Пролог (1/2)

Людей арестовывают.

Бешеных собак убивают.

Уолтер «Роршах» Ковач.

«Хранители» А. Мур.

Лунный свет ползет по загаженной земле, стараясь озарить дорогу заблудшим во тьме города бродягам. Он разгоняет по углам человеческие пороки, но те не сдаются, скалятся кровожадно и нападают в ответ, отстаивая свою законность в непроглядной ночи, что спускает всех чудищ со стальных цепей. Светило-страж, оберегающий покой людской, пока спит его яркий дневной собрат, крадется по проулкам, бликует на мокрой после короткого дождя брусчатке, но не дотягивается до самых дальних концов улиц, где отбросы Сеула коротают часы после захода солнца.

Маргиналы прячутся от приличного общества, рассыпают низкосортный кайф на тыльные стороны ладоней или глотают литрами паленую алкашку, не напросив на что-то посолиднее. Они тянут носом грязное счастье с гниющей кожи и обжигают горло обезвоженным спиртом, а после радостно жмурятся, добровольно позволяя иллюзии затмить разум. Дышат громко, скуля от удовольствия, а с наступлением рассвета подыхают в картонных коробках, пока те люди, что получили от Судьбы на кроху больше, идут на работу, считая, что это что-то про жизненный смысл. И тоже дохнут в иллюзии, только медленнее чуть.

И это лишь часть того, что Луна вынуждена лицезреть еженощно, ведь она не в силах спрятать взор. Она и сдалась бы давно, наверное, после тысяч лет слежки за разложением человеческой расы отчаявшись спасти тех, кто спасаться не хочет, вот только никто ее не спрашивает — Судьба, что при создании мира распределила роли беспринципно, сделала ту вечным наблюдателем за ужасами построенной богами иерархии.

Чонгук втягивает сигаретный дым глубоко в легкие, наблюдая с крыши мигающего красными прожекторами ночного клуба за происходящим посреди самого неблагополучного района их прогнившей столицы. Вот из дверей вываливается пьяная парочка, которая, спотыкаясь, скрывается за первым же поворотом в поисках вполне понятных удовольствий — туалет, видимо, показался слишком негигиеничным, чтобы предаваться там любви, и плевать, что такая любовь сама по себе скрипящая на подошвах грязь. Из-за другого угла, пошатываясь, показывается совсем молодая девчонка, и, судя по координации, та обдолбана знатно, и вряд ли ее штормит так сильно из-за чего-то всего лишь алкогольного. Где-то вдали слышится едва уловимый слухом крик — скорее всего, очередного задрота в очках, что оказался ночью там, куда подобным ему дорога заказана, поймала одна из местных банд и трясет с него деньги, которых у того с собой вряд ли много.

Нарушаемую редкими звуками тишину скрашивает глубокий женский стон, и Чонгук хмыкает, стряхивая пепел вниз на брусчатку, — похоже, та парочка из клуба до дома все же не дотерпела, решив, что уличные нечистоты не так уж и мешают засунуть пьяный член в не менее пьяное тело. Он делает еще одну затяжку, опираясь локтями на ледяной металл ограждения, и его цепкий взгляд не упускает ни единого всполоха движения в темных углах, будь то крысы, которые крысы по определению, или крысы, которые родились людьми, но позже оказались не в то время и не в том месте и утратили человеческий облик. Вся эта падаль, что осталась лишь подобием осознанности, погрязла в хаосе, поддалась шепоту злобного мрака, наступающего из углов и науськивающего запоздалых прохожих на самые жуткие поступки, что когда-либо знала история.

Чонгук обожает ночной Сеул — лишенный слащавого лоска солнечных лучей и натянутых улыбок тех, кто обещает, что утро обязательно станет добрым, а пресловутое лучше, без сомнения, нагрянет на порог завтра, если вдруг сегодня тебе откровенно паршиво. Ночь срывает маски, сдирая их вместе с кожей, обнажает души до самых костей, потрошит сердца и вытаскивает через крики то, что в каждом из нас настоящее — первобытное. Никакого лицемерия.

Лишь ты.

И тьма, что пялится в ответ.

— Подо мной этот ужасный город, он вопит, как скотобойня, полная умственно отсталых детей, а ночь воняет блудом и нечистой совестью<span class="footnote" id="fn_37400922_0"></span>, — вновь затянувшись, тихо говорит Чонгук, и с каждым словом изо рта вырывается дым, что искусно вмешивается в туман, опустившийся на улицы поздней ночью. Хотя уместнее сказать «ранним утром» — толстая короткая стрелка часов вот-вот подвалит к тройке.

— М? — напоминает о своем присутствии стоящий рядом мужчина, который до этой самой секунды не проронил ни звука, тоже наслаждаясь честностью мира, наверное.

— Роршах, — поясняет Чонгук авторство глубокой цитаты.

— Дохлый психиатр?

— Персонаж комиксов, — поправляет Чон. Зажимает сигарету уголком губ, гадко ухмыляясь, и прищелкивает пальцами, ведя в сторону собеседника указательным. — Тоже дохлый, кстати.

— Как погиб? — спрашивает равнодушно, явно просто поддерживая разговор, а не интересуясь по-настоящему.

— Пытался спасти мир.

— Дебил, — фыркает мужчина, выдыхая концентрированный дым тяжелых сигарет; звук моментально затухает в густой тьме, скупой на любое веселье, даже гнилостно ироничное.

Они больше не говорят, выкуривая до фильтров; две искры угольков одновременно летят вниз и гаснут синхронно, столкнувшись с каплями на брусчатке. Не сговариваясь, мужчины следуют к выходу с крыши, оказавшись внутри, погружаются в громкие звуки попсового музла, спускаются по лестнице на второй этаж, где раскинулись крохотные комнаты, призванные обеспечить единение тем, кто побогаче да посолиднее предпочитающих трахаться по уборным и случайным углам. Мужчины преодолевают длинный коридор, в котором сквозь тяжелые басы слышатся грязные стоны, и скрываются за дверью кабинета — на той громкими буквами обозначено позолотой «Директор».

Тихий хлопок отрезает их от ночной жизни города.

— Еще? — спрашивает мужчина, приближаясь к своему столу, и берет с того бутылку, вопросительно вскинув бровь.

Чонгук молча кивает, разваливаясь на кожаном диване у стены, и не смотрит на то, как обновляют алкоголь в его бокале — шестом за ночь, но почему-то опьянения ни в одном глазу. Он берет папку, что оставил тут до того, как они отправились проветрить мозги свежим воздухом и едким ароматом жженого табака, и открывает без привязки к странице собранных там документов — он знает каждую почти дословно.

Рядом звякает о низкий стеклянный стол у подлокотника бокал, следом с другой стороны диван прогибается под весом второго мужчины. Чонгук наклоняет папку так, чтобы содержимое открылось чужому взору, на что тут же раздается горестный стон.

— Убери эту мерзость от меня, — открещивается мужчина от изучения по сотому кругу фотографий трупов, что выглядят даже на снимках будто бы вживую.

— Слабак, — усмехается Чонгук гадко.

Он скользит взглядом по вырезанной на спине крупного мужчины римской двойке и, взяв бокал с толстыми стеклянными стенками, пригубляет; элитное пойло, которое в этом клубе не продают, но хозяин вполне себе позволяет, обжигает горло нещадно.

— Я привык спасать людей, а не пялиться на трупы, — говорит тот самый хозяин, кривясь брезгливо.

— Как жаль, что больше ты никого не спасаешь, — Чонгук напитывает фразу сарказмом, умышленно бьет больно и даже не смотрит на то, как его слова раскрашивают чужое лицо страданием. — Ты буквально их убиваешь, позволяя травиться всяким дерьмом на своей территории.

— Как жаль, что ты не спас их, — не скупится на такой же жестокий ответ мужчина. — И вряд ли спасешь тех, кто пострадает, когда Двойка вернется. Скорее самолично толкнешь на смерть.

Он указывает на папку в руках Чонгука, где собрано столько материала, что, если развесить листы поодиночке на стену на манер обоев, хватит заполнить всю комнату. Вышла бы отличная спальня для какого-нибудь извращенца с кинком на расчлененку: в папке двадцать семь фотографий — по одной на каждый труп, на чьих спинах вырезана скальпелем римская двойка; и еще шестнадцать — по одной на выживших, что сохранили память о страшных событиях, в которые их погрузило безжалостное чудовище, решившее, что имеет право вершить судьбы и заставлять людей выбирать. Некоторые из выживших обезображены: обугленные пятки, выдранные ногти, распоротая кожа, вытекшие глаза; другие, напротив, отделались просто, если не считать клейма-подписи преступника — на их спинах вырезана тем же скальпелем римская единица.

Трупы, в отличие от живых, объединяют лишь окровавленные двойки да гуманно вскрытые глотки.

— Уверен, что хочешь погрузиться в это дерьмо снова? — спрашивает мужчина спустя пару минут молчания, нарушаемого лишь шелестом перелистываемых страниц. — Ты только вернулся в Корею. Не хочешь попытаться хоть недолго пожить нормально?

— Когда идешь по городу, умирающему от бешенства, мимо людей-тараканов, ищущих героин и детскую порнографию… Ты чувствуешь себя нормально? — Чонгук снова цитирует мрачного персонажа, который отлично вписался бы в антураж его родной страны. Да и в весь их провонявший падалью мир тоже.

— Читал бы ты поменьше депрессивной литературы, — в совете слышится горькая усмешка.

— А ты пиздел бы поменьше не по делу, — зубоскалит Чонгук в ответ.

Мужчина тяжело вздыхает, поднимается и следует к столу. Прихватывает с того скальпель, который сохранил еще со времен работы врачом и всегда держит под рукой, которой больше никогда и никому не спасет жизнь в операционной. Он стучит кончиком лезвия о столешницу, оставляя мелкие следы в дорогущем лаке, и цокает языком укоризненно, не принимая чужое видение мира.

Впрочем, его никто об этом и не просит. Уже года как два.

— И все же, Чонгук, — подает голос тот еще спустя пару минут, в которые его собеседник увлечен лишь тем, что изучает материалы, ставшие однажды идеей-фикс. — Тебе не кажется, что цена слишком высока? Стоит ли ворошить осиное гнездо? То, что ты задумал, не кончится ни для кого хорошо. И я сейчас не только о Двойке. Связываться с Кимом идиотская идея даже по твоим суицидальным меркам.

— Людей арестовывают. Бешеных собак убивают, — вновь цитирует Чонгук строки восхитительно дрянного антигероя.

— И кто, по-твоему, в нашей истории бешеная псина?

— Покажи, кто из нас нет…

— Каждый из нас когда-то мечтал стать послушным ласковым щенком, — произносит мужчина вкрадчиво, будто пытается донести смысл до трехлетнего ребенка, который слоги в слова вслух до сих пор не очень-то складывает, что уж говорить о трактовке завуалированных посылов.

— И каждому из нас не свезло, увы, — Чонгук лыбится гнилостно, обнажая верхний ряд зубов.