Эпилог (1/2)
Гермиона пришла в себя шестого июня две тысячи второго года. Первым, что она увидела, был грязно-зелёный потолок импровизированной больничной палаты. Позже Джинни сообщила, что они находятся в главном лазарете сопротивления (читай магической Британии), потому что Мунго был уничтожен террористами.
Так, несколько часов кровопролитного сражения и сделка, унёсшая жизнь Драко Малфоя, сместили чашу весов в пользу Ордена, и представители древнейших благородных династий, ранее звавшиеся освободителями и спасителями угнетённых волшебников, превратились в отступников… монстров, террористов.
Тайный совет при поддержке МАКУСА решил вверить власть в надёжные руки временного правительства, возглавить которое было поручено Кингсли. Однако полноценным руководством его деятельность назвать было тяжело: страна находилась в руинах, восстанавливать которые предстояло кирпичик за кирпичиком. И начать Бруствер решил с поиска уцелевших Пожирателей. Найденных тут же брали под стражу и отправляли на секретные суды, но чаще всего убивали на месте в ходе так называемых спецопераций. По сути, в стране поменялся лишь список нежелательных лиц, ведь полуразрушенная магическая Британия могла функционировать только в реалиях военной диктатуры.
Волновал ли порядок дел Гермиону? Ни капельки.
Очнувшись в первый раз, она кричала так громко и долго, что Динкинс, ставший главным целителем в области травм психиатрического спектра, велел ввести ей тройную дозу зелья Сна без сновидений. Когда действие эликсира иссякло, и Гермиона пробудилась во второй раз, осознание ударило её резкой взрывной волной, выбив весь воздух из лёгких, а за ним и возможность говорить. Она почувствовала, как желудок падает вниз, за ним следует и сердце, и с его последним ударом что-то в груди ломается…
А возможно, в тот момент сломалась и сама Гермиона.
Она не могла рыдать, даже слезинки выдавить из себя не получалось, хоть и от мерзкого щекочущего спазма хотелось вырвать себе глотку. А потом её пробуждение заметил колдомедик. Мужчина создал диаграмму и начал задавать будничные вопросы о её самочувствии, но девушка внезапно осознала, что у неё нет сил ему ответить.
Она просто не может говорить.
День за днём Гермиона лежала в постели, добровольно погрузив себя в сенсорную депривацию. Сначала она старалась всячески сохранить свою бодрость, ведь без флакончика зелья к ней неминуемо возвращались кошмары.
Ей снился один и тот же сон.
Падение, переворачивающее внутренности, нескончаемая тошнота, собирающаяся на кончике языка неприятной кислотой. Глаза слезились, не позволяя зрению фокусироваться, а воздух гудел в ушах, поэтому единственное чувство, на котором ей удавалось сосредоточиться — обоняние. Чем дольше она падала, тем отчётливей в ноздри бил запах серы, горелой плоти, можжевельника и полыни. Вязкий, но устойчивый аромат вступал в симбиоз с её рвотными позывами, делая их агрессивными и навязчивыми. И когда неприятный ком подкатывал к горлу, свист ветра прорывал хор истошно вопящих голосов. Женщины, дети и старики вопили на разных языках, но на одной частоте отчаянья, и от боли, которой были пропитаны эти крики, хотелось вспороть себе вены. Но Гермиона ничего не могла с этим сделать, просто летела, летела и летела…
Пока твёрдая рука Драко, появившаяся откуда-то извне, не вытягивала её наружу.
Облегчение и радость от долгожданной встречи наполняли её изнутри, заставляя плечи расправиться, а грудь содрогаться от рыданий. Она обнимала его так крепко и отчаянно, что полностью растворялась в этих ощущениях. В нём самом. Она видела, слышала и чувствовала только Малфоя. И была этому чертовски рада, ведь остальной мир ей не хотелось осязать.
А потом она просыпалась в полном одиночестве.
В один момент Гермиона поняла, что минуты, проведённые с мужем, пусть и во сне, стоят часов её самого жуткого и реалистичного кошмара. С тех пор она начала спать, спать и спать.
А когда организм бунтовал, игнорируя её желания запасом бодрости, она просто закрывала глаза, представляя его.
В тот момент, когда обезумевший маньяк объявил о гибели Гарри Поттера, Гермиона впервые задумалась о смерти. Ей стало любопытно, что именно ты забываешь в первую очередь, когда погибает кто-то близкий? Кто-то, кого мозг просто не может, не имеет права забыть.
И лёжа в палате с грязно-зелёным потолком, она невольно нашла ответ на этот вопрос.
В первую очередь её подвела тактильная память.
Гермиона забыла, как кожа реагирует на прикосновения Драко. Она не помнила, как ощущается пульсация в набухших от поцелуя губах, не помнила, как ноют мышцы после ярких ночей, забыла, как холодеет позвоночник, когда по нему проносится табун мурашек. Её тело стало пустым и фригидным.
После этого осознания такие долгожданные сны стали блёклыми, а вскоре и вовсе потеряли смысл. Как и её жизнь. Но и покончить с собой Гермиона не могла.
Не после того, как Блейз, настырно навещавший её каждый драклов вечер, рассказывал одну и ту же историю о Малфое, который отдал всё, что у него было, ради того, чтобы жила она.
Не после того, как Джинни впихивала в её рот суп, силой таскала на часовые прогулки по территории больницы, а когда Гермиона делала вид, что спит, тихо плакала и молила Мерлина дать её подруге силы на исцеление.
И конечно, мозг некогда самой умной ведьмы своего поколения нашёл выход. Она решила жить. Лёжа в кровати и по возможности игнорируя базовые потребности. Гермиона решила влачить своё жалкое существование, каждую секунду прокручивая в голове воспоминания о муже, пока однажды, как она надеялась, ресурсы её организма не иссякнут, даря ей долгожданный покой.
И, поскольку хитрая ведьма фактически совершала самоубийство, она верила, что в конечном итоге, её душа непременно попадёт в Ад.
Ведь только там они смогут быть вместе.
А когда смотреть на обеспокоенные лица друзей стало совсем невыносимо, Гермиона щёлкнула пальцами, позвала Миппи и, впервые заговорив, велела эльфийке вернуть её домой в Порто-Веккьо.
В место, единожды подарившее ей помолвку и надежду на счастье.
***
Перемещение тяжело далось обессиленному организму, а потому Гермиона заснула, едва успев переступить порог собственной спальни. Проснулась она глубоко за полночь, но стоило ей протереть припухшие ото сна глаза и подняться с постели, как реальность со всего размаху ударила её чуть выше брюшной полости, выбивая из хрупкого женского тела любой намёк на сонливость.
Реальность, в которой она была любимой женой и должна была стать счастливой домохозяйкой, сузилась до масштабов знакомой комнаты. Спальни, в которой девушка, несмотря на сумерки, могла рассмотреть каждый миллиметр.
Могла узнать каждый элемент интерьера от створчатого окна до серебристого балдахина над двуспальной кроватью.
Невыраженные эмоции забурлили под кожей, требуя выхода, и Гермиона, не в силах их обуздать, начала колупать кутикулу, превращая аккуратный эпителий в заусенец. Она рвала кожицу так безжалостно и интенсивно, словно пыталась избавиться от невыносимой душевной боли.
Девушка услышала тихий хлопок, и её пальцы на миг зависли над ранкой, а затем продолжили теребить повреждённую кожу.
— Если миссис Гермиона уже не спит, — тихим голоском протараторила мнущаяся у порога эльфийка, — то Тинки…Тинки должна кое-что передать.
Гермиона протянула руку и мягко улыбнулась домовичке. Эльфийка застыла, сжимая пальцами знакомый синий блокнот и вдвое сложенный листок бумаги, но спустя мгновение пришла в себя и отдала их Гермионе. Она трижды поинтересовалась, точно ли миссис Малфой ничего не нужно, после чего удалилась.
Оставшись в одиночестве, Гермиона раскрыла письмо и, едва взгляд напоролся на приметный аристократический почерк, она почувствовала, как где-то под горлом зарождается знакомая дрожь. Через пять минут и два перечитывания Гермиона, громко всхлипывая, упала на пол, прижимая к груди исписанный лист.
Здравствуй, любимая жена. Моя милая жена. Если бы твой Бог позволил нам побыть вместе ещё хотя бы час, я бы называл тебя этим словом до того момента, пока язык не распухнет от усталости. Оно прекрасно. И так чертовски сильно тебе подходит.
Мою любовь невозможно выразить никакими словами, но поскольку это письмо станет моей последней возможностью поговорить с тобой, я всё-таки попробую.
Я люблю тебя, Гермиона Малфой. Люблю так сильно, что не могу провести и минуты, не думая о тебе. Была бы ты сейчас рядом, сказала бы что-нибудь умное о зависимости и нездоровой привязанности, но я бы не слушал, пытаясь унять зуд в штанах. Потому что твои мозги всегда возбуждали меня сильнее афродизиака.
Я надеюсь, ты улыбнулась. И я хочу (требую на правах покойника, ага), чтобы ты улыбалась как можно чаще. Если вдруг станет грустно или тебе, не приведи Мерлин, захочется поплакать, вспомни о том, что я шутил во время нашего последнего разговора. Пусть последнее воспоминание обо мне будет приятным.
Сейчас ты наверняка фыркнешь, но вытрешь с уголков глаз подступающие слёзы, потому что ты, Гермиона Малфой, обладаешь непостижимым состраданием к окочурившимся волшебникам. Снова улыбаешься? Будешь знать, как выходить замуж за манипулятора.
А теперь серьёзно. Я бы хотел сказать тебе, что боль пройдёт, но врать я не буду. Дыра, которая появилась в моём сердце после твоего ухода, не заживала ни на миг. Я оказался слабым. Всегда был слабым, если быть честнее. Однако ты, Гермиона Малфой, намного сильнее меня. Ты справишься. Научишься с этим жить. Переболеешь, забудешь, сможешь обрести счастье и начнёшь радоваться каждому сраному дню. Ты сделаешь это, чтобы придать моей смерти смысл. Чтобы моя жертва оказалась не напрасной.
Отпусти меня, Гермиона. Запри воспоминания обо мне в ментальный сейф и спрячь его под самую толстую стену, которую сможешь построить. Отпусти меня, моя храбрая девочка, ведь ты уже достаточно настрадалась.
P.S: Когда ты ушла, я возненавидел это поместье, потому что оно напоминало мне о жизни, которой у меня больше нет. Если ты испытаешь что-то подобное, сделай ремонт. Ты заслужила спокойную жизнь в укромном месте. Наполни его новыми воспоминаниями с тем, кто сможет сделать тебя по-настоящему счастливой.
PPS: Это прозвучит как бессмыслица, но тебе пригодится твой старый дневник. Передать его было предсмертной просьбой одной провидицы, которая помогла мне спасти тебя.
Я так сильно люблю тебя, Гермиона Малфой.
Пространство плыло перед глазами, а тело пронизывал тремор, пока девушка, свернувшись калачиком, до боли в ногтях цеплялась за старый деревянный паркет. Ей удалось успокоиться только через полтора часа.
В то же время она вспомнила о дневнике и, даже не пытаясь унять остаточную дрожь в пальцах, открыла блокнот на заломанной странице и зацепилась глазами за послание, которого в дневнике раньше не было.
Которое писала не она.
Ровно в полдень подойди к тумбочке и достань из неё серебряную заколку, подаренную тебе полгода назад на Рождество. Это портключ. Он активируется в двенадцать пятнадцать. Это важно!
***
— Вы? — Гермиона обратилась к женщине, которая сидела во главе стола и медленно помешивала напиток.
Даже несмотря на лёгкую муть в глазах, что появилась из-за перемещения, девушка могла разглядеть сдержанную мимику миссис Забини.
— Здравствуй, дорогая. — Элайза подняла взгляд и приветливо улыбнулась. — Что ж, раз ты прибыла ко мне, значит, время пришло. Никогда не перестаю удивляться тому, как быстро летят дни.
— Я ничего не понимаю.
— Гермиона, ты ужасно выглядишь. Когда ты ела в последний раз? Впрочем, не отвечай, я сейчас же позову Фрэнка и распоряжусь накормить тебя. – Женщина нарочито медленно подняла руку и щёлкнула пальцами. Спустя миг в комнате появился домовой эльф в идеально чистой и выглаженной наволочке.
Пока миссис Забини раздавала указания своему домовику, девушка пыталась найти рациональное объяснение происходящему. Но логика заметно пробуксовывала в абсурдности и… усталости?
Гермиона, мать его, совершенно точно была физически истощена.
Запах выпечки ударил в ноздри, и желудок предательски заурчал, скручиваясь в узел. Девушка мысленно вскинула руки к потолку, проигрывая потребностям собственного организма, и села за стол. В конце концов, если она впихнёт в себя пару кусочков булочки, возможно, к ней вернётся способность анализировать информацию? Гермионе хотелось верить, что да.
— Другое дело. — Элайза одобрительно кивнула, наблюдая за тем, как её гостья поглощает завтрак. — Теперь на твоём лице есть хотя бы намёк на румянец. Я успела подумать, что тебя ненароком обескровили.
Медленно жуя пышную сдобу, Гермиона не могла избавиться от жгучего желания собрать все мысли в кучу и осознать происходящее.
«Вдруг что-то случилось с Джинни?»
«Бред. Блейз бы сообщил ей об этом самостоятельно, не привлекая мать».
«Чем вообще Элайза Забини занималась во время войны?»
По последним данным девушки, она отреклась от дел сопротивления, ограничившись лишь регулярными и довольно солидными пожертвованиями.
«Дело было в деньгах?»
Правдоподобно и совершенно точно по-Малфоевски. Готовясь к смерти, Драко наверняка продумал бы дотошный план по созданию комфортного и безбедного будущего для своей супруги. И кого ещё он мог привлечь к финансовым вопросам, как ни богатейшую чистокровную ведьму, по совместительству являющуюся матерью его лучшего друга?
Пусть катятся к чёрту со своими деньгами!
— Миссис Забини. — Гермиона смерила женщину убийственным взглядом. — Всё очень вкусно, но я бы не хотела занимать ни своё, ни ваше время.
Она пыталась, о Боги, как же сильно она пыталась быть дружелюбной, но после гибели Драко все её эмоции выжгли, вытравили из организма словно паразитов, оставив внутри лишь тупую, не унимающуюся злость.
— Судя по выражению твоего лица, ты уже нашла все ответы у себя в голове и решила принять их за истину, — ответила женщина, сдержанно улыбаясь, — у меня на родине говорят: «al cieco non si mostra la strada». Это значит, слепым не указывают путь. До сегодняшнего дня я считала тебя зрячей, Гермиона. Не разочаруй меня.
Гермиона вздрогнула, услышав поговорку, к трактованию которой прибегал профессор Дамблдор. В школьные годы Гарри так часто находил в его бессмысленных на первый взгляд монологах множество ответов, которые, к слову, всегда его утешали. Но где сейчас Поттер? Где все её друзья? Большинство из них погибли, едва дожив до совершеннолетия, отдав свои тела и души войне, которую не смогли предотвратить мудрецы. А где те самые взрослые, отмахивающиеся от прямых вопросов философскими литературными метафорами? Ах да, лежат в соседних могилах. Нахрен всё это! Она не станет тратить последние силы, слушая поучающие высокопарные речи.
— Спасибо за завтрак, — выдавила из себя девушка, поднимаясь со стула.
— Ты напоминаешь мне мою дочь, такая же нетерпеливая. Думаю, именно поэтому Драко подружился с ней и находил утешение в её компании до самого конца. Она наверняка напоминала ему тебя.
С момента своего пробуждения Гермиона не впервые услышала его имя, но сейчас оно произвело на неё магический эффект. Сперва девушка едва не запнулась, но быстро обрела контроль над телом и смогла удержаться на ногах. Она одёрнула футболку и отошла от стола, переводя выжидающий взгляд на Элайзу.
— Вы видели его перед тем, как всё закончилось?
— Пройдёмся? — Миссис Забини элегантно поправила платье, вытянула руку и непринуждённо улыбнулась.
Они шли по саду, и с каждой секундой, проведённой на свежем воздухе, Гермиона чувствовала, как гнев отступает, тело расслабляется, а боль, сковавшая её голову невидимыми тисками, размеренно ослабляет хватку. И даже желание жить отчаянно пыталось просочиться в грудь несмотря на то, что обладательница второго размера ему упорно сопротивлялась.
— Вы что-то подмешали мне в чай?
— Немного ромашки и пару капель Релаксиниума<span class="footnote" id="fn_41282829_0"></span>. — Женщина невинно пожала плечами. — Не обижайся, но ты была слишком взвинчена и измотана, а нам с тобой предстоит долгий и очень серьёзный разговор.
— Напомните мне проверять всё, что я ем и пью в вашем доме. — Гермиона нахально ухмыльнулась, всматриваясь в поля виноградников, окутанных мягким солнечным светом.
— Не забывайся, сara mia<span class="footnote" id="fn_41282829_1"></span>. Ты всё-таки моя гостья.
Девушка по привычке повернула голову, надеясь увидеть Драко, закатывающего глаза. Он всегда невольно воспроизводил самую театральную мимику, когда Гермиона в своей фирменной откровенной манере умудрялась завести даже неформальный разговор в опасное русло. Но сбоку от неё никого не было. Малфоя больше не было. Вспомнив об этом, бывшая гриффиндорка заметно сникла.
— Я попыталась пошутить, — призналась она, замедляя шаг.
— Ничего. — Губы Элайзы растянулись в снисходительной улыбке. — Я семнадцать лет воспитывала сына. Поверь, я привыкла и к ехидным репликам, и к своеобразному юмору.
— Кстати, о Блейзе. — Гермиона решила сменить тему. — Он никогда не рассказывал о сестре.
— Не удивительно, ведь он ничего о ней не знал.
Гермиона застыла на месте, и мысли, лениво скользящие внутри её головы, встрепенулись, словно стая потревоженных чаек. Теперь они метались сотней вопросов. Как миссис Забини удалось скрыть от Блейза наличие ещё одного ребёнка? Где всё это время была его сестра? При чём здесь Драко? Она ничего не понимала.
— Я ничего не понимаю. — Вывод она произнесла вслух, надеясь, что женщина перестанет говорить загадками.
— Я тебе расскажу. — Элайза села на лавочку и жестом пригласила Гермиону присоединиться. — Помнишь, мы с тобой говорили о силе чистокровных волшебников?
— Разговоры с вами сложно забыть, — подтвердила Гермиона, располагаясь рядом с собеседницей.
— Как я и говорила, эти слова не должны тебя обижать. Чистая магия, передающаяся из поколения в поколение в первозданном виде, невероятна в своём могуществе. И всю её мощь мне удалось испытать на собственном примере.
— Что вы имеете в виду?
Медленно, не отводя взгляда от миссис Забини, Гермиона достала из кармана волшебную палочку и наложила на себя согревающие чары. На улице холодало, но сейчас девушке почему-то хотелось сохранить предельную концентрацию, не отвлекаясь на дискомфорт от смены температуры.
— Я начала колдовать, едва мне исполнилось четыре, — пояснила Элайза, — это был не хаотичный всплеск магии, а левитация. Сама того не замечая, я научилась летать во сне. Магия стремительно пробудилась в моём теле и пустила очень мощные корни. К четырём годам я с лёгкостью справлялась с простейшими заклинаниями, а в пять лет начала предсказывать будущее.
— Вы провидица? — Гермиона ошарашено посмотрела на женщину. — Но это же…
— Невозможно, — продолжила миссис Забини, — я знаю. Ясновидящие не рождались в семьях чистокровных европейских волшебников уже сто лет. Кроме меня, как оказалось. Магия вольна самостоятельно выбирать, какими дарами наградить своего носителя. Но слишком долго радоваться мне, увы, не пришлось. Как оказалось, всё в этом мире имеет свою цену.
— И какова ваша?
— Возможность стать матерью и продолжить свой род. — Женщина протяжно выдохнула, но быстро пришла в себя. — Едва мне исполнилось шестнадцать, у меня нашли редкое генетическое заболевание, особенностью которого было неизлечимое бесплодие. Родители возили меня к лучшим колдомедикам Китая, Британии, Италии… всех стран и не упомнишь. Великие, талантливые целители посещали наше поместье практически каждый день, и каждый осмотр заканчивался единым вердиктом «ничего не выйдет».
Релаксиниум делал своё дело, а потому спокойствие продолжало обволакивать Гермиону изнутри, заглушая шок, любопытство и желание самостоятельно искать ответы, игнорируя подробности от рассказчика.
— Наверное, вам пришлось нелегко. — Девушка понизила голос до шёпота.
— Напротив. Несколько лет меня это практически не волновало, а единственной моей заботой было поскорее отвязаться от родителей. Я была подростком, который чувствовал себя Мерлином. Я знала ответы на тесты, предсказывала исход матчей по квиддичу и с лёгкостью осваивала любые чары от Патронуса до сложнейших трансмутаций. В моей голове было столько амбиций… они же меня и погубили. Моя болезнь не позволяла отцу организовать выгодную помолвку, объединив нашу семью с неприлично богатым чистокровным родом, и его попытки излечить меня становились всё изощрённее. А что до моих желаний? Невозможность что-то получить, когда тебе подвластен весь мир, начинала поедать меня изнутри. Я не то чтобы до безумия хотела детей. Я хотела самостоятельно решать, заводить их или нет. Я хотела выбора, потому что выбор — это привилегия, а у меня должны быть все привилегии этого мира.
— Звучит довольно чистокровно, — заметила Гермиона, саркастически ухмыльнувшись.
— А ты ждала от молодой чистокровной ведьмы чего-то другого? Я много лет искала способы избавиться от этой проблемы, и отсутствие решения делало меня одержимой. Я обращалась за ответами к летописям первых фейри, рунической магии, темнейшим фолиантам и египетским манускриптам.
— Но где-то же вы нашли способ исцелиться? — Гермиона вспомнила, что к настоящему моменту у женщины было как минимум двое детей, и с одной её дочерью явно была связана какая-то страшная семейная тайна Забини. И что ещё подозрительнее, с этой тайно был связан Драко.
Её Драко.
Это было странно.
— Я обратилась к демонологии.
Гермиона хотела было ответить, что не верит в сказки о потустороннем мире, но запах серы и крики заживо горящих людей стояли в памяти слишком чётко, чтобы произносить это вслух.
Потому что такие слова были бы откровенной ложью.
— Что вы сделали? — затаив дыхание спросила девушка.
— Заключила сделку с Гекатой.
— Вы связались с богиней подземного мира, покровительницей магии и существом, которому подчиняются все демоны преисподней?! — Гермиона почувствовала, как от шока у неё опускается челюсть.
— Это звучит страшнее, чем было на самом деле. К тому же мне не пришлось связываться с ней напрямую. На такой призыв не хватило бы даже моих сил. — Миссис Забини рассмеялась. — Я всего лишь провела ритуал, призвала Архидемона<span class="footnote" id="fn_41282829_2"></span>, озвучила свою просьбу, попросила назвать плату и стала ждать.
— Что стало вашей платой? — спросила Гермиона куда тише обычного.
— Моя душа. Я добровольно прокляла её, став суккубом. Ты, конечно, знаешь, кто такой суккуб?