Глава 8. Адам и Ева из Китая. (2/2)

Время потеряло форму. Минуты растягивались в часы, часы сливались в один долгий, болезненный день. Я проваливалась в короткий, беспокойный сон, где снова летела через борт в чёрную воду, и просыпалась от собственного стука зубов или от его руки на плече.

— Пей.

Я пила. Иногда он поднимал меня, почти невесомую в его руках, и подносил к ведру. Унижение от слабости было почти таким же острым, как боль. Я не могла сделать ничего сама.

К вечеру второго дня воспаление заявило о себе в полный голос. Боль в боку стала пульсирующей, дергающей. Казалось, под повязкой что-то живое и враждебное раздувается, наполняется гноем. Я бредила. Мне мерещилось, что палуба — это спина гигантского кита, и мы плывём по его хребту. Потом казалось, что это не кит, а та самая мёртвая акула, и мы все внутри её раздувшегося брюха.

— Тише, — слышала я его голос где-то очень далеко. — Всё в порядке.

Он менял повязки. Его лицо в эти моменты было каменной маской концентрации. Он отлеплял пластырь, снимал старые бинты — и я закусывала губу, чтобы не закричать от нового приступа жгучей боли. Рана была страшной на вид — края воспалённые, красные, сочилась сукровица. Он промывал её тем же спиртом, и я видела, как напрягаются мышцы на его руках, когда моё тело вздрагивает в конвульсиях. Потом наносил мазь, пахнущую лекарствами и отчаянием, и бинтовал заново, туго, профессионально.

Он почти не спал. Я видела его силуэт у штурвала, чёткий и недвижимый на фоне темнеющего неба. Иногда он опускал голову на руки, но через минуту снова выпрямлялся. Он был нашим единственным двигателем, нашим штурманом, нашей защитой. И моей сиделкой.

На третий день кризис, должно быть, миновал. Жар спал, сменившись изматывающей слабостью. Озноб отступил, оставив после себя чувство, будто меня вывернули наизнанку и выжали досуха. Но пульсирующая боль в боку утихла, сменившись глухой, терпимой болью.

Я лежала и смотрела, как луч закатного солнца пробивается сквозь иллюминатор и ложится золотой полосой на груду ящиков. Пылинки танцевали в этом луче. Жизнь.

Леви спустился в трюм. Он сел на корточки рядом, молча оценивая моё состояние. Его лицо было серым от усталости, под глазами — тёмные круги, которых раньше не было.

— Лихорадка прошла, — сказала я голосом, похожим на скрип ржавой двери.

Он кивнул. Потом протянул мне кружку. В ней был нежирный бульон из той самой тушёнки, разведённый водой. Пахло райской пищей.

— Ешь. Медленно.

Он поддерживал мою голову, пока я пила бульон крошечными глотками. Он был солоноватым, тёплым и самым вкусным, что я ела в жизни. Силы по капле возвращались в тело.

Когда я закончила, он не ушёл. Просто сидел рядом на ящике, глядя в одну точку. В тишине трюма было слышно только бульканье воды за бортом и его ровное, усталое дыхание.

— Спасибо, — прошептала я.

Он даже не взглянул. Просто провёл ладонью по лицу, стирая усталость, которая не стиралась.

— Пустяки, — отозвался он глухо. И после паузы добавил, глядя куда-то мимо меня: — Больше не вываливайся за борт. Искать — лишняя морока.

В его голосе не было упрёка. Была та же сухая, чёрная прагматика, что и всегда. Но сейчас я слышала за ней другое. Обещание. Что искать он будет. Даже если это «лишняя морока».

Я слабо усмехнулась.

— Постараюсь.

Он кивнул, встал и снова поднялся на палубу, к штурвалу, к своему бесконечному посту. А я осталась лежать, слушая, как бьётся моё собственное, выстраданное, хрупкое сердце. И впервые за много дней подумала не о том, как бы перестать болеть, а о том, что мы всё ещё плывём. И он всё ещё у штурвала.

Это было чудо, большее, чем любое выздоровление.

***

День девяносто шестой.

Мы высадились на лесистом острове за водой. Он казался раем. Пока мы не встретили лося.

Не просто лося, а матёрого, рогатого хозяина. Он вышел на нас из чащи и, не раздумывая, пошёл в атаку. Земля дрожала под его копытами.

— Беги! — рявкнул Леви.

Мы побежали. Каждый отталкивающий шаг отдавался в боку тупым ударом, будто шов вот-вот разойдётся. Я бежала, скрючившись, держась за подвязанные рёбра.

Леви, бежавший впереди, вдруг резко развернулся. Его лицо исказила холодная ярость. Он схватил толстую ветку и, издав короткий крик, бросился НАВСТРЕЧУ зверю. Лось, не ожидавший такого, затормозил, и в эту секунду Леви швырнул в него дубиной и крикнул мне: «К ручью! В воду!»

Мы бултыхнулись в ледяную воду. Лось постоял, потоптался, потом скрылся в чаще.

Мы выбрались... Я стояла, согнувшись, давя ладонью на бок. Старая боль разгорелась с новой силой, холодный шок сменился знакомым, нудным жжением. Я, задыхаясь, смотрела на него.

— Идиот, — выдохнула я. — Он же мог тебя…

— Уже мог, — перебил он онемевшим голосом. — Но не смог. Идём.

Вечером у костра мы были похожи на двух прокажённых. Наша кожа пылала ярко-красным, болезненным загаром.

— Двигайся, — сказала я ему, копируя его интонацию несколько месяцев тому назад.

Он покорно подставил лицо. Я нанесла успокаивающее молочко на его горящие щёки, лоб, шею. Потом он так же молча намазал меня, аккуратно обходя ладонью свежий, багровый шрам на боку. Мы сидели у костра, оба с блестящими, белыми разводами на красной коже, и выглядели нелепо.

— Красиво, — хрипло сказала я.

— Как два клоуна после неудачного секса в цирке, — неожиданно парировал он, и в глазах мелькнула искорка.

Я фыркнула, и мне стало больно — кожа на лице трескалась от улыбки.

— Только клоуны, — поправила я. — Про секс — это твои больные фантазии.

Он ничего не ответил, лишь потянулся к котелку, где варилась наша драгоценная тушёнка. В тот вечер она казалась лучшей едой на свете. Почти.

День сто какой-то.

Небо слилось с водой в одно сплошное, свинцово-серое месиво. Океан болтался медленной, мерзкой зыбью, которая подкидывала «Туман» с противным закручивающим движением. Меня выворачивало наизнанку уже третьи сутки.

— Держись, — бросил Леви. — Это надолго.

Я не ответила. Я боролась. Я проигрывала.

Волна тошноты накрыла с новой силой. Я едва успела доползти до борта. Склонилась над водой, и из меня хлынуло всё: вчерашняя тушёнка, позавчерашняя рыба, желчь, злость, усталость.

И тут я почувствовала его руку. Он встал сзади, одной рукой удерживая штурвал, а другой… собрал мои спутанные волосы и оттянул их ото лба. Его пальцы были твёрдыми и точными. Он не утешал. Он просто удерживал. Чтобы мне не мешало. Чтобы я не упала.

Когда наконец всё улеглось, я осталась висеть на поручне, без сил, мокрая от пота и слёз.

— Кончила? — спросил его голос над ухом. Все так же без эмоций.

Я кивнула.

Он отпустил мои волосы, сунул мне в руку флягу.

— Прополощи.

Но океан был неумолим. Через час живот заурчал с новой, зловещей силой.

— Леви, — прохрипела я. — Отвернись. Срочно.

Я видела, как он напрягся. Он резко отвернулся к штурвалу, уставившись в компас так сосредоточенно, будто от этого зависела судьба мира. Я проделала унизительный танец с ведром с рекордной скоростью. Когда всё закончилось, я, красная как рак, вынесла ведро на корму. Леви всё ещё смотрел в компас.

— Всё, — пробормотала я.

Он медленно обернулся. Его глаза скользнули по мне, по ведру. И вдруг… его лицо изменилось. Сначала просто дрогнули губы. Потом плечи слегка вздрогнули. Он прикрыл глаза, а когда открыл, в этих обычно пустых серых глубинах заплясали искорки.

Он засмеялся.

Тихим, хриплым, будто давно неиспользуемым смехом. Не надо мной. А от всей этой дикой, абсурдной картины.

— Ты… — он выдавил, давясь смехом. — Ты сегодня… выдала полный спектр.

— Что? — хрипло спросила я.

— Рвота, — он ткнул пальцем в сторону борта. — Потом… — палец показал на ведро. Его плечи снова затряслись. — И всё это с лицом мученицы. За чужую беременную.

Он снова рассмеялся, уже громче. Дико и живо. Он смеялся над абсурдом. Над нами.

И я не выдержала. Уголки губ задрожали. Потом хмыкнула. Потом фыркнула. И через секунду я уже хохотала вместе с ним, давясь слезами, но уже не от тошноты. Мы смеялись, два обгорелых, вонючих, полубезумных скитальца, над ведром с поносом посреди Тихого океана.

Когда смех стих, он вытер глаза и посмотрел на меня. Настоящим, человеческим взглядом.

— Ладно, страдалица, — сказал он, и в голосе дрожали отзвуки смеха. — Иди ложись. Должны увидеть землю к вечеру. Если, конечно, твой кишечник не объявит очередную эвакуацию.

— Заткнись, — слабо огрызнулась я, но беззлобно.

И впервые за всё путешествие услышала в этом прозвище не командирскую сухость, а что-то вроде… снисходительной нежности.

Рассвет девяносто… какого-то дня.

Чили.

Первой пришла тишина. Гул двигателя, ставший частью моего нутра, смолк. «Туман» покачивался на ленивой зыби.

Потом пришёл запах. Сладковато-гнилостный, тяжёлый. Запах смерти и затопления.

И только потом проступили контуры. Сначала я подумала — облака. Но они не двигались.

— Сантьяго, — тихо сказал Леви.

Мы подплывали к нему не с моря. Там, где должна была быть линия берега, зияла гигантская рана. Вода вдавалась в сушу на километры, затопив всё. Это было кладбище цивилизации, наполовину ушедшее под воду.

«Туман» медленно вполз в молочный туман, висевший над водой. Стало жутко тихо. Только лёгкое бульканье воды под бортом.

Контуры стали чётче. Небоскрёбы. Но они стояли не гордыми иглами. Они кренились. Один падал на другой, и их стеклянные шкуры были темны и слепы. Вода покрывала первые десять, пятнадцать, а где-то и двадцать этажей. Мы плыли по улицам.

Я стояла, вцепившись в поручень. Мой мозг отказывался складывать картинку. Рекламный щит на испанском, полустёршийся. Рядом — крыша автобуса. Дальше — крона мёртвого дерева, облепленная чем-то тёмным. Нет, не чем-то. Полиэтиленовыми пакетами. Одеждой.

И тела. Не человеческие. Мимо борта проплыла раздутая туша коровы. Потом собака. Поток нёс обломки стульев, детскую коляску (пустую, о боже, пустую), монитор.

— Сядь за штурвал, — приказ Леви прозвучал как удар хлыста.

Он уже не смотрел на кошмар. Его глаза сканировали тёмные проёмы окон, груды обломков. Он взял в руки ружьё.

— Держи курс прямо по этому проходу. Медленно. Без звука.

Я механически перебралась за штурвал. Мои пальцы обхватили рукояти. Я лавировала между крышами машин и бетонными глыбами.

Туман цеплялся за всё. Из него вырастала стена с гигантским граффити, половина которого уходила под воду. Звуки были искажёнными: где-то далеко что-то с грохотом обрушилось.

Леви стоял на носу. Он не просто смотрел. Он выслушивал. Вынюхивал. Ожидал выстрела. Ожидал, что вынырнет лодка с теми, кто выжил здесь и для кого мы — добыча.

— Левее, — тихо скомандовал он. — Огибай ту кучу. Не касайся.

«Куча» была горой из обломков, из которой торчала худая рука манекена.

Мы проплывали мимо здания, которое было только наполовину разрушено. На балконе пятого этажа, всё ещё над водой, висели сухие растения в горшках. На шезлонге лежала книга, разбухшая от влаги, её страницы слиплись в единый ком. Кто-то вышел почитать на балкон и… исчез.

Внезапно Леви резко поднял руку — «стоп». Я замерла. Он прислушался. Из арки полузатопленного торгового центра доносился звук. Металлический скрежет. И потом — всплеск.

Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза были пустыми и безжалостными. Он показал пальцем в сторону узкого прохода между зданиями — не туда, откуда шёл звук. Приказ был ясен: «Туда. Тихо. Сейчас».

Я кивнула, сглотнув ком страха. «Туман» нырнул в тёмную щель. Мы оставили звук позади, но напряжение не спало. Оно висело в воздухе, гуще тумана.

Мы плыли по улице-реке, миру-призраку. И я понимала теперь, всем нутром понимала, зачем Хавьер умолял нас приехать. Это был ад, спустившийся на одно конкретное место. И где-то в этом аду, среди этих накренившихся гробниц, в этом ледяном, пахнущем смертью тумане, ждала женщина по имени Нате. Живая. Надеющаяся.

Воздух не приносил ни аромата земли, ни запаха дыма, ни благоухания черёмухи. Лишь сырой бетон, следы ржавчины и та приторная вонь, от которой сжималось сердце, словно ледяной комок. Последний отблеск цивилизации казался отравленным.

Внезапно сознание, пытаясь укрыться от этой пустоты, стало подсовывать мне образы. Не мысли — именно образы. Ясные, как кадры на старой плёнке.

Женщина с животом лежала в углу на матрасе в одной из тёмных коробок над водой и спала. Вдруг раздался скрип, и дверь открылась. В проёме появились силуэты людей. У них не было оружия, только ножи и самодельные дубинки. Их глаза были пустыми, как у мёртвой акулы. Они ничего не говорили, а сразу начали действовать. Один из них приставил нож к её горлу. Другой... другой смотрел на её живот, не как на ребёнка, а как на мясо. Как на неприкосновенный запас. Она не успела закричать, только захрипела. Раздался влажный, тупой звук разрезаемой плоти, а затем наступила тишина. Они ушли, не оглядываясь, унося с собой что-то ценное. А комната теперь выглядела... как эти затопленные улицы. Ещё одно место, где жизнь оборвалась.

Я моргнула, пытаясь убрать эту пелену с глаз. Но мозг подкинул мне следующую картину. Она висела на трубе или на перекладине балкона, её лицо было синим. А под ней, на грязном полу, лежала записка, написанная на клочке карты. Всего три слова: «Хавьер, прости. Не смогла».

— Веяна.

Его голос раздался прямо у моего уха, тихо, но с такой силой, что я невольно вздрогнула. Леви даже не повернул головы. Его взгляд по-прежнему был устремлён на берег, но периферийное зрение, острое, как у хищника, мгновенно зафиксировало всё: моё внезапное замирание, участившееся дыхание, то, как я судорожно вцепилась в поручень.

— Выключи, — произнёс он тем же ровным, категоричным тоном, каким отдавал приказы в шторм. — Твои мысли сейчас — это просто шум. Они мешают слышать реальность. Звуки и движение здесь. Когда ты уходишь в себя, мы теряем способность видеть.

Он был прав. Этот внутренний кинотеатр кошмаров был роскошью, которую нельзя было себе позволить. Но страх обволакивал, как густая, липкая масса, и вызывал отвращение, словно зловонная жижа.

— Может, мы уже опоздали? — тихо спросила я, не в силах справиться с его безжалостной, но спасительной логикой.

Он на мгновение оторвал взгляд от водной глади и посмотрел на меня. В его глазах цвета стали не было ни сострадания, ни тревоги. Лишь хладнокровный, выверенный расчёт.

— Это будет факт, — произнёс он. — Как морская волна. Как буря. С ним придётся иметь дело. Но пока это лишь шум. Прекрати его. Смотри. Слушай. Нужна живая женщина, а не твои мысли о мёртвой.

Он снова обратил внимание на происходящее. Его спина, прямая и напряжённая, ясно говорила: паника осталась позади. Теперь началась работа.

Я сделала глубокий вдох, стараясь втянуть в себя не воздух, а ледяное спокойствие. Ладонью вытерла лицо, пытаясь избавиться от навязчивых образов. Они не исчезли, а лишь отступили в тёмный угол сознания, готовые вернуться в любой момент.

Мы продолжали двигаться вперёд, в самое сердце тишины. Теперь я смотрела не на ужасы вокруг, а сквозь них. Искала в этих слепых окнах и среди груды обломков не знак смерти, а слабый, еле заметный признак жизни. Понимая, что Леви был прав. Найти Нате мёртвой означало бы конец. Но пока мы её не нашли — она была жива. И наш долг — действовать так, как будто это действительно так.