэта, замершие напротив тонкого слоя зеркала. Природа будто к клонированию обратилась, когда сына по образу отца делала — идентичные черты, в эмоции складывающиеся; фигуры одинаковые настолько, словно они проводят в зале за нагрузками равное до секунды время; даже жесты и те как обведенные по оригиналу, под которым фиолетовый лист копирки лежит.

Тэхен настолько сильно стремится стать непохожим на Инсона, что его этот факт наглядного родства всегда бьет по затылку прицельным раунд-киком<span class="footnote" id="fn_38539198_2"></span>. Но сколько бы усилий ни прикладывал, у него выходит отличаться от папаши лишь подачей собственного я, и это, к сожалению, не то, в чем ему хотелось бы преуспеть.

Он на фоне отца, даже если унаследовал привлекательность, кажется себе неотесанным мальчишкой, в то время как Инсон весь пышет шармом — тем самым, который кличут славным эпитетом «благородный». Это то единственное, чему Тэхен хотел бы научиться. Жаль, что эту исключительную манеру поведения и умение преподнести себя в выгодном свете, в отличие от дерьмовых качеств и навыков, привить ему никогда не пытались.

Он позволяет себе лишь положить ладонь на талию отца, когда тот приветствует его скупым объятием. Тэхен не стал и до этого бы снисходить, если бы не посторонние — для других они всегда держат иллюзию близких отношений во избежание недоразумений, грозящих в среде Кима старшего кровопролитными бойнями за власть.

Ведь если даже сын родной отца чурается и не признает его авторитет, почему это должны делать остальные.

Отстранившись, Инсон улыбается номинально, сухо, лишь немного уголки губ задрав. Тэхен же не пытается доброжелательность лицом изобразить, ведь то обращено только к отцу, а этому никаких фальшивых миражей привязанности не требуется — он прекрасно все знает.

— Ты рано вернулся, — выталкивает из себя Тэхен точно так же обезвоженно, как скалится отец, и отступает на шаг, руки, немного подрагивающие, в карманы брюк пряча. — Чем обязан?

Краем глаза он замечает, что Кван подходит к Хесону, однако его обманными объятиями не приветствуют. Тэхен хмурится, поворачивается, взором пробегается по присутствующим, и то, как те игнорируют его, пялясь пристально на Квана, заставляет сердце загнанно биться. Крупные, натренированные физически мужчины напоминают дрессированных бойцовских псов, застывших на месте в ожидании от хозяина разрешающего «Фас».

Тэхен пальцами вцепляется в ткань внутри карманов, ощущая, как напряжением сводит каждый до единого сустав.

— Рад тебя видеть, — говорит тихое Инсон.

Тэхен огромными усилиями не позволяет себе поморщиться оттого, насколько инородно фраза звучит в сгустившейся атмосфере. Ответить он отцу тем же самым не может. Не сегодня точно.

Он мелко вздрагивает, когда Инсон продолжает, переводя взгляд на Квана, и следующая фраза звучит холодно:

— Жаль, что повод не самый лучший.

— Могу я узнать, ради чего ты оторвал меня от неотложных дел? — голос Тэхена тоже опускается до опасно ледяного, пусть он подразумевает не такие уж и важные обязанности.

Когда Инсон вновь смотрит на него, Тэхена потряхивает от притаившейся в расширившихся зрачках тьмы сильнее. Сколько бы он ни убеждал себя в том, что отца вовсе не боится, все же в ауре его папаши, в отличие от его собственной, временами мелькает то, что взывает к опасениям на уровне бессознательного. Это что-то, что заставляет инстинкты гудеть в висках — подобное тонкому аромату в моче хищника в животной среде, по которому его чует любой, даже тот, кто находится за пределами пищевой цепи.

Тэхен ненавидит моменты, когда отец выглядит так, потому что приходится стараться, чтобы не отступить и голову не преклонить под гнетом инстинкта самосохранения.

— Сейф, — шипит Инсон не меньше, чем тайпаном; короткая фраза всего в одно слово звучит подобно раскатистому грому.

Тэхен глаза широко распахивает.