Глава 12 (1/2)

Припарковавшись у заброшенного склада на окраине города, Тэхен еще недолго сидит в машине, наблюдая за стоящим чуть поодаль рядом с мотоциклом Чонгуком. Тот выглядит расслабленно вопреки цели их сегодняшней встречи, которую, если быть честным, Ким не ожидал так быстро и просто достигнуть. Он рассчитывал, что Чон начнет его динамить, максимально оттягивая время оценки места преступления двухлетней давности, однако тот согласился сразу же, написав адрес и обозначив обеденные часы для вылазки.

Но понервничать все же заставил.

Добравшись вчерашним вечером домой, Тэхен долго думал о напарнике, не понимая, откуда столько самых разномастных и не очень приятных мыслей: в голове все смешалось так, будто ему лоботомию бесплатную организовали, миксер в мозг всунули и пару раз прожали кнопку максимальной скорости. В конце концов он не выдержал эту катавасию абсурда и дал о себе знать коротким сообщением с требованием показать ему то место, где Чонгук и Хосок «познакомились» с Двойкой. А потом никак не мог заснуть, ведь ответа не было. Долго.

До четырех утра.

Прогнав поганые предположения о том, чем занимался Чон столько времени, раз уж до телефона не мог добраться, Тэхен открыл пришедшее в глубокой ночи сообщение, приготовившись настаивать, но его обрадовали всей информацией и согласием. Правда, радости не то чтобы много оказалось.

Тэхен запретил себе об этом думать.

И вот они здесь — в месте, где, судя по прямым разговорам и тем, которые удалось услышать случайно, Хосоку превратили кисти в кожаный мешок с осколками, а Чонгука практически выпотрошили заживо. Но последний ведет себя так, будто на прогулку выбрался: прикрепив шлем к мотоциклу и расстегнув защитную куртку, он зажимает уголком губ дымящуюся сигарету и, склонив голову так, чтобы ухом к движку поближе, газует время от времени, прислушиваясь к бешеному реву механического коня — тот доносится громко даже вопреки отличной звукоизоляции машины Тэхена.

Чонгук явно заметил, что Ким припарковался в двух шагах от него, но вообще внимания не обратил, ни на секунду от странного занятия не отвлекся.

Внутри опять ворочается недовольство.

Когда Тэхен, перепроверив висящий на креплении сбоку на груди табельный пистолет и прикрыв его полами кожаной куртки, выходит на улицу, он едва не сталкивается с проходящей мимо женщиной преклонного возраста, которую не увидел в боковое зеркало, потому что даже не попытался туда посмотреть. Та бормочет что-то, подозрительно напоминающее «Батюшки», и за сердце хватается. Тут же усиливается рев мотоцикла, и старушка шарахается одновременно и от преградившего путь мужчины, и от громкого звука.

Стоит Тэхену подойти, Чонгук взгляд на него поднимает, кивает и снова прокручивает ручку газа, пуская по пустынным узким закоулкам между старыми промышленными зданиями раскаты урчания движка. Чон хмурится, чем сразу же утягивает взор к полученным от Юнги «травмам» — Тэхен замечает, что рядом с покрывшимися коркой рассечениями брови пирсинг так на место и не вернулся, в отличие от кольца в нижней губе, соприкасающегося холодным металлом с подсохшей ранкой. Наибольшее внимание привлекает ссадина на скуле — та широкая, стесанная добротно, будто наждачкой по коже провели с усилием, верхний слой эпителия снимая.

Взор Тэхена сам — точно сам, хозяин тела вообще в этом участия не принимает! — сползает к шее. Когда среди татуировок не обнаруживается ничего компрометирующего, сердце как-то успокаивается, темп замедляет до размеренного.

Тэхен игнорирует странное ощущение напрочь.

— Медитируешь? — вместо приветствия спрашивает он, когда Чонгук отпускает ручку газа, и звук движка стихает до приемлемого.

— Красуюсь, — с улыбкой отвечает тот и, вынув сигарету изо рта, на которой едва удерживается длинная полоска истлевшего табака, бросает ту под ноги, сразу же прижимая к асфальту ботинком.

Поежившись, Тэхен озябшие ладони в карманы кожаной куртки прячет. Несмотря на середину дня, на улице достаточно прохладно, сентябрь в этом году будто биполяркой страдает: то жарит похлеще августа, то под ноябрь косить начинает.

— Видел я, как одну старушку чуть инфаркт не хватил от восторга, — язвит он, последнее слово акцентом выделяя. — Можешь догнать, если планируешь закадрить кого-то вдвое старше тебя.

— Любви все возрасты… — многозначительно говорит Чонгук.

Тэхен пропускает реплику мимо ушей, осматривает мотоцикл и хмурится, стараясь определить, что не так.

— Выглядит иначе, — бормочет едва слышно.

— Кофра нет, — Чонгук хлопает по сиденью, где на краю действительно отсутствует «багажник». — Я вечером на трек собираюсь, аэродинамика, все дела.

Последняя реплика объясняет его прикид, над которым Тэхен успел задуматься: в отдел они сегодня не собираются, но и без «угрозы» столкнуться с Мару тот не отказался от специального обмундирования.

Чонгук снова пережимает рукоять газа. Выдерживает пару секунд диких вибраций, отпускает, разводит мотор поворотом ключа и, головой покачав, цыкает недовольно:

— Кажется, придется повременить с развлечениями.

— Что-то не так? — любопытствует Тэхен и даже ловит себя на искренности, а не просто на попытке поддержать разговор.

Это вновь взывает к смятению, ведь его мотоциклы вообще не интересуют. Ну или не интересовали.

— Клапаны надо проверить, не нравится мне, как сердечко урчит.

Чонгук любовно проводит по седлу мотоцикла, вытаскивает ключи из замка и, сняв черный рюкзак с неприметной рукоятки сбоку, бросает связку в передний маленький карман.

— Сам? — с неподдельным удивлением спрашивает Тэхен.

— Если это завуалированный вопрос о том, могу ли я его разобрать и собрать обратно, то нет, не могу, — Чонгук лямку на левое плечо закидывает. — Элементарное что-то перебрать не проблема, за полгода отношений с чуваком, который жил техникой на колесах, мне пришлось разобраться в основах. Да и семнадцать мне всего тогда было, любая «взрослая» движуха казалась потрясающей.

С его губ слетает смешок, а потом те растягиваются в ностальгической улыбке, поражающей своей мягкостью.

И шокирующей тем, насколько упоминание прошлого опять заставляет Тэхена щетиниться — ему приходится постараться, чтобы мрак на лицо демонстративно не опустился.

— Но если я могу по звуку понять, что система газораспределения пашет не так, как надо, то визуально я в жизни сбоящий клапан не определю. Так что… — Чонгук руками разводит. — Мы работать пойдем или ты передумал?

Тэхен кивает и, когда Чонгук на пятках разворачивается, идет следом за ним шаг в шаг, приближаясь к массивным дверям, прячущим от улицы внутреннее убранство склада. Он успел навести справки и выяснил, что лет пять назад в этом помещении хранились продукты производства фабрики зеркал, однако после владелец и фабрики, и склада обанкротился. Тот почему-то до сих пор не пустил здание с молотка, однако и по прямому назначению не использует.

— Как ты его нашел? — интересуется Тэхен и, когда Чонгук через плечо на него смотрит, безмолвно бровь рассеченную вскинув, поясняет, выдавая часть козырей: — Я уже общался с Хосоком, он мне сказал, что тебе последняя жертва дала наводку на место пыток.

— Он мне не говорил, что ты уже успел его допросить. А я-то понять не мог, чего тебя в жопу ужалило ехать сюда, — произносит Чонгук будто бы равнодушно, но внутреннее чутье подсказывает, что равнодушия там на самом деле ни грамма. — Водонапорная башня, — он указывает на стоящее поодаль старое сооружение, выглядящее крайне обшарпанным. — Их в таком состоянии в городе немного. Очень хороший ориентир.

— Почему без Юнги пошел?

— Я собирался просто проверить, а Юн на свиданке был очень важной, он ту девчонку окучивал несколько месяцев, — жмет плечами Чонгук. — Зачем человека ради такого пустяка отвлекать? Кто ж знал, что меня тут бита на низком старте ждет. Двойка не из тех, кто возвращается на место преступления, так что я даже мысли о засаде не допустил.

Тэхен нутром чует, что это не вся правда — Чонгук не кажется настолько наивным, чтобы не догадаться, что жертве намеренно позволили запомнить больше обстоятельств. Но он не допытывается, ему нужно подбирать слова.

Чонгук точно не собирается ему рассказывать все, а излишний напор чреват последующим полным игнором. Допрос изначально нерасположенных к честности людей должен проводиться очень осторожно. Допрос тех, кто сокрытием информации защищает близких, следует выстраивать так аккуратно, будто по минному полю без металлоискателя шагаешь.

А то, что Чонгук именно защищает, основная версия.

— У тебя остались снимки обстановки? — спрашивает Тэхен, когда они останавливаются у массивных железных створок.

— Они не понадобятся.

Чонгук лезет в рюкзак, достает крупный ключ и открывает замок, который, судя по звуку, знатно проржавел. Мужчина хватается за стальную перекладину и тянет на себя; с лязгом преграда открывается.

Выдохнув протяжно и встряхнувшись, он снова улыбается, взгляд к напарнику обращая.

— Здесь ничего не тронуто, — Чонгук подбородком вправо ведет, позволяя Тэхену зайти первым. — Все точно так, как в тот день. За исключением крови, ее мы убрали, чтобы не въелась на пожизненный срок.

В помещении достаточно светло из-за расположенных по всем стенам больших окон, даже несмотря на то, что концентрация пыли превышает все мыслимые и немыслимые границы — Тэхен ощущает, как в носу зудит от неприятных затхлых ароматов. Но это становится сущей мелочью моментально, стоит им пройти внутрь всего метров на пять.

То, что видит Тэхен, сбивает дыхание напрочь. Картинка настолько знакома, что в это невозможно поверить. Он замедляет шаг, благодаря чему Чонгук его перегоняет — тот идет гораздо увереннее, хотя все должно быть ровно наоборот, учитывая, что именно старший инспектор тут пережил.

— Как ты добился неприкосновенности места преступления? — интересуется Тэхен, и его тон звучит пересушенным.

Он сглатывает тяжело, изучая высокие зеркала в центре помещения, которые кругом обводят площадку, по размеру достаточную для того, чтобы загнать с десяток человек об ограниченный радиус и не причинить им особого дискомфорта нарушением личного пространства.

— У владельца зеркальная фабрика, но он прогорел. Продавать пока ни фабрику, ни склад не хочет, все еще надеется выбраться из долговой ямы, — отвечает Чонгук, заходя в импровизированное зеркальное «помещение» внутри склада. — Мы с Хосоком два года его снимаем и следим, чтобы никто не нарушал целостность. Из-за того, что район не очень и я помог хозяину не пустить информацию в СМИ о том, что здесь случилось, плату он запросил небольшую — компенсирует то, что я избавил его от лишних проблем с репутацией предприятия. Так что это нам почти ничего не стоит.

Проходя между рамами, он поднимает левую руку и задевает болтающиеся под потолком толстые цепи — те висят на металлических балках, тянущихся по всему периметру, скорее всего, на них когда-то крепились самые массивные зеркала.

По темному помещению разносится перезвон, с тяжелых звеньев снегопадом сыплется пыль на такой же покрытый плотным слоем серости пол. На том остаются следы после каждого шага; таких отпечатков подошв очень много разной степени пыльности, но все они по виду протектора от одной и той же обуви.

Чонгук явно часто тут бывает.

— И зачем ты его сохраняешь? — любопытствует Тэхен, замирая между черными простенькими рамками двух зеркал.

— Улики, которые не спрятать в полиэтиленовый пакет, — кратко отвечает Чонгук. Он останавливается ровно посередине круга и осматривается по сторонам, ловя больше десятка отражений в фокус зрения. — В этом случае очень важна атмосфера, ее не перенести на фотографии достоверно, — говорит тише, опускаясь к концу реплики до шепота. — Я прихожу сюда изредка, чтобы прочувствовать.

Тэхен пересчитывает точное количество зеркал и даже не удивляется совпадению, потому что обстановка с первой же секунды бросила его в понимание: Киен и Двойка точно один человек. И для встречи с Чонгуком он приготовил те же условия, что когда-то его самого окружали в доме Кукловода.

Зеркал оказывается тринадцать — столько же, сколько в свое время выставлял такой же фигурой Кукловод, и, как и в случае с последним, Тэхен считает, что нечетное число выбрано намеренно.

Хозяин кукольного домика был категоричным перфекционистом, все куклы в его здании размещались до мельчайшего сантиметра симметрично окружающим «декорациям», но именно в «комнатах внушения» это правило нарушалось. Скорее всего, преступник, заставляя себя мучиться подобным несоответствием, добивался того же у жертв — редко кому совершенно плевать на такие, казалось бы, совсем неважные мелочи.

— Как выглядит Двойка? — пересекшись взглядами в одном из отражений с Чонгуком, спрашивает Тэхен. — У тебя и шанса не было его не увидеть. Он просто физически не смог бы скрыться из поля твоего зрения.

— Наркотики, Тэхен. Огромная доза, — отвечает Чонгук без налета любых эмоций. — Когда я впервые увидел Двойку лицом к лицу, стояла глубокая ночь, он был в маске и капюшоне, а лампы тут все до одной тусклые, уж извини. Я сразу же заметил, что у него светлые глаза, оттенок не скажу, но точно нестандартный для корейца. Но дальше моя реальность заискрила розовыми вспышками, со мной пара единорогов поболтала, а потом болевой шок и полное отсутствие концентрации. В конце я отключился, — он усмехается тихо, но веселья в этом не слышится. — Почему, интересно, моя психика выбрала именно этот цвет под наркотой?

Он подходит к одному из зеркал, разворачивается к нему боком и медленным шагом делает полный круг, смотря на каждое отражение. Будто здоровается. Он шаркает массивными подошвами по пыльному полу; на контрасте с его же твердой поступью всего лишь минуты назад шаги кажутся чрезмерно тихими — словно уши заложило.

— Ты до этого употреблял? — спрашивает Тэхен, пристально следя за напарником.

Тот на одну-единственную секунду кулаки сжимает, скрипя кожей перчаток, но Тэхен успевает заметить.

— Особо не увлекался, — абстрактно говорит Чонгук.

В этом нет ни подтверждения, ни отрицания, но по реакции Тэхен все же предполагает, что и до Двойки Чон с наркотическими веществами взаимодействовал.

Скорее всего, без того фанатизма, с которым сам Ким это делал много лет назад, но прецеденты, похоже, случались.

— Что ты здесь видишь? — Чонгук возвращается в центр, чтобы зеркала оказались вокруг него на абсолютно равном расстоянии. Он руки в стороны расставляет и крутится, создавая четкую ассоциацию.

А после, приложив правую ладонь к груди, кланяется другим «Чонгукам».

— Сцену, — с пониманием делает вывод Тэхен, наблюдая, как множество одинаковых мужчин в отражениях выполняют одно и то же.

— Сцену, — кивает Чонгук и замирает на месте. Он делает шаг вперед и голову к плечу склоняет, следя за двойником, отпечатанным амальгамой на стекле. — Где и зрители, и актеры — одни и те же люди. Смотрите, на что вы способны. Узрите свой поступок во всей красе, со всех возможных ракурсов. Запомните: каждый из нас зло. Все мы чудовища, если нас запереть в клетке.

— Двойка хотел показать тебе все в деталях? — задает наводящий вопрос Тэхен, хоть и понимает мотивацию такой расстановки без помощи со стороны. Но ему нужно знать, как его напарник интерпретирует посыл.

Чонгук подходит к отражению ближе. Смотрит в свое же лицо так пристально, словно ищет в чертах ответы на главные вопросы мироздания.

— Вряд ли смысл только в том, чтобы я видел происходящее со всех сторон. Я много думал о том, что Двойка никогда не использует местоимение «я», — говорит он, и тон становится излишне мрачным, отчего мурашки на плечах Тэхена бесятся, пуская по коже холодок. — Его монолог обезличен. «Легко быть хорошим, когда вокруг тебя толпы тех, кто тебя любит», — Чонгук цитирует еще более жутким тембром. — «Каждый рано или поздно сожрет самого близкого, если заморить его голодом». Ни разу за время прямого диалога Двойка не обозначил себя личным местоимением. И последняя записка. Он говорит о своем поступке, но не связывает себя с ним.

— Там третье лицо, — напоминает Тэхен. — «Один убил, чтобы выжить, другой — чтобы наказать».

— Не думаю, что это он писал о себе. Он просто охарактеризовал ситуацию, — Чонгук головой качает. — Когда я с ним общался, он подбирал слова так, чтобы описывать контекст своей жизни внешними обстоятельствами. Он в принципе о себе, как о человеке, не сказал ни одной фразы, только о мотивах и мировоззрении, и подавал это в формате философских утверждений, — поворачивается к Тэхену и бровь вскидывает. — Тебе не кажется это странным?

Тэхен догадывается, что Чонгук скажет дальше. Это очень напоминает то, какими становились куклы через пару недель после «жизни» в кукольном домике — они переставали осознавать себя полностью. Кукловод отбирал личности своих жертв, мучая их в «комнатах внушения» изо дня в день до тех пор, пока те не сдавались.

И дело не только в дозах лизергиновой кислоты, ослабляющей восприятие. Куклы начинали верить в свое предназначение еще и потому, что детская психика в целом быстрее взрослой подстраивается под стрессовые ситуации, что делает их более уязвимыми для тех, кто умеет манипулировать.

Неокрепший рассудок с несформированными до конца механизмами выдает порой совершенно странные защитные реакции: у некоторых молодых жертв насилия блокируется память; кто-то решает, что хотел заняться сексом со взрослым сам, что помогает пережить принуждение; дети учатся играть навязанные жестокими родителями роли, чтобы любыми способами избежать наказания. Тэхен сталкивался со многими бесчеловечными случаями, от которых волосы шевелились, стоило понять, что, будучи взрослым мужиком с не самым простым прошлым, один хрен чьи-то трагедии он вряд ли бы выдержал так, как это делают те, кого приходится опрашивать свидетелями в допросных.

В случае кукольного домика каждый ребенок рано или поздно — чаще рано — приходил к решению, что «подыграть» лучший способ сохранить жизнь. А после усваивал роль по-настоящему, когда его из раза в раз запирали вот в таких же зеркальных комнатах, обозначенных Тэхеном в рапорте «комнатами внушения». Единственный выживший мальчишка рассказывал о том, что в них разыгрывались «театральные постановки», соответствующие выданному «сценарию» — типа ролевой игры.

Детей лишали имен, нарекая другими и вынуждая звать «соседа по крюку» фальшивым; их внешность Кукловод тоже отбирал, меняя цвета волос, одевая их в чужую одежду, некоторым даже линзы оттеночные вручались. А потом он заставлял их неделями и месяцами наблюдать в отражениях за тем, как они изображают кого-то другого, и все это под наркотиком, который постоянно туманит разум и подбрасывает живописные галлюцинации.

Гремучая смесь воздействия сразу со всех сторон.

Похоже, Двойка восемнадцать лет назад прошел через что-то подобное вместе с другими куклами первого набора и после того, как смог выбраться из лап Кукловода, не сориентировался в новом для себя мире и так и не понял, кем стать, если безвольной марионеткой уже быть необязательно.

И, очевидно, с Чонгуком Двойка решил провернуть то же самое — проиграть своеобразной психодрамой собственные травмы.

— У него очень серьезный кризис идентичности<span class="footnote" id="fn_38455301_0"></span>, — на грани шепота произносит Тэхен.

Чонгук кивает, не отвлекаясь от зеркала. Но после поправляет:

— Я бы сказал, что у него полная деперсонализация<span class="footnote" id="fn_38455301_1"></span>. Он понятия не имеет, какое место занимает в мире, какую цель должен преследовать и кто он вообще, — Чонгук проводит ладонью по глади зеркала, оставляя пятна пальцами. — А это способ сделать со мной то же самое. Если упорно говорить человеку, что он монстр, заставлять из раза в раз смотреть прямо во тьму собственной души, рано или поздно любой начнет сомневаться. Двойка хотел, чтобы я не просто предал свои принципы, но и наблюдал во всех красках за тем, как падаю на дно. У меня были место в первом ряду и повышенный уровень внушения из-за лизергиновой кислоты. Он хотел, чтобы я не просто сделал, он добивался того, чтобы я по-настоящему поверил.

С каждым словом Чонгук говорит все менее эмоционально, из тона стираются любые намеки на жизнь.

Голос все больше напоминает звуки, которые способны выдавать разве что подсохшие голосовые связки мертвеца.

— Предполагаю, что он сам прошел через что-то подобное. Все, что ты видишь, имеет какое-то отношение к зарождению ритуала, схожая обстановка запустила процесс излома его психики, — Чонгук осекается, шумно выдыхает, а потом продолжает: — Он хотел поставить меня в те же условия, которые сделали из него убийцу, чтобы я оценил его личность со всех углов. За два года заочного знакомства я стал для него значимой фигурой.

— Ты уверен, что он тебе симпатизирует? — настороженно спрашивает Тэхен.

— Если принять за факт то, что Сокджин доказал последней оценкой трупов, Двойка изменил мнение обо мне задолго до нашей встречи. Теперь я думаю, что он ищет моего понимания, — говорит Чонгук с легким налетом сомнения; он хмурится, похоже обдумывая факты по новому кругу, а потом кивает сам себе. — Он очень долго распинался о своей философии про «ты или тебя», пытался меня убедить в том, что размышляет правильно. Хотел, чтобы я начал думать так же. «И если каждый из них убил, то и зло из них — тоже каждый. Верно?» — он мнется недолго, а потом продолжает: — Ему очень хочется знать, что я об этом думаю теперь, спустя столько времени.

Он опять брови к переносице сводит. Еще раз фразу проговаривает.

А затем тише произносит начало оставленного послания:

— «Первый убил, чтобы выжить. Второй — чтобы наказать». Хм, — запинается на пару секунд. — Чтобы наказать. Как интересно.

— Что интересного?

— Пока не знаю, — бормочет Чонгук, покосившись на отражение в зеркале слева. — Должна быть отсылка на какой-то случай, известный нам обоим, где я повел себя против общепринятой морали, — он губу покусывает, поморщившись в тот момент, когда кольцо пирсинга о зубы стукается. И снова головой качает. — Не могу понять.

У Тэхена опять создается впечатление, что правду ему не договаривают. А он чрезвычайно привык полагаться на внутреннее чутье.

— Как все происходило? — спрашивает он, не акцентируя внимание на сделанном выводе, а продолжает сыпать наводящими репликами.

— Когда Двойка притащил Хосока, я еще был без сознания, — тихо отвечает Чонгук. — Ему Двойка в баре снотворное подмешал, а мне тут, чтобы я не очнулся, пока он отлучался. После этого препарата просыпаешься очень слабым, шевелиться практически невозможно. Ты все чувствуешь, но можешь только смотреть в пол и дергаться время от времени. Недостаточно сильно для того, чтобы вырваться. Пока он вырезал на нас цифры в начале, мы еще даже кричать громко не могли, настолько все мышцы в теле расслабило.

Он смотрит под ноги чуть правее своего положения, видимо, именно там все и происходило в ту ночь. Тэхен, проследив за его взглядом, мысленно представляет лужи крови. В горле копится тошнотный ком.

— Сокджин говорил про насечки в ране, — тяжело сглотнув, бормочет он.

— Нам с Хосоком Двойка дал не то снотворное, которое было у других жертв, в нашем случае оно более лютое, поэтому у нас насечек нет, — продолжает рассказ Чонгук. — И мы же первые, на ком он ставил эксперименты с лизергином, остальные жертвы испробовали на себе меньшую дозу.

— Зачем такая серьезная концентрация?

Этот вопрос не дает Тэхену покоя с той минуты, когда Хосок упомянул, что к ним заключение судмедэкспертов о химическом составе всех веществ в крови, которые были идентичны у всех других жертв, никак не относится.

Зато с куклами соотносится идеально.

— Более важная необходимость убеждения, я полагаю, — Чонгук мажет по нему взглядом, и Тэхен отводит свой, опасаясь показать излишнюю заинтересованность — ту, что про личные мотивы. — В отличие от других жертв, которые только выполняли его волю без долгоиграющих последствий, в моем случае ему было важно не то, чтобы я убил любимого человека, самой главной целью стала вера в то, что я поступил единственно верным способом. Смесь лизергиновой кислоты и сильного снотворного погружает в состояние, похожее на транс. Реальность воспринимается размытой, психика ослабляет механизмы защиты, так легче программировать человека на нужные мысли.

— Что Двойка сделал после того, как вырезал цифры?

— Вколол Хосоку еще одну дозу, чтобы он нам не мешал, — Чонгук кривится брезгливо, упоминая наркотики. — И очень долго пиздел.

— О чем? — затаив дыхание, спрашивает Тэхен.

Даже если он очень старается, сдерживаться и не сыпать сотней вопросов в минуту тяжеловато.

— «Каждый рано или поздно сожрет самого близкого, если заморить его голодом», — вновь цитирует Чонгук. — И подобная хренотень. Он философствовал цитатками из мемчиков, пытаясь переманить меня на свою сторону. Двойка упорно объяснял, насколько мир херовое место, будто я без него не в курсе, — он нос морщит. — Когда я сказал, что он просто ищет оправдания, мне перерезали ахилловы сухожилия. Меня тогда уже почти отпустило.

Чонгук вместе с последним словом убирает руки в карманы мотоциклетных брюк; пока он прячет сжатые в кулаки пальцы, Тэхен успевает заметить мелкую дрожь.

— Что было дальше?

— Дальше слова кончились, — жмет плечами Чонгук. — Ты слышал от Сокджина — семнадцать сломанных костей и множество разорванных сухожилий. Помимо этого, тринадцать ожогов на ногах, один из них — очень глубокий. Газовая горелка та еще отвратительная штука.

Тэхен опять дыхание задерживает. То, во что рисуется картинка прошлого, выглядит очень занимательно, если вырвать из контекста сочувствие: сделанное Двойкой с Чонгуком напоминает то, в каком состоянии нашли Кукловода. Те же перерезанные сухожилия, столько же ожогов на ногах. Единственное отличие в том, что последнего подвесили на крюки и костей у него сломанных оказалось в разы больше, но это может говорить о более личной вовлеченности в диаду отношений и кратковременном, но разрушительном эмоциональном срыве.

В остальном…

Чонгук и Кукловод ближе по ритуалу друг к другу, чем к остальным жертвам Двойки.

— Когда ему не удалось тебя вынудить сделать то, что он хочет… — подталкивает Тэхен к продолжению, когда воцарившаяся тишина становится слишком напряженной.

— Он решил испытать вторую жертву, чтобы показать мне, что я единственный глупый альтруист на планете, но Хос даже под лютым кайфом его послал. Двойка ошибся, посчитав его более слабым человеком. Я просто дохера упрямый, а Хосок зациклен тогда был на человечности, он никогда не выбрал бы свою жизнь в обмен на чужую, скорее сам бы себе вены перегрыз, — Чонгук слабо улыбается, и в этом горечь неприкрытая чувствуется. — После двух отказов в таких условиях, в которых, по мнению Двойки, никто бы не выдержал, его шарахнуло очередным витком деперсонализации. Поэтому он нас и не прикончил, а ушел зализывать душевные раны и искать новую мотивацию. Вот и вся история.

Чонгук в последний раз схлестывается взглядами с отражением. Однако через пару мгновений все же выходит из окружения зеркал, кажется больше не вынося обстановки, которая явно не может считаться легкой.

Он идет к одному из пыльных окон, тихо бормоча под нос:

— Прав ли я? Правы ли они? Может, я все-таки монстр? Может, совсем и не каждый поступил бы так же?

Тэхен направляется за ним, но ему нужно пересечь круг из зеркал, и, когда он оказывается в центре и мимолетно смотрит на больше десятка отражений, его передергивает. Это сейчас-то жутко, когда вокруг пусть и скудно, но все же освещенное пространство, что говорить о темной ночи и обществе убийцы с огромным послужным списком за спиной.

Тэхен жмурится ровно на секунду, когда представляет себя на месте Чонгука. Несмотря на то, что в детстве ему пришлось пройти через кучу всякого разномастного дерьма, столько травм за короткий период времени он никогда не получал. Его увечья были растянуты в бесконечных днях и неделях, и он мог остановить их в любой момент: либо послушаться, когда наказывали за невыполнение правил, либо приложить больше усилий в драке, чтобы победить.

У него был целый спектр шансов. Чонгуку оставили лишь один — убить любимого человека ради спасения собственной шкуры. Не самый первоклассный вариант.

Тэхен вновь задается вопросом: а смог бы он выдержать и не сдаться на милость решений преступника?

И снова его ответ однозначен: ради кого-то другого, а не собственной жизни — нет.

— Думаешь, за два года Двойка ответил на эти вопросы? — выбравшись из оков неприятного липкого опасения, Тэхен приближается к Чонгуку на расстояние двух шагов.

Он смотрит напарнику в спину и замечает крайне напряженные мышцы, чье состояние различимо даже через одежду. Тэхен невольно вновь ловит себя на уважении. Чон для пережитого держится очень неплохо.

— Возможно, — Чонгук пристально изучает улицу сквозь маленькие стеклянные квадраты, собранные в большое окно металлическими тонкими прутьями. — Похоже, Двойка смирился с тем, что не все способны на радикально ужасные поступки, но все еще считает, что каждый опустится до низости, если прижмет.

— Как ты прикрываешь проституцию, — вкидывает очередную наводящую реплику Тэхен.

— Сейчас он ищет со мной новые точки соприкосновения, чтобы потом, когда мы снова встретимся, я уже не застал его врасплох непредсказуемым поведением, — Чонгук раскачивается, перекатываясь с пятки на носок; его подошвы отвратительно скрипят по полу, царапая слух. — Он осмысливает собственные поступки по-новому, раз уж почерк поменял так радикально. И, кажется, пытается понять мое мировоззрение.

— И что ты думаешь через призму своего мировоззрения о нем?

— Предумышленное убийство — всегда выбор, Тэхен, — озвучивает Чонгук твердо; морщинка между его бровей придает сказанному больше веса. — Но в некоторых случаях выбор приходится сделать. Это не оправдать, но иногда… можно понять. Я считаю, что Двойка не просто хочет убивать, ему необходимо разыгрывать театр двух актеров для того, чтобы оправдать собственную жизнь. Так его психика справляется с личными травмами, — последнее выходит с каким-то совершенно аномальным смирением; Чонгук губы поджимает и размеренно головой покачивает. — Нельзя считать, что вина всецело принадлежит только ему одному. Его рассудок зациклен на ритуале, тот просто так его не отпускает. Это что-то сродни тяжелому случаю ОКР. Так что нет ни одного шанса на то, что Двойка способен остановиться сам.

Сказанное позволяет очень много понять, но вовсе не о Двойке. Чонгук слишком хорошо раскладывает мышление преступника на атомы, чтобы поверить в то, что он что-то там из личной встречи из-за «жидкого кайфа» забыл.

Он точно слукавил, когда сказал, что не может ничего сказать о внешности преступника. Тэхен уверен, что при таком подходе, с которым Двойка мучил двух человек, тот ни за что не скрыл бы свое лицо.

Слишком много личного читается в жестоких манипуляциях, чтобы преступник позволил себе остаться для жертв инкогнито.

Но Тэхен не может обвинить напарника и в обмане — Чонгук не сказал, что не видел, он упомянул только момент очного «знакомства», косвенными репликами направив диалог в нужное ему русло. Он всегда выражается точно так, как делают высокоорганизованные преступники, вынуждая неопытных детективов додумывать самостоятельно неправдивые ответы и избавляя себя от обвинений в лжесвидетельстве.

Вот только Тэхен детектив опытный и прекрасно понимает, что ему очень много не договорили. И при нынешнем раскладе карт в партии их расследования Чонгук не даст ему больше информации.

— Оставайся, если тебе надо тут покопаться, — вновь дает о себе знать Чонгук и, отстранившись от окна и обернувшись к напарнику, достает из рюкзака ключ. — Мне надоело, и я есть хочу.

Тэхен головой качает, когда к нему ладонь протягивают. На самом деле, место преступления подробно изучать ему без надобности. Смысл был в том, чтобы посмотреть на поведение Чонгука в травматичных для него условиях и оценить то, насколько он будет откровенным, чтобы убедиться наверняка, что парочку новых козырей из рукава достать все же стоит.

На данный момент сделанных выводов ему достаточно. Разве что…

— Хосок упомянул третий голос, — говорит он, не особо надеясь на честность. Но ему нужно попытаться. — Он считает, что с Двойкой была женщина.

Когда Чонгук, на несколько секунд застыв на месте, смотрит ему в глаза, Тэхен ловит себя на мысли, что, кажется, грубые ошибки сегодня допускает только он сам.

На него пялятся остро, испытующе, так серьезно, как еще ни разу до сего дня. Будто Чонгук мысли, которых целый рой в голове клубится, прочитать пытается.

— Я ничего такого не помню, — произносит он ровно, без лишних эмоций, но Тэхен не сомневается — он собственноручно вручил напарнику пищу для размышлений. Блядство. Не стоило говорить настолько прямо. — Но я был обдолбан, — морок настороженности рассеивается, Чонгук улыбается краешком губ. — Так что отрицать, что присутствовал кто-то еще, не могу.

Он проходит мимо, направляясь к выходу и избавляя от тяжести проницательного взгляда, но легче не становится.

Хочется ругаться, потому что… новые проблемы гарантированы, а старых стало не то чтобы меньше — Чонгук снова ответил так, что конкретики нет никакой, но и надавить на него без раскрытия карт не удастся.

Оказавшись на улице, Тэхен глубоко вдыхает, стараясь вытравить прохладной свежестью затхлые ароматы из легких, и идет вслед за запершим дверь Чонгуком размеренно, никуда не торопясь. Он отвлекается на изучение округи и едва не врезается в спину затормозившего резко мужчины, который сразу же оборачивается и с доброжелательной улыбкой спрашивает:

— Картошка фри?

С Чонгука моментально слетает страшная атмосфера места преступления. Тэхен вновь ловит себя на размышлениях о том, что его собственный уровень контроля ситуации гораздо ниже, что даже кажется странноватым, ведь раньше ему казалось, что равных ему в подобном просто не существует.

— Что «картошка фри»? — непонимающе переспрашивает он.

— Я сейчас ужас как нуждаюсь в холестерине. В Нонхендоне приличный Мак, — поясняет Чонгук, ворот мотоциклетной куртки поправляя так, чтобы внешний край не касался кожи напрямую — кажется, старается от холода спрятаться получше. А после со смешком интересуется, щедро сарказм вокруг себя репликой распыляя: — Или тебе еду для нищих религия жевать не позволяет?

Тэхен цыкает в ответ на стереотипность чужого мышления и показательно взгляд отводит, демонстрируя все отношение к произнесенному. Но спустя ровно секунду напускное недовольство с него слетает, стоит заметить в шагах десяти от них парня, который очень неумело за ними наблюдает, прижавшись к стене находящегося поодаль еще одного промышленного склада.

Он несильно выделяется среди группы рабочих, разгружающих грузовик рядом с ним, однако Тэхен его сразу узнает, потому что видел неоднократно. На парне черная толстовка с глубоким капюшоном, в его губах зажата сигарета, которая, если опираться на сказанное Чонгуком, портит чистый воздух вонью дешевого табака; а в конце узкой улицы припаркована та самая старая Kia, что родом откуда-то с конца прошлого века.

— Позади тебя на два часа, — Тэхен не сомневается, что Чонгук легко сориентируется, относительно кого расположение. — Он всегда напяливает на себя одно и то же. Ему в этом журнальчике паршивом вообще, что ли, не платят?

Тэхен пряди зачесывает назад, цепляя взглядом кучевые облака, и уголки губ вверх тянет, имитируя доброжелательный разговор ни о чем.

— Это у него такая маскировка, — Чонгук не разочаровывает, сразу все понимает. — Один? — спрашивает и, когда Тэхен кивает, головой слегка покачивает. — И правда ничему жизнь не учит.

Он смеется с идентичной напарнику фальшивой доброжелательностью и не позволяет себе обернуться, чтобы не спугнуть сразу же.

— Отпускаем или ловим? — интересуется Тэхен, себе тоже запрещая лишний раз коситься в нужную сторону,

— Ловим, конечно, — отвечает Чонгук будто само собой разумеющееся.

Не то чтобы от него кто-то ожидал другого ответа.

Крики суперинтенданта все еще звучат в голове, напоминая о тяжелой мигрени, и призывают начистить мордашку парнишки, из-под чьего пера вышли лишние проблемы для их следственной группы.

— Ты за ним, я в обход его перехвачу. Я квартал получше знаю, — распоряжается Чонгук, и Тэхен согласно моргает, посмотрев ему в глаза, но не кивает. Чон взгляд вниз опускает и, уставившись на массивные ботинки, не особо для бега подходящие, расстроенно шепчет: — Блядь, он всегда в кроссовках.

— Боишься облажаться? — с гадостной усмешкой спрашивает Тэхен, пусть и сам не то чтобы в спортивной обуви.

Его распирает внезапно хлынувший по венам азарт, сарказм из него прет совершенно бесконтрольно.

Чонгук, голову взметнув, щурится хитро, его губы в улыбку язвительную складываются — он тоже явно может похвастаться подскочившим адреналином. Впервые за несколько недель совместного дела у них намечается что-то, помимо бесконечного анализа улик, и тело ломит в нетерпении точно у обоих — Тэхен не сомневается, что Чон не меньше его падок на подобные вещи.

— Обожаю, когда меня пытаются взять на слабо, — шепчет Чонгук вдохновенно. — Досчитай до пяти, дай мне фору, мне нужно здание успеть обежать. И это… — он мнется, но это точно напускное, потому что на лице отлично предвкушение читается. — По ногам ему не стреляй. Я всегда голосую за честную победу.

Тэхен глаза закатывает на дебильное замечание. Он же не полный кретин.

Чонгук разворачивается и, не скосившись на парня ни разу, на ходу застегивает куртку, вышагивая к углу склада. Тэхен смотрит под ноги, размеренно идя вперед и тоже куртку застегивая, чтобы не мешалась. Он лишь краем глаза наблюдает за журналистом и делает то, что велено, — про себя считает до пяти. Однако ему удается дойти только до двух, потому что об их с Чоном действиях догадываются — их невольная цель отходит от здания, заподозрив неладное, и быстро идет между рабочими, стараясь поскорее скрыться от чужого взора.

Тэхен чертыхается под нос и срывается с места сразу же. Он громко кричит требование остановиться — про устав забывать нельзя, стоит обеспечить себе пути отхода на всякий случай. Он перемахивает через невысокий, достигающий лишь уровня колена бордюр, ограждающий узкую дорогу между зданиями, пересекает пустое асфальтированное полотно и перепрыгивает второй — симметричный первому — барьер. Огибает небольшой грузовичок и сильно задевает плечом выросшего будто ниоткуда рабочего, но даже на секунду на него не отвлекается, замечая, как нужный ему силуэт скрывается за углом; позади слышится громкий звон, почти заглушаемый нецензурной бранью пострадавшего мужчины, выронившего из рук коробку из-за Кима.

Молодой парень-журналист оказывается быстрее, чем скажешь на первый взгляд по хилому тощему силуэту. Тэхен не может его догнать целый квартал, сокращая расстояние между ними со скоростью покалеченной черепахи; дыхание начинать сбиваться, и хочется уже не просто зарвавшегося малолетку поймать, а по-настоящему накостылять.

Поворачивая за очередной угол, Тэхен едва не влетает в стайку молодых девчонок, прогуливающихся на узкой улочке между жилыми домами для малоимущих семей, и расстояние между ним и журналистом из-за необходимости притормозить вновь увеличивается. Он снова ругается тихо, слыша отголоски смешков-колокольчиков позади, и ускоряется, замечая, как журналист через плечо оборачивается.

Это становится для него фатальным — парень слишком поздно замечает Чонгука, появившегося с другой стороны улицы. Ему приходится замедлиться и оглядеться в поисках путей отступления.

Тэхену этого хватает, чтобы сократить дистанцию. Стоит журналисту сменить траекторию, заметив узкий проход между плотно стоящими друг другу домами, и замешкаться еще на секунду, как он валится, сшибленный подножкой в подкате; вместе с глухим стуком его колен о брусчатку раздается тихое шипение.

Поднимаясь, Тэхен чертыхается и трясет опорной рукой, кожу на которой немного содрал, уходя к земле.

— Вау, — выдает подбежавший Чонгук восторженно. Согнувшись и уперевшись руками в колени, он переводит сбившееся дыхание, осматривает напарника и, убедившись в отсутствии случайных серьезных травм, улыбается широко. — У меня встал.

— Боже, заткнись, — морщится Тэхен. — Развлекайся вот с ним.

Он стирает грязь с ладони и отряхивает брюки, отходя от парнишки — пусть с ним Чонгук сам разбирается, с него на сегодня профессиональных обязанностей достаточно.

Тот, не теряя времени, на корточки опускается перед журналистом, который, усевшись удобнее и даже не пытаясь больше убежать, трет содранное колено. Чонгук тянется к чужому лицу, парень старается отодвинуться, но, стоит старшему инспектору языком поцокать, замирает на месте.

— Хо Бенчхоль, я правильно понимаю? — интересуется Чонгук. Он цепляет указательным пальцем его черную маску и медленно тянет вниз, обнажая рот — тот приоткрыт, парень дышит отрывисто, тоже успев запыхаться. — Ну привет, — с улыбкой здоровается Чон. — Зря ты так с нами. Мы, в отличие от тебя, уже слишком стары для подобных забегов.

— Я жалобу на вас напишу? — говорит парень, названный Бенчхолем — такое имя значилось под статьей, посвященной провалам Чонгука на службе, — но фраза звучит насквозь вопросительно, когда голос петуха дает.

Его страх осязаем, Тэхен практически ощущает эту кислую вонь в воздухе.

— За что? — любопытствует Чонгук по виду совершенно искренне, но что-то подсказывает — очередное представление разыгрывает.

— Превышение полномочий, — бросает Бенчхоль, пытаясь нацепить на лицо смелую браваду.

— Инспектор Ким просто тебя остановил, — отвечают ему снисходительно. — Заметь, не угрожая тебе оружием, а всего лишь подставив подножку. Учитывая, что ты следил за нами при исполнении, мы имели право стрелять по ногам после того, как ты не остановился по требованию. А оно было, его слышал весь район. Но ты его проигнорировал, — Чонгук голову к плечу склоняет, улыбаясь приторно. — Я уверен, что, если я сейчас тебя обыщу, обязательно найду что-то, что позволит повесить на тебя уголовку. Думаешь, ты в том положении, чтобы качать права?

— У нас демократия и свобода слова, — стоит на своем Бенчхоль, однако его тон снова дрожит.

Кажется, ему никто не объяснил, что то, чем он упорно несколько недель занимается, противозаконная штука.

— Кто же спорит. Вот только, видишь ли… — Чонгук указательным пальцем по нижней губе стучит, все еще сладко скалясь. — «Получивший звание по блату бездарный юнец, не отвечающий за свои слова» потянет на статью за клевету на государственного служащего. Не уголовка, конечно, но штраф хороший, тебе придется накатать еще много дерьмовых статей, чтобы его выплатить, — говорит он снисходительно, дословно цитируя строки из статьи о себе. — «Скрыл убийство двух человек, чтобы поддержать имидж бюро» и подробности о месте преступления уже не просто клевета, это обнародование засекреченных данных и препятствие расследованию. Добавь сюда слежку за полицейским при исполнении и подумай о том, станет ли веским доводом в суде, если сейчас произойдет очередное убийство, а я свалю часть вины на тебя, вдохновившего преступника на новые подвиги. Все это потянет года на два, если у тебя хороший адвокат. На пять, если не очень.

Он локтем в колено упирается, на кулак подборок опускает и сканирует журналиста сверху вниз. Вновь коснувшись взглядом лица, бровь вскидывает, без слов спрашивая что-то вроде: «Что будем с этим делать?».

— Вы права не имеете? — вся выдержка Бенчхоля окончательно сыпется.

— Тебе очень повезло, я сегодня добрый и не хочу мстить за то, что я «коррумпированный и беспринципный», — очередная цитата звучит изо рта Чонгука, насквозь пропитавшись ядом. — Расскажешь, откуда такие новости? Где я уже взятку успел взять и почему это прошло мимо меня? Твои же слова.

— Это не… — парень осекается, не договорив. Но и так все тут правду понимают.

Смелую и грязную статью, которая все грани переходит, не мог написать кто-то настолько несуразный.

— Я знаю, что не ты ее написал. Твой начальник просто использовал имя новичка, а тебе, наверное, за слежку и возможность юзать твои инициалы хорошо платит. Или обещает быстрый карьерный рост, — говорит Чонгук и хлопает Бенчхоля по щеке; тот даже увернуться не пытается, настолько напуган озвученными перспективами. — Передай ему, что, если я еще раз тебя или кого-то другого из вашего крысятника рядом с собой увижу, я не просто займусь вашей лицензией, я пойду к Пак Сынхуну, — произносит Чон очень веско, акцентом имя с фамилией, Тэхену незнакомые, выделяет; журналист на это глаза широко распахивает, кажется полностью в панике утопая. — Отлично, ты о нем слышал. А теперь давай.

Чонгук руку протягивает и, когда парень ничего не делает, пальцами шевелит, внимание к ладони в перчатке привлекая.

— Что? — спрашивает Бенчхоль осторожно, с него последняя спесь после упоминания неизвестного Киму человека бесследно испаряется.

— Блокнот, — поясняет Чонгук таким снисходительным тоном, словно с младенцем разговаривает, еще даже приблизительно в мышление не умеющим. Когда парень опять не реагирует, он продолжает: — Я срисовал тебя в первый же день, Бенчхоль. Я знаю, как вы работаете. Мало того, у меня есть доказательства слежки. Восемь фотографий и две видеозаписи с тем, как ты меня преследуешь. Будем сотрудничать по-хорошему или я иду заявление писать? — интересуется явно риторически.

Ему ответ точно не требуется, нужны лишь обозначенные действия.

Парень все же на них решается, что, впрочем, неудивительно, мало кто хочет присесть на нары ради карьеры, которая и масштабной-то считаться не может. Даже журналисты с мировым именем не всегда настолько отбитые.

— Умница, — хвалит с псевдодобродушной улыбкой Чонгук, когда ему передают тонкий блокнот в черной обложке, выуженный из единого кармана толстовки на животе Бенхчолем. — Теперь диктофон.

В этот раз парень сомневается дольше. Он смотрит затравленно, на что Чонгук отвечает прямым убеждающим взглядом. Они пялятся друг на друга секунд десять, прежде чем Бенчхоль, смирившись и тяжело вздохнув, все же достает массивный девайс, внешним видом рассказывающий о том, что финансировали юного шпиона-следопыта не то чтобы с особым энтузиазмом.

Чонгук убирает блокнот и диктофон в рюкзак и поднимается.

— Хорошего дня, господин Хо, — прощается ласково и кивает Тэхену, предлагая возвращаться.

— Кто такой Пак Сынхун? — спрашивает тот, когда они сворачивают на другую улицу, оставляя журналиста за спинами.

— Знакомый прокурор, специализирующийся на показательных порках СМИ, чтобы те, оправдываясь свободой слова, границы не переходили, — поясняет Чонгук. — В основном Сынхун со знаменитостями работает, но полиция с ним иногда тоже контачит, когда совсем из ряда вон ситуации, — пожав плечами, продолжает он, медленно вышагивая обратно к складу. — Хороший мужик: справедливый и грязных методов не боится. Если он возьмется за газетенку этого парня, считай, их карьера кончена.

— Доказательства слежки правда есть?

— Конечно нет.

Больше они не разговаривают до возвращения. Прежде чем подойти к машине, Тэхен останавливается рядом с задетым им рабочим, все еще сокрушающимся над разбитым стеклом, вывалившимся из картонной коробки.

Он интересуется состоянием мужчины и отдает всю имеющуюся наличку — там не так уж много, но ущерб должно окупить. Ему не хочется, чтобы рабочему пришлось терять половину зарплаты за то, что раскрошилось прозрачной пылью по асфальту ну никак не по его вине.

Тэхен прощается, убедившись, что никто ему жалобами никому не нужными новых проблем не создаст. Улыбается скупо на благодарность, которая из рабочего льется бурным потоком вместе с увлажнившимися ресницами, и только потом двигается к машине.

— Так что насчет картошки фри? — спрашивает Чонгук, дожидающийся его на уже заведенном мотоцикле.

Он не смотрит на Тэхена, ответа будто бы не ждет, а лишь в рюкзак лезет, руку за спину заводя. Достает телефон из бокового кармана и, нажав на экран пару раз, снова убирает.

В куртке Тэхена вибрирует — ситуация повторяется один в один, как в прошлый подобный раз.

— Догоняй, если есть желание, — с улыбкой говорит Чонгук, взглядом все же напарника одарив, и, подмигнув, шлем надевает.

Когда он с места срывается, Тэхен уже не оказывается перед сложной дилеммой. Он не уговаривает себя поступить правильно, а просто залезает в машину, даже на секунду не задумавшись о вариантах. Достав из бардачка влажные салфетки, он стирает пыль с оцарапанной ладони, шипя от спиртовой пропитки. Убедившись, что ничего критичного и какой-нибудь столбняк ему не грозит, он выбрасывает грязный клочок в опустошенный утром стакан из-под кофе, который еще не успел выкинуть из специальной подставки.

Без лишних мыслей Тэхен открывает навигатор и, забив присланный Чонгуком адрес, трогается с бешеным визгом резины об асфальт.

* * *Воздух давит на плечи, заставляя вжиматься в седло мотоцикла сильнее. Свист в ушах уже давно скрыл за собой звуки окружающего мира, легкие спирает, пока многополосная дорога сужается до узкого тоннеля, а силуэты редких в разгар рабочего дня в этой местности автомобилей превращаются в крохотные точки. Когда очередной вдох дается слишком тяжело, Чонгук косится на электронный спидометр и тут же притормаживает, сбрасывая скорость ровно вполовину.

Он чертыхается про себя — общественная дорога совсем не то место, чтобы отвлекаться. Пусть он редко соблюдает ПДД до каждого километра, но все же гнать под двести там, где одно неверное движение чревато не только собственной могилой, но и еще кого-то случайно задетого, — так себе идея.

Но не отвлекаться, как бы он ни понимал важность концентрации, не удается. В голове столько лишнего, что на весь город хватит, и еще целый скоп для раздачи добровольцам на добавку останется.

Во-первых, вид склада, что стал Рубиконом между его прошлой и нынешней жизнью, не прошел бесследно — для Чонгука эта тема еще слишком свежа и тяжела, чтобы справляться с ней по щелчку пальцев.

Во-вторых, упоминание Тэхеном женского голоса не дает покоя — тот выглядел слишком жаждущим ответа, чтобы подумать просто о желании докопаться до правды в случайном убийстве. Видимо, предполагаемый личный интерес к делам Кукловода и Двойки все же существует и не зря они с близким-заклятым решили вкинуть приманку, чтобы проверить эту гипотезу. Но даже если взять за факт, что Ким знает о том, кто такой Двойка, характер этого личного интереса к осмыслению никак не дается — родственников, подходящих под возраст возможной куклы из первого набора Кукловода, у Кима нет, а подумать о том, что он может так стараться ради друга или случайного имени спустя пятнадцать гребаных лет…

Сомнительно.

И в-третьих, конкретный порядок выбора жертв Двойки, который Чонгуку и Сокджину удалось доказать почти со стопроцентной вероятностью, указывает не только на ошибочность оценки мотивации преступника. Он вскрывает тайну поступков еще одного человека.

Последнее волнует и бесит неимоверно. Она о том, что Чонгука в очередной раз виртуозно наебали.

Скорость на спидометре снова зашкаливает за его личные рамки дозволенного в городе, и Чонгук тормозит резковато, уперевшись ладонями в руль и руки максимально выпрямив, чтобы инерцией вперед не вынесло и мозг по асфальту не размазало. Он обкладывает себя мысленно всеми отвратными эпитетами из развитого на отлично лексикона и больше не позволяет себе думать о поганом, пока не доезжает.

Остановившись у самого цивильного фастфуда в городе, он еще пару минут сидит на мотоцикле, заставляя себя смириться с тем, что его вокруг пальца обвели без особых усилий только потому, что он хотел быть обманутым. Он хочет этого даже сейчас, когда фрагменты пазла складываются очень логично. Ему гораздо проще не замечать очевидного, чтобы сохранить хотя бы подобие теплых воспоминаний из прошлого, но… выходит, пора уже закопать тушу дохлой лошади и перестать считать, что эту связь можно ассоциировать с чем-то приятным.

Он должен принять правду, чтобы завести оттянутый на непозволительно долгое время разговор, и попытаться быть конструктивным. Но пока ему хочется только зарулить по пути домой в «Адскую гончую» и вырвать близкому-заклятому язык голыми руками, чтобы больше никому и никогда не смог в глаза пиздеть сразу после того, как обещал впервые в жизни быть по-настоящему честным.

Самое время смириться с тем, что все по-настоящему разорвано в труху. Пока поздно не стало.

— Тварь лживая, — цедит Чонгук сквозь зубы; шлем не позволяет фразе долететь до прохожих.

Он не хочет быть правым. Он, блядь, собственную руку отдал бы на отсечение Судьбе-палачу, лишь бы его предположения не подтвердились. Но те складываются друг с другом слишком идеально, чтобы на них забить.

Споры с Логикой всегда что-то про глупость — эта дама, в отличие от людей, подводит редко.

Чонгук снимает шлем и встряхивается, позволяя прижатым волосам, в низкий пучок на затылке несобранным, растрепаться. Разводит мотор, ставит подножку и поднимается с седла. Крепит шлем к мотоциклу, расстегивает защитную куртку и, поправив лямки рюкзака, идет в заполненный людьми в разгар рабочего дня Макдональдс.

Покупая желаемую картошку фри вместе с черным кофе, Чонгук отвешивает стоящей на кассе девчонке несколько комплиментов. Та на первую улыбку и приветствие смущается так очевидно заинтересованно, что он говорит всякие приятные мелочи просто на автомате — речь льется сплошным потоком, кажущимся со стороны поразительно искренним. Это отработанный до автоматизма навык, над которым он давно уже не задумывается — язык сам за него все делает, хваля крохотные отличительные черты, отмеченные цепким взглядом: ухоженный блеск волос, родинка на носу, милые тонкие пальчики.

Девчонка ожидаемо немного плывет, но внутри ничего не отзывается — эффект Чонгуку вовсе не нужен, он просто ведет себя как привык. Он держится образа каждую минуту каждого дня, когда оказывается на виду у тех, кто знает его недостаточно хорошо.

Внешние проявления личности Чонгука, демонстрируемые окружающим черты характера, вызывающее временами поведение — все это иллюзия, в которой от истины разве что половина. Ему это нужно, чтобы добиваться доверия, не прикладывая усилий — раскованных «дурачков», не гнушающихся шуток на грани, тем более когда это внешностью смазливой подкрепляется, чаще всего воспринимают без опасений. Психика не бунтует, защитные механизмы не врубает, ведь угрозы абсолютно не чувствует.

Уходя, он на прощание лучезарно девушке улыбается, и это опять происходит механически — Чонгук временами напрочь забывает, где искреннее желание, а где условный рефлекс. Вспоминаются слова многоуважаемой старой кошелки, которая двенадцать лет назад почти сразу записала его в любимчики и вдалбливала ему основы своего ремесла в частых разговорах наедине, натаскивая не просто хорошо обманывать, а сливаться с личиной лжеца.

Настойчивыми мини-лекциями она буквально выгравировала правила хорошего обмана на его подкорке. Их не так много, и важнейшее из них именно образ — тот фундамент, на котором строятся каждое лживое слово и каждый фрагмент правды, добавленный в легенду для достоверности.

Чонгук сросся со своей маской. Временами ему даже кажется, что незамысловатый весельчак — его настоящее амплуа, настолько ему комфортно в этой роли. Жизнь стала бы гораздо проще, будь это на самом деле так.

Не желая тухнуть в душном, наполненном чужаками и запахами готовки помещении, Чонгук вместе с подносом и рюкзаком выходит на улицу. Он втягивает свежий, не омраченный ароматами пережаренного масла воздух глубоко в легкие и озирается по сторонам в поисках свободного столика. Обнаружив один с самого угла огороженной невысоким забором площадки, он направляется туда, на автомате улыбаясь тем, кто касается его взглядом хотя бы случайно.

Улыбка — то, что стало его главным козырем, который он без устали демонстрирует другим игрокам каждую удобную минуту. Не только потому, что природа наградила его милой мордашкой, становящейся еще наивнее, стоит уголки губ к ушам потянуть, но и потому, что улыбка — простой способ расположить.

Подобный изгиб рта знаком всем без исключения: сопровождает учтивые приветствия, напоминает о себе при сообщении приятных новостей, имеет четкую связь с радостным и положительным. Улыбка ассоциируется с добром и поэтому подкупает. Она подобна вирусу, ведь почти всегда вызывает ответную.

Она легко обезоруживает.

В то же время улыбка первоклассно отвлекает. За ней можно спрятать любую эмоцию, ее мимика достаточно проста для того, чтобы сымитировать достоверно для не особо внимательных. Она сразу бросается в глаза, не зря ведь клоуны рисуют ее максимально ярко — кричаще красный рот, растянутый на половину лица, легко скрывает от наблюдателя мокрые ресницы.

Именно улыбка встречает Тэхена, когда тот все же появляется, ответив на приглашение. Чонгук щурится немного, чтобы намеками морщинок вокруг глаз сделать эмоцию реалистичной, когда его напарник, смотавшись быстро внутрь кафе, возвращается с подносом. Он не ограничился одной картошкой, прихватив с собой еще стаканчик мороженого и молочный коктейль, и Чон позволяет себе на пару секунд показать истину — он морщится, осматривая «обед» напарника. Его тошнит от одного вида этого безобразия — он с детства сладкое равнодушно игнорирует, поэтому те, кто жаден до запредельного уровня глюкозы в крови, для него совершенно странные типы.

Не то чтобы это единственное, что превращает Тэхена в периодами непонятный феномен.

— Гадость какая, — брезгливо комментирует Чонгук, наблюдая за тем, как его напарник окунает картошку в мороженое, а после опускает эту мерзость на язык. Тэхен на это только бровь вскидывает, пережевывая. — Действительно, вообще ничего особенного.

— Сладкое, соленое, горячее и холодное, — Тэхен вновь проводит уменьшившимся наполовину ломтиком по краю стаканчика, собирая белую субстанцию. — В кулинарии считается одним из лучших сочетаний.

Он демонстративно гадость в рот закидывает и жмурится блаженно.

— Меня сейчас стошнит, — бормочет Чонгук. — Тебе прямой путь во Флегетон<span class="footnote" id="fn_38455301_2"></span>, — он брови хмурит на пару секунд, в задумчивость падая. — Хотя это, скорее, извращение? Тогда лучше к Миносу<span class="footnote" id="fn_38455301_3"></span> на поклон.

— Извращение — это кофе твой убогий растворимый, — парирует Тэхен. Потом носом тянет воздух, следя за тем, как Чонгук делает глоток из своего стакана. — Неужели что-то приличное? Я думал, у тебя заначка твоей бурды в кармане всегда есть. А то вдруг дыру в желудке себе по расписанию не заработаешь, — язвит совершенно неприкрыто. — Не тебе говорить о вкусовых предпочтениях. Полмира так ест и тащится. То, что ты от сахара шарахаешься, как демоны от святой воды, не проблема окружающих.

Он отпивает молочный коктейль, предварительно открыв крышку и убрав трубочку на салфетку, и пристально смотрит на Чонгука поверх стакана. Языком капли с нижней губы собирает, вновь за картошку берясь.

— Ладно, туше, — признает поражение Чонгук и тему переводит: — Это невозможно, я сейчас умом тронусь, — он рукой на Тэхена указывает, который даже на пластиковом беспонтовом стуле держится пафосно, однако при этом все же достаточно расслабленно, будто вообще дискомфорта не испытывает. — Не порть мне статистику. Один вид нашего столика должен оскорблять тебя до глубины души.

Чонгук отворачивается и достает из рюкзака, который на спинку повесил, отобранные у журналиста блокнот и диктофон. Не успевает сесть нормально и на секунду замирает, когда слышит:

— М, стереотипы. Обожаю, — тянет Тэхен саркастично. — Что с тобой будет, если я скажу, что работал несколько месяцев в подобном месте?

— Сердечный приступ, — отмерев, отвечает Чонгук на полном серьезе.

Смотрит на Тэхена, отложив выуженное из рюкзака на край столика.

— Номерок ритуальных услуг подсказать? — с улыбкой спрашивает тот.

Внутренний радар Чонгука, давно настроенный на мелкие физиологические проявления мимики обмана, не дает о себе знать ни на секунду.

— Да ну нет, — недоверчиво произносит он, на что Тэхен лишь плечами жмет, продолжая извращаться с едой. — Зачем?

— Отстаивал свою независимость, — обыденно произносит тот и снова плечами жмет.

Кладет картошку в рот и озирается по сторонам, изучая других посетителей и делая вид, что не замечает, с каким удивлением на него пялятся.

А Чонгук в полном шоке, если быть честным, потому что у него вообще ничего не вяжется. Он тут же себя одергивает, ведь сам всегда высмеивает стереотипное мышление, которое в свою сторону получает ежедневно из-за вызывающего внешнего вида. Но при этом до сих пор временами воспринимает Тэхена через призму общепринятого мнения о детках богатых родителей, пусть уже успел увидеть кучу доказательств того, что для формирования полной картинки чужой личности поступать так не следует.

Он снова и снова идет на поводу того, чему верить проще.

— Поэтому я и ем эту дрянь только так, — продолжает Тэхен. Он вновь собирает поостывшей картошкой размягченное мороженое и демонстрирует Чонгуку. — Вкусовой экстаз помогает перебить мысль о том, что я прекрасно знаю, в каком состоянии фритюрницы на подобных кухнях и как именно их чистят.