Глава 3 (1/2)

Брифинг длится долго.

Следственная группа, что расположилась в специальном зале, предназначенном именно для таких мероприятий, вся обратилась в слух. За два года молчания убийцы многое позабылось — время провело по воспоминаниям ластиком, стерев мелкие детали, а остальное сделало нечетким.

Тэхен и вовсе не пропускает ни единого слова, не только изображая высшую степень концентрации, потому что для всех этих людей якобы знает о деле очень мало, но и на самом деле внимая: Чонгуку действительно известно гораздо больше, чем когда-либо печаталось в прессе или хранилось на внутренних носителях полиции, которые Тэхен за четыре месяца успел прошерстить вдоль и поперек, не обнаружив ничего особо примечательного.

Под звуки хорошо поставленной четкой речи он изучает развешенные на прозрачной доске снимки — их двадцать семь, ровно по одному на каждую жертву, за исключением последней. Чонгук выбрал из перечня всех имеющихся самые отвратительные: на них вырезанные на спинах цифры видны четко, но не крупным планом — задокументирована еще и обстановка, в которой каждый из трупов сидит на коленях, утопив лоб в луже собственной крови. Более мерзкими стали бы только те снимки, где запечатлены вскрытые горла, но в них смысла никакого, потому что, в отличие от двоек на спинах, что стали визитной карточкой того самого Двойки, разрезы на глотках — подписи точно таких же жертв. Недобровольные подписи тех несчастных, что выжили лишь потому, что убили любимых.

Для Тэхена концепция романтической любви — явление совсем неизученное, пусть до определенного момента в его родительской семье та всегда маячила перед глазами. Он никогда не испытывал к партнерам чего-то, помимо вожделения, даже если когда-то давно пытался переводить отношения из чисто постельных во что-то серьезнее. Сколько бы раз ни пробовал, итог всегда один — ему наскучивал очередной красивый парень чертовски быстро. Да и те, кто делили с ним личное пространство, всегда пытались его переделать — бесконечно терпеть ночные вызовы зацикленного на работе и почти не отдыхающего потенциального любимого стал бы только какой-то совсем уж редкостный идиот, а такие Тэхену никогда не нравились.

И пусть тема любви для него не проработана, не опробована на практике, все же преступления Двойки кажутся ему по-настоящему ублюдскими. Преступник всегда работает по одному сценарию: похищает пару, которая состоит в длительных романтических отношениях и, по показаниям знакомых с жертвами свидетелей, истинно в них счастлива. Как распределяются роли, пока полиция не выяснила, цифры убийца присваивает словно хаотично. Тэхен предполагает, что он опирается на выраженность демонстрации чувств, но не уверен в этом. Точно утвержденный факт лишь в том, что один возлюбленный становится «единицей», другой — «двойкой».

И тогда игра начинается.

Преступник всегда заставляет «единиц» принять сложное решение — убить «двойку», перерезав глотку. Он вкладывает лезвие в дрожащие руки, а после прибегает сначала к тонким словесным манипуляциям и, если те не срабатывают, опирается уже на физические — жонглирует болью виртуозно, перекручивая тела жертв в фарш. И те сдаются рано или поздно. Каждый, кто попал в лапы к жестокому ублюдку, принял решение в пользу собственного инстинкта самосохранения. И получил свободу.

Вот только какой ценой.

Среди выживших обнаружить удалось не всех — о чьих-то отношениях не было известно, другие пропадали будто бы с лица земли, возможно надевая утрату любимого камнем на шею и топясь в океане. А те, с кем полиции все же удалось пообщаться, после разбежались по психушкам да пансионатам для инвалидов, ибо с поехавшей крышей, переломанными в крошку конечностями, обугленной до мяса кожей и без глаз сложновато функционировать в социуме полноценно.

Двойка не гнушается самых мучительных пыток, у него нет никаких границ и пределов. Но при всем этом преступник ориентирован вовсе не на физическое насилие, жестокости к телу часто по минимуму — если этого удается избежать, потому что «единицы» быстро выполняют требования, на них практически не остается окровавленных следов. На «двойках» и вовсе кроме клейма-подписи нет ничего от убийцы.

Его влечет психологический слом, он наслаждается тем, что в силах вынудить человека сделать то, что он никогда бы не совершил по велению сердца. Считает себя богом, наверное. Тэхен не удивится, если однажды выяснится, что Двойка передергивает на ощущение сладкой власти, наблюдая, как обезображенные болью физической и ментальной люди, рыдая, забирают жизни у тех, кого считают своей.

— Что вы тут видите? — закончив рассказ, Чонгук чертит по воздуху круг закрытым маркером, которым оставлял пометки на прозрачной доске над фотографиями. Он поворачивается к остальным и вскидывает брови. — Что по первому впечатлению вы можете сказать о Двойке?

— Психопат он конченый, — мямлит Чимин и отворачивается к завешенному жалюзи окну, кажется едва сдерживая тошноту.

Для человека, слишком мало работающего в их отделе, зрелище и правда не самое приятное. Остальные реагируют лучше: Юнги покачивает закинутой на левую ногу правой, безразлично рассматривая снимки — от него ожидаемо, он расследовал это дело; Мару морщится время от времени, но это все; Намджун держится отстраненно, смотря не на изображения трупов, а на доску между ними, однако слушает внимательно; Джихен вообще из телефона не вылезает, будто находится не здесь.

Тэхен тоже не то чтобы смущен — он еще в детстве повидал достаточно, а после Пусанских кукол его, кажется, вообще уже ничем не напугаешь.

— Вряд ли дело в психопатии, — задумчиво произносит Тэхен. — Я бы даже на социопатию поставил крайне мало<span class="footnote" id="fn_37476985_0"></span>. Слишком много эмоций в ритуале и очевидный любовный подтекст. Это явно личный опыт, театрализация, способ себе что-то доказать. И думаю… — он размеренно стучит указательным пальцем по губам пару раз, формулируя накатывающие лавиной мысли покороче. — Думаю, за всем этим стоит глубокая вина. Он вроде как убеждает себя в том, что можно убить любимого человека, если у тебя выбор: ты или тебя. Что каждый поступит так же.

— Хорошо, инспектор Ким, — говорит Чонгук, и, когда Тэхен на него смотрит, отвлекаясь от фотографий, он вновь видит на чужом лице интерес.

Не такой, как в предыдущие минуты дня. Это не про личное, это что-то про профессиональное одобрение. Застает врасплох то, что ему это нравится. Он никогда не искал подобного от окружающих. Что говорить, вопреки всем клише романчиков про холодных мужиков-абьюзеров с детской травмой, ему на хер не сдались добрые слова даже от отца. Чужое мнение ни разу не становилось важным.

А тут почему-то внутри потеплело приятно. Странно.

— Итак, — Чонгук возвращается к основному обсуждению и обводит взглядом присутствующих. — Активная фаза Двойки — три года. Катализатор?

— Первый или второй? — едко спрашивает Юнги и точно задает вопрос исключительно для того, чтобы поиздеваться.

Каждый понимает, почему Двойка вернулся именно сегодня — открытка с поздравлениями не просто намек, это буквально «Я все еще здесь. Поймай меня». Второй катализатор стоит прямо перед ними и будто бы не замечает презрительного тона — о том, что он услышал, свидетельствуют лишь заигравшие желваки.

Не такой уж ты и непробиваемый, старший инспектор Чон.

— Собственная драма? — предполагает Чимин робко.

Он косится на своего напарника осуждающе, что даже странно немного, учитывая, насколько он сам предвзят к Чонгуку. Но он из них все еще меньше всего служит в насильственных преступлениях, его мораль еще не пришибло сложными дилеммами, а понятия о совести до сих пор живы.

— Определенно она сыграла роль, но не думаю, что произошла тогда, — Чонгук поворачивается к доске, легко покачивает головой. Изучает фотографии по тысячному кругу и снова покачивает. — Во-первых, я перерыл все сводки за период начала деятельности Двойки на предмет подобных преступлений, опросил всех потенциальных подозреваемых и ничего. Я, конечно, мог с ними налажать, но их всего трое, и ситуации не самые похожие. Да и инспектор Мин в допросах всегда меня превосходил, он бы точно расколол преступника, окажись тот у нас.

Он произносит последнее равнодушно, вскользь совсем, на упоминаемого не отвлекается.

Но это делает Тэхен, тут же замечая, как Юнги отводит взгляд к окну, поджимая губы тонкой полосой.

— И, во-вторых, первое убийство уже было четко спланированным и тщательно выполненным без единой осечки, за три года деятельности он ни разу до сегодняшнего дня не менял почерк, — подводит Чонгук итог. — Все убийства одинаковы до каждой детали.

— Первое было не первым? — это предполагает уже Тэхен.

— Да, я думаю так же. Он убивал раньше, но мы не можем связать убийства, скорее всего, действовал он иначе, — уголок губ Чонгука приподнимается в одобрении, когда он кивает. — Думаю, пять лет назад что-то произошло, что хорошо его встряхнуло и создало сценарий этих убийств.

Тэхен знает, что случилось. Он уверен стопроцентно в том, что гипотеза, выдвинутая им четыре месяца назад, верна.

Но не озвучивает ее. А озвучивает другой вопрос, нужный, чтобы понять больше.

— Когда жертвы стали касаться тебя? — спрашивает, не смягчая.

Он не до конца уверен, что Двойка так проявлял свою зацикленность на полицейском, но предполагает именно это. Предположение подтверждается, когда Чонгук без лишних слов показывает на одну из фотографий в самом начале хронологии.

— Седьмая жертва моя соседка, — поясняет он.

То, как быстро преступник среагировал, удивляет. Это слишком скоро, получается, что Двойка не меньше двух лет знал о существовании конкретного человека в погонах, ведущего охоту по его душу.

А это уже слишком долго с начала противостояния до момента, когда они схлестнулись по-настоящему.

— А остальные?

— Одноклассник, продавщица из магазина в моем доме, это муж подруги матери, с этим мы учились вместе, а эти двое супруги других студентов из моего универа… — перечисляет Чонгук, указывая последовательно на снимки один за другим. — Они не связаны со мной напрямую, это не дорогие мне люди. Они просто так или иначе мелькали рядом.

— И в чем смысл?

— «Я совсем рядом и знаю все о твоей жизни», — Чонгук тянет слова, тон опускается ниже, и это звучит угрожающе. Очень похоже на то, как компьютерные программы меняют голоса, накидывая сверху жутких эффектов. Колкие мурашки бегут по плечам, ими хочется передернуть, но Тэхен сдерживается. — С некоторыми из этих жертв я не просто долго не виделся, даже не общался десятилетиями, а он все равно смог связать их со мной. Это давление и демонстрация власти.

— А что по сегодняшней жертве? — говорит Тэхен немного хрипло и прокашливается, стирая дрожь голосовых связок.

— Пока не уверен, ее я не знаю, нужно ждать установление личности, — бормочет Чон и хмурится. — Но мыслишка у меня есть, надо смотаться в одно местечко, поболтать с приятной женщиной.

— Что случилось перед седьмым убийством?

— Пресс-конференция отца перед уходом на пенсию, — Чонгук тяжело вздыхает и кривится. Проводит пальцами по выбившимся из хвоста прядям — тот совсем истрепался за последние минуты. — Один из телеканалов показал мою фотку и упомянул, что я отличное наследие: раскрыл пару висяков и веду очередное навороченное дело. Думаю, Двойка узнал обо мне так. Остальное дело техники.

— Падальщики поганые, — подает голос Мару, которая до этого не отсвечивала, как и остальные, позволяя новичку в команде узнать подробности.

— Почему сегодня почерк изменился? — спрашивает Тэхен ключевое.

— Интересный вопрос, правда? — не отвечает прямо Чонгук, прищурившись.

Он смотрит прямо в глаза, и Тэхен понимает — знает. Минимум догадывается, для одного конкретного старшего инспектора чужие мотивы гораздо яснее, чем для всех присутствующих, каким бы огромным опытом те ни обладали. Но раскрывать карты раньше времени он не собирается.

И это объясняет многое. Благодаря одной-единственной фразе Тэхен узнает о Чонгуке гораздо больше, чем за все предыдущие часы.

* * *Как вечером позволил затащить себя в бар, Тэхен не пояснит, даже если ему в рот засунут ствол и пропихнут до самых гланд. Хотя тогда он точно ответить не сможет чисто физически, но это семантика все. Факт в том, что он сидит в самом глухом углу дешевой забегаловки, пользующейся популярностью у полицейских из их здания, потому что та находится практически за углом, и цедит паршивенький виски, вполуха слушая рассуждения Чимина на самые разные темы, в которые не особо вникает.

Он наблюдает за контингентом, ни на секунду не переставая задавать себе вопрос: «Какого, собственно, детородного органа мне дома не сидится?».

А ведь все так хорошо начиналось.

Рабочий день прошел гораздо спокойнее, чем ожидалось. В большинстве своем Тэхен изучал все собранные Чонгуком аналоговые материалы, которых оказалось гораздо больше, чем на электронных носителях: показания жертв и свидетелей, допросы, сотни фотографий с мест убийств и, что самое полезное, личные заметки ведущего дело детектива — золотая жила, мало что из этого материала оцифровали детально. Тэхен поинтересовался такой халатностью у нового напарника, но тот отбрехался рассчитанным на наивных дегенератов «Было не до этого», чем подтвердил одну из гипотез Тэхена относительно личности этого самого нового напарника.

Что касается самого Чонгука, тот даже включил адекватного человека. Ненадолго. Потом докопался до Джихена, безостановочно обращаясь к нему не иначе как «Принтер», выбесил в очередной раз Мару полным отсутствием любой субординации и даже Намджуна — самого уравновешенного человека в их компашке — довел до того, что тот гаркнул громкое «Отвали».

А после свалил в подвал к судмедэкспертам, когда отзвонился Сокджин, сообщив, что труп к нему доставили, и больше в отделе не показывался.

Все облегченно выдохнули.

Остаток рабочего дня протек в спокойствии, и Тэхен изучил внушительную часть того, что ему щедро предоставили. Он может назвать сегодняшнюю смену самой полезной среди тех, что произошли за последние четыре месяца — он узнал очень много всего за несколько часов.

А вот потом все как-то странно закрутилось. Юнги заявил, что ему нужно выпить, иначе он выстрелит себе в голову в ближайшие часы, Чимин его поддержал и насел на Тэхена и остальных. И вот они все как-то оказались в одном помещении, но по разным углам: Мару отлучилась пообщаться с кем-то из руководства, кто тоже решил пропустить стакан-другой перед выходными; Юнги должен вот-вот появиться, разобравшись с «какой-то там работой, что всего на часок»; Намджун отошел к барной стойке да так там и остался, столкнувшись возле нее с Чонгуком — кто бы сомневался, что Судьба продолжит насмехаться, пересекая пути разных людей не только на работе.

Тэхен нет-нет да косится в его сторону. Любопытство не дает покоя, а то, что удается заметить в наблюдении украдкой, разжигает его лишь сильнее. В неформальной обстановке Чонгук выглядит точно так, как в кофейне утром: улыбается много, нарушает сближением лицом к лицу личное пространство окружающих — конкретно в эти минуты Намджуна и бармена, с которым, судя по радости последнего, тоже знаком.

Однако не позволяет никому себя долго касаться.

Это сложно заметить, он будто совершенно не парится, но все же легкие движения отслеживаются, если присматриваться: уводит руку, чтобы поправить волосы ровно через секунду, как его тронули; отшатывается и опирается спиной на стойку, отклоняясь максимально назад, когда мимо проходит кто-то слишком близко; ведет плечом и оборачивается, словно ищет кого-то, когда Намджун хлопает его по этому самому плечу. Он не морщится, не вздрагивает, когда его кожа соприкасается с чужой, нельзя говорить о том, что это фобия какая-то. Но он уходит от контакта быстро, это как минимум выраженное нежелание.

Однако когда появляется Юнги и, первым заметив именно Чонгука, подходит и перехватывает его за локоть, разворачивая к себе, тому сжимать кожу дольше других Чонгук позволяет.

Дело в уровне отношений?

Мин говорит что-то, судя по искажению черт, крайне агрессивно, и ему не отвечают тем же. Когда подключается Намджун, положив ладони на плечи обоих, Чонгук лишь дергает головой, видимо прося не вмешиваться. И тот отступает на пару шагов, однако далеко не отходит. Опасается, похоже.

— Странные у них отношения какие-то, — бормочет Чимин, наблюдая за парой неотрывно, словно, если он отвлечется хоть на секунду, мир непременно рухнет.

Он подрывается с места, когда, стоит им переброситься парой фраз — Юнги цедит, пока Чонгук отвечает спокойно с крайне серьезным выражением лица, — Мин хватает собеседника за ворот футболки грубо и встряхивает. И это даже комично не смотрится из-за разницы в росте — настолько тот, что ниже, выглядит угрожающим.

— Не лезь, они взрослые мальчики, им нужно поговорить, — Тэхен тормозит Пака, положив ладонь ему на плечо и усадив обратно. — Они были напарниками, — выдает тихо и тут же ловит непонимающий взгляд. — Мару проговорилась, пока мы на место преступления ездили.

— Оу, — Чимин снова косится на мужчин и, закусив губу, задумчиво покачивает головой. — Ну тогда все ясно.

Теперь с немой просьбой пояснений на коллегу смотрит уже Тэхен. Раньше ему было бы абсолютно по барабану, что там у людей случилось, а сейчас все, что в той или иной степени касается Чонгука, зудит на языке сотнями вопросов.

Чимин замечает молчаливые сигналы и рассказывает:

— Юнги еще в начале знакомства как-то взял с меня обещание, что я никогда не полезу никуда в одиночку, — он тяжело вздыхает, пялясь на своего напарника как-то совсем по-больному — сочувствует, кажется. — Он напился тогда прилично и рассказал чуть больше, чем делает обычно. Я не знаю всех деталей, но он винит себя за то, что случилось с его прошлым напарником. Теперь понятно, чего он так на Чона бесится — он умеет быть отвратительным, если ему плохо. Он говорил, что его бывшего напарника чуть ли не на мозаику разобрали, — Пак морщится, не вдаваясь в детали, которые, похоже, отвратительны до крайности. — Если это Чонгук, то его до этого странного отпуска очень долго латали, Юнги говорил, что сутками в больнице сидел. Видимо, потом ему крышу и сорвало. Они могли разосраться просто потому, что Юнги винит себя в том, насколько сильно Чонгук пострадал.

Звучит логично. Вылить негатив на кого-то, потому что самому с эмоциями справиться не получается — вполне в духе закрытых людей типа Юнги. Да и если Мару сказала правду и Чонгук на самом деле просто забил на своего напарника, самостоятельно сунувшись в пасть голодного льва, Мин мог воспринять это как высшую форму недоверия.

Тэхена подобное вряд ли обидело бы, но он и никогда не относился к напарникам как к близким — просто винтики системы, без которых механизм не может функционировать правильно. Эти двое, судя по всему, дружили до дня Х. А подобные Юнги люди, если и позволяют себе к кому-то привязаться, делают это наверняка. Чимин тому демонстрация.

Чонгук, которому все это время что-то высказывали, периодически встряхивая, выходит из себя, кажется. Он хмурится, принимая угрожающий вид, и что-то цедит, едва размыкая губы. Когда он заканчивает говорить, Юнги отшатывается, будто от удара, стоит с пару секунд, просто молча пялясь на бывшего напарника, а после разворачивается и идет к выходу.

Рядом Чимин так сильно стискивает челюсти, что Тэхен буквально слышит, как скрипят зубы.

— Не парься, покурит и вернется, — успокаивает Ким для галочки.

А сам наблюдает за тем, как Чонгук подходит к оставленному из-за Юнги коллеге и указывает наклоном головы в сторону столика, за которым сидят Тэхен с Чимином. Говорит что-то, прихватывая забытый бокал виски со стойки; Намджун, обернувшись и посмотрев на них, кивает. Когда Чон двигает в их сторону один, Ким догадывается, что тот попросил поболтать наедине.

Хочет оценить неизвестных ему людей без вмешательства посторонних?

— Привет, — бросает тот, бухаясь на диван напротив двух мужчин. Он ставит бокал на низкий столик с громким звяком и разваливается вальяжно, широко расставив ноги. Смотрит сначала на одного, потом на другого и тянет улыбку. — Кислые вы какие-то.

— Не рады обществу, — грубит Чимин все еще под впечатлением от небольшой театральной постановки.

— Так и будешь нарываться, коротышка? — интересуется Чонгук, продолжая лыбиться. — Ты зря меня провоцируешь. Люди говорят, что я редкостная скотина.

— Охотно верю, — фыркает Пак и складывает руки на груди. — Что у тебя за траблы с полицейскими?

Чонгук хмурится, возможно не сразу понимая, что Чимин отсылает к утреннему «Ненавижу, блядь, копов». Потом подается вперед, ставит локти на колени и кладет подбородок на сложенные друг на друга ладони.

— Мне надо повториться? — спрашивает саркастично. — Все легавые поганые лицемеры, — он произносит это четко, чеканит каждое слово по слогам, будто иначе смысл никто понять не сможет. — За год работы с Юнги со сколькими его информаторами ты познакомился лично?

— С тремя.

— Негусто, — хмыкает снисходительно. — Есть среди них тот, который, если бы Юнги его сдал, сел бы на всю жизнь с пометочкой в личном деле «смертная казнь»<span class="footnote" id="fn_37476985_1"></span>? — он точно любопытствует, заранее зная правду, и то, как Чимин отводит пришибленный взгляд, красноречивее слов. — Вот тебе самый банальный пример. А ты знаешь далеко не всех его информаторов. Там много конченых ублюдков.

— Среди твоих информаторов таких нет? — влезает Тэхен.

Он оправдывается перед собой банальными желанием справедливости, ему совершенно не свойственным. В довесок докидывает своей мотивации жалость к Паку, которому подобная истина жизни все еще херачит лезвием по лишь слегка запятнанной душе — и это тоже не то, что в Тэхене особо развито, но признаться в том, что единственная причина лишь в интересе к чужой философии, для него слишком. Пусть он не ребенок, чтобы отвергать порыв полностью, все же принять его за сопутствующий, а не основной, гораздо проще.

— Среди моих информаторов таких полно, — когда Чонгук смотрит на него, вес его взгляда очень тяжел. Хлесткий, режущий насквозь, от него хочется поежиться. — И вот это мышление «Одни достойны наказания больше, чем другие» не лицемерно? Все забыли о равенстве перед законом. Полиция погрязла в коррупции, а те, кто еще остался честным, решает, кто сядет, а кто будет ходить среди обычных граждан, крысятничая на своих же.

— И чем ты лучше?

— А кто сказал, что я лучше? — он вскидывает брови удивленно. — Я самый поганый лицемер из всех, кого ты когда-либо встречал. Я точно так же использую людей, которых надо бы повесить, чтобы добраться до тех, кого повесить необходимо<span class="footnote" id="fn_37476985_2"></span>. Я не лицемерю только в том, что признаю вслух, насколько наша система прогнившая. Она и не может быть другой, потому что полицейские — те же самые преступники. Мы не особо различаемся, каждый из нас, по какую бы сторону ни находился, обычный хищник.

— Разделение на хищников и травоядных такое клише, — прыскает Тэхен.

— Не все клише — плохо. Они потому и стали клише, что помогают на пальцах сложные вещи объяснить, — парирует Чонгук. — Преступники свихнулись и начали убивать ради удовольствия. Полицейские в определенный момент присвоили себе роль своеобразных санитаров леса. Но суть у нас всех одна. Знаешь, какая? — спрашивает он вкрадчиво. — И мы, и они убиваем не ради выживания. Конец света давно наступил. Твен, Шопенгауэр и Ницше рыдают в гробах от счастья<span class="footnote" id="fn_37476985_3"></span>.

Чужое мышление завораживает.

Оно мрачное именно в тех оттенках, что о гнилой честности, в которой Тэхену пришлось расти с самого детства, когда он так глубоко был погружен в изнанку жизни своей семьи, что даже странно, как не захлебнулся совершенно бесчеловечной правдой.

Чонгук еще несколько секунд пялится на него в упор, будто бы ищет понимания в чужих глазах, а потом поворачивается к Чимину и спрашивает:

— Я достаточно понятно донес свою мысль? — Тот кивает неловко. — Тогда не мог бы ты дать нам с инспектором Кимом пару минут перетереть за важные вещи, которые для тебя станут слишком?

Пак смотрит на Тэхена с немым вопросом, на что тот кивает — звучит как что-то интересное. Тот опрокидывает свой бокал залпом, поднимается и, просканировав их бегающим взглядом от одного к другому еще с пару секунд, идет на выход — наверное, собирается заняться поисками Юнги.

Пока Чимин отходит, Чонгук снова лениво разваливается, прихватив бокал со стола. Ставит тот на бедро, не позволяя себе ни на секунду отвлечься от рассматривания мужчины напротив, и Тэхен отвечает тем же — не распаляется на изучение чужих черт, пялится четко в расширенные сумраком зрачки.

— Что? — не выдерживает он первым, когда Чон так и не начинает спровоцированный собой же разговор.

— Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — отвечает тот и, высунув кончик языка в уголке рта, цепляет кольцо в губе, немного покручивая. — От тебя несет претензиями. Я не люблю работать в напряженной обстановке.

— Да ну, — Тэхен не сдабривает реплику вопросительными интонациями. Он разводит руки по спинке дивана, создавая вид полной расслабленности, и скалится абсолютно по-ублюдски — ему бы Сози Бейкон сейчас ой как позавидовала<span class="footnote" id="fn_37476985_4"></span>. — Я просто жду, что ты опять выкинешь. Не могу понять, нужно ли от тебя обороняться.

Чонгук тяжко вздыхает, словно вот-вот собирается ляпнуть что-то вроде «Я слишком стар для этого дерьма», и провоцирует ехидный хмык, потому что вообще-то он сам тот, кто все это самое дерьмо заварил.

Он запрокидывает голову на спинку дивана и смотрит на Тэхена сквозь полуопущенные ресницы.