Глава 8. Адам и Ева из Китая. (1/2)

***

День семьдесят девятый

Шторм нарастал незаметно, пока мы были заняты рутиной. В принципе мы готовились к нему еще в первые дни путешествия. Сначала просто набежали барашки пены по воде, будто море покрылось рябью. Потом ветер сменился — не усилился, а повернул, стал холодным и колючим.

Леви молча потянулся к барометру, посмотрел, поставил на место. Его лицо ничего не выражало, но спина напряглась.

— Готовься, — сказал он коротко, и мы бросились по катеру.

Работали молча, на автомате. Я бросалась к ящикам с припасами, перетягивала стропы, которые уже и так были тугими.

Он задраивал люки, проверял крепление двигателя. «Туман» начинал нервно подрагивать, как животное перед бурей.

Первый удар был не по воде, а по ушам. Глухой гул, будто где-то далеко взорвали стену.

Потом ветер ударил по парусу — у нас его не было, но ощущение было именно такое.

Катер накренился резко, я ударилась о борт, успев схватиться за леер. В глазах потемнело от боли в плече.

— К штурвалу! Держи строго по волне! — рявкнул Леви и, отпустив рукояти, бросился к корме, где сорванный ветром тент захлёстывало водой, угрожая залить двигатель.

Я доползла.

Руки сами нашли штурвал, привыкли за эти месяцы. Только сейчас он выскальзывал.

Волны перестали быть волнами — это были черные холмы, которые поднимались выше мачты и обрушивались с рёвом.

«Туман» взбирался на гребень, зависал на секунду на вершине — и в этот момент я видела ад: сплошную пенную кипящую пустыню — а потом падал вниз, в яму, где стены из воды сходились над головой.

Страх заговорил позже, сквозь гул и вой. Я всегда боялась этой бесконечной воды. Она поглощает всё, и сейчас этот страх снова сжал мои внутренности в тугой, болезненный ком. Сначала было только тело. Тело, которое цеплялось за штурвал, упиралось ногами в скользкий настил, сжималось в комок при каждом ударе волны о борт.

Вода хлестала в лицо непрерывно, как будто нас тащили под гигантским водопадом.

Дышать приходилось между гребнями, ловить ртом воздух, насыщенный солёными брызгами.

Леви кричал что-то про обороты, я не слышала, но кивала. Он показывал рукой направление, я поворачивала штурвал, почти не видя компаса. Всё по ощущению. По тому, как катер отзывается.

Потом пришла она. Та, что сбоку. Я увидела её краем залитого водой глаза — не гребень, а целую стену, тёмную, тяжёлую, уже занесённую белой пеной. Успела понять, что не успеем.

— Ле... — начала кричать, но катер уже подбросило.

Не накренило. Подбросило. Нос ушёл вверх, корма просела. Я оторвалась от палубы.

На миг повисла в воздухе, всё ещё сжимая штурвал. Потом удар в бок — и я летела.

Не падала. Летела, как тряпка, через леер.

Холодный воздух, удар спиной о воду. Не погружение — удар. Как будто упала на бетон с высоты.

Всё внутри сжалось, воздух вырвался из лёгких одним хриплым выдохом. Потом — зелёная темнота, пузыри в лицо, кружение.

Инстинкт сработал раньше мысли. Вынырнула, откашлялась. Солёная вода обожгла носоглотку.

Катер пропал из вида. Только дождь.

Плотная серая стена, сквозь которую не видно дальше двадцати метров. Волны, которые теперь выглядели ещё больше, потому что я была в открытом океане. И рёв. Постоянный рёв ветра, воды, собственного сердца в ушах.

— ЛЕВИ!

Ветер унёс крик в сторону. Я крутилась на воде, пытаясь увидеть хоть что-то. Тёмный силуэт, мачту, что угодно. Только серая мгла и белые гребни.

Паника поднялась холодной волной от живота к горлу.

Я одна. В океане. Во время шторма.

Мысль была настолько чудовищной, что мозг отказывался её принимать. Я начала плыть. Куда — не знала. Просто чтобы не замёрзнуть, не дать себе думать.

Волны играли мной. Поднимут на гребень — на секунду виден горизонт, пустой, безнадёжный.

Сбросят вниз — темнота, пена во рту. Я выплывала, отплёвывалась, плыла снова.

И увидела плавник.

Тёмный треугольник, рассекающий воду метрах в пятнадцати. Он шёл ровно, не спеша. Прямо на меня.

Всё внутри замерло. Даже паника отступила. Остался чистый ужас.

Акула. В шторм.

Логичное место для хищника. Идеальное время.

Я перестала двигаться. Замерла, стараясь даже не дышать глубоко. Смотрела, как плавник приближается.

Десять метров. Пять.

Он прошёл так близко, что я почувствовала волну от его движения.

И перевернулся.

Мёртвая. Большая. Белесое брюхо кверху. Глаза — мутные, ничего не выражающие.

Пасть приоткрыта — виден ряд зубов, но без угрозы. Её качало на волнах вместе со мной.

Она была мертва ещё до шторма.

Истерика подкатила к горлу. Я чуть не захлебнулась, пытаясь сдержать смех.

Мой попутчик по океану — дохлая акула.

По иронии судьбы — единственное, что не хотело меня съесть.

Я плыла рядом с ней. Холод пробирался под кожу, к внутренностям. Руки и ноги двигались всё медленнее, будто на них наливали свинец. Каждый глоток воздуха смешивался с солёной водой, оставляя во рту привкус соли и страха. Почему-то было менее страшно. Мёртвая акула — уже не угроза. Просто ещё один обломок в этом сумасшедшем океане.

Потом сквозь рёв ветра пробился другой звук. Низкий, прерывистый. Мотор. «Тумана».

Я не кричала. На крик не было сил. Просто начала плыть на звук. Руки и ноги стали ватными. Каждый гребок отзывался огнём в боку.

Я посмотрела вниз — длинная рваная ссадина от самых рёбер до бедра. Кожа висела лоскутом, из-под неё сочилась кровь, сразу смываемая водой.

Не больно. Пока.

Просто странно видеть собственное тело таким…

Катер вынырнул из завесы дождя внезапно. Леви стоял на корме, вцепившись в леер одной рукой, другой прикрывая глаза от воды. Он смотрел в мою сторону, но взгляд скользил мимо.

Я подняла руку. Не знаю, откуда взялись силы.

Он увидел.

Развернуть катер в такую погоду было безумием. Но он сделал это. Медленно, борясь с волнами, «Туман» приблизился.

Когда он был в нескольких метрах, очередной вал швырнул меня прямо на борт. Я ударилась рваным боком о что-то твёрдое — вероятно, о кронштейн или часть обшивки.

Боль наконец пробилась через шок — белая, ясная, не оставляющая места ни для чего другого.

Леви перегнулся через борт, ухватил меня за куртку. Он втащил меня на палубу как мешок. Я рухнула на мокрый пластик и лежала, не в силах пошевелиться. Дождь бил в лицо, но было всё равно.

Он наклонился надо мной. Его лицо — мокрое, напряжённое.

— Дыши, — сказал он сквозь шум.

Тело сразу свело судорогой — холод бил в мышцы, заставляя их деревенеть. Я откашлялась, и от солёной горечи в горле снова запершило, потянуло на рвоту. Горло горело.

Он перевернул меня на бок. Руки его двигались быстро, чётко. Разорвал куртку, футболку. Осмотрел рану. Никакой паники на его лице. В этот момент я поняла, он не даст мне помереть просто так. Вытащит из пасти динозавра, и еще сам надает по башке.

Я усмехнулась через боль.

— Держись, — пробормотал он, но, кажется, себе, а не мне.

Достал из закреплённой на палубе аптечки флягу со спиртом. Вылил на рану.

Тогда я закричала.

Не от боли — от шока. Ожог был ядерным, живым, ворвавшимся в онемевшее тело. Всё внутри сжалось.

Он не остановился. Промыл, вытащил крупные соринки, которые врезались в рану.

Руки не дрожали. Потом наложил давящую повязку, зафиксировал пластырем. Всё заняло где-то три минуты, а для меня длилось вечность из-за боли.

Когда он закончил, я просто сидела, прислонившись к борту, обхватив колени.

Тряслась. Мелкой, частой дрожью, которую не могла контролировать. Зубы стучали.

Он убрал аптечку, посмотрел на меня. Потом сел рядом. Сидел, глядя на бушующее море.

А потом вдруг развернулся, одной рукой грубо притянул меня к себе. Не обнял, как обнимают.

Прижал. Крепко, так что я почувствовала твёрдость его плеча, запах мокрой ткани, соли и его кожи.

Я уткнулась лицом в его куртку. Не плакала. Не могла. Просто дышала, чувствуя, как его рука лежит у меня на спине. Тяжёлая, настоящая.

Шторм ещё бушевал. Катер бросало, вода перекатывалась через палубу. Но в тот момент это не имело значения. Имело значение только то, что я не одна. Что он развернул катер. Что нашёл. И что сейчас его рука на моей спине — единственная неподвижная точка во всём этом движущемся, ревущем хаосе.

Что он наконец-то перестал меня беспокоить на пять процентов. И доказал, что не оставит в полной заднице.

День восьмидесятый.

Сознание вернулось обрывками. Сначала — звук. Ровное, навязчивое гудение в ушах. Потом — холод. Липкий, проникающий в кости холод, от которого зуб на зуб не попадал. Я лежала, закутанная в одеяло, но дрожь шла изнутри, мелкая и неостановимая, будто кто-то тряс мой скелет.

Я открыла глаза. Трюм. Тусклый серый свет пробивался сквозь запотевший иллюминатор. «Туман» покачивался на зыби, мягко и мерзко. Каждый толчок отзывался в боку тупой, разлитой болью.

Я попыталась пошевелиться — и тело ответило огненной вспышкой. Правая сторона, от ребер до бедра, горела. Не так, как от ожога. Глубже. Как будто под кожей тлели угли, а сверху натянули мокрую, солёную тряпку. Повязка. Я дотронулась до неё кончиками пальцев — под бинтами пульсировало.

Леви. Где он?

Я приподняла голову. В узком проходе между ящиками, спиной ко мне, сидел он. Сгорбленный, неподвижный. Спал? В его позе не было расслабленности. Казалось, даже во сне он настороже.

Я сглотнула. Горло было сухим и шершавым, как наждак. Захотелось пить. Я сделала слабую попытку приподняться на локте — и всё поплыло. Трюм накренился, тени заплясали. В висках застучало.

— Не дергайся.

Его голос прозвучал резко, без предупреждения. Он не обернулся.

— Воды, — прохрипела я.

Он встал, движения скованные, будто и ему всё тело ломит. Принёс флягу, поднёс к моим губам. Вода была тёплой, отдавала пластмассой, но казалась нектаром. Я пила маленькими глотками, давясь, и часть жидкости потекла по подбородку. Он молча вытер её рукавом.

— Как? — спросил он, отставляя флягу. Его взгляд скользнул по моему лицу, по повязке. Вопрос был не о самочувствии, а о состоянии раны. Отчёт.

— Горит, — честно сказала я. — И трясёт.

Он кивнул, как будто ожидал именно этого. Положил ладонь мне на лоб. Его рука была шершавой и прохладной.

— Температура есть.

Он сказал это так же буднично, как констатировал бы смену ветра. Но в его глазах, в этой пристальной серой глубине, промелькнуло что-то — не тревога, нет. Расчёт. Оценка угрозы.

— Воспаление, — заключил он. — Морская вода, грязь. Ожидаемо.

Он достал из аптечки две таблетки. Антибиотики. Те самые, драгоценные, которые мы берегли на самый крайний случай.

— Глотай.

Я послушно проглотила, запила тёплой водой. Он снова укутал меня одеялом, поправил под головой свёрнутую куртку.

— Спи. Тело борется. Мешать не надо.

Он вернулся на своё место, к штурвалу. А я осталась лежать, прислушиваясь к боли.

Она менялась. То была огненной полосой, то ныла глухо и назойливо, как испорченный зуб. Потом приходил озноб. Он начинался где-то в глубине живота, мелкой дрожью, и потом накатывал волнами. Меня било так, что зубы выбивали дробь по краю фляги, которую Леви снова сунул мне в руки. Я стучала зубами, сжималась в комок, но холод был внутри, его нельзя было согреть одеялом.

Потом волна отступала, и её сменял жар. Всё тело становилось ватным, лицо горело. Одеяло превращалось в пытку. Я сбрасывала его, и через минуту снова леденела. Леви, не отрываясь от курса, накидывал его обратно.