Пролог (1/1)
В неравном поединке личности с несправедливостью побеждает надежда.
Чуя любил читать. Вероятно, любая книга, какую бы он не взял в руки, доставляла ему удовольствие. Далеко не каждый человек в стране имел подобную отдушину. Хорошая литература стоила дорого, а зарплаты едва хватало на то, чтобы жить. Накахаре в этом плане повезло немного больше: хорошая работа, своя квартира, учеба в престижной Академии. Любой бы сказал, что судьба его избаловала, ведь он ни в чем не нуждался. Он просто родился признанным, поцелованным кем-то свыше. Истина отличалась, добавляла черных красок в идеализированную обществом картинку, но Чуя не спорил – он не знал чем возразить, ведь отчасти все эти люди были правы.
Поджав губы, Накахара взглянул на черновой вариант романа критическим взглядом. В целом, весьма неплохо – он нашел всего несколько ошибок, и каждую отметил на листах карандашом. Это не его дело: позже рукопись все равно пройдет через руки редакторов, где ими отыщутся еще несостыковки и, вероятно, вырежется из текста все, что не проходит цензуру. Этот факт нужно держать в уме, когда настанет время приступать к своей части работы. Отдельно отметив для себя в блокнот сильные моменты книги, которые ему хотелось бы проиллюстировать, Чуя поднялся из-за стола и с удовольствием разогнул спину. Рисовать он будет позже, когда в голове окончательно осядут образы героев и тревожные мрачные сцены.
Он делает несколько шагов вперед, к стеллажам со свежей литературой. Среди них и повседневность, и триллеры, и любовные романы. Последний жанр в Ливелии продавался особенно хорошо. Одну такую книгу Чуя вытащил с полки, перебирая пальцами тонкие страницы. Ему хватило всего десяти минут, чтобы убедиться в однотипности сюжета. Все это он уже читал и видел по нескольку раз. Из груди вырвалась тяжёлая усмешка – Накахара закрыл роман и вернул его на полку. Он понимал, что проблема не в людях, которые это пишут, а в современном искусстве, что ограничено правилами и запретами. Спасало только то, что у него самого, как у художника-иллюстратора издательской конторы, было немного больше свободы, чем у других: он мог выбирать что рисовать.
Его стройная невысокая фигура подошла к панорамным окнам. Главная улица, мощеная камнем, сегодня выглядела непривычно – слишком много людей. Недолго думая, Чуя шагнул за порог книжного, останавливая первого попавшегося мужчину в пальто. Конец октября: Эрис уже не грела, ее бледные лучи только пробивались через толстое полотно серых туч, украшая черепичные крыши рассеянным светом. Накахара слегка прищурился, выставив ладонь туда, где находилось светило планеты Ниви. Мужчина взглянул на него сверху вниз, поскольку был значительно выше, и учтиво приподнял шляпу в знаке уважения.
— Прошу простить меня за мое невежество, — с небольшим волнением в голосе произнес Накахара. — Но мне стало любопытно почему вдруг на улице столько людей?
— А вы не слышали? Сегодня в третьей четверти дня должны публично казнить предводителя революционного движения.
Чуя мысленно отметил, что мужчина не из столицы. Вероятно, приехал из Нордвика – земель северной границы Ливелии.
— В три часа дня? Да, время уже близится к этому, — озвучил вслух свою мысль художник. — Признаться честно, слышать о расправе мне ранее не приходилось.
— Вы крайне занятой человек, вам дозволительно.
Он скрыл неловкость за вежливой улыбкой.
— Приятно слышать, что хоть кто-то так считает. Не смею вас больше задерживать.
Мужчина кивнул и отправился дальше в сторону площади. Чуя еще немного задержался на пороге, после чего нырнул обратно в помещение. Перед ним возникла дилемма: остаться в книжном или выкроить время на безобидную авантюру? Долго думать не пришлось, он решил все за мгновение. Нарисовав на табличке маркером «перерыв 30 минут», он выскочил за дверь, по пути укладывая тяжелый синий шарф и застегивая пуговицы черного пальто. Он бы непременно опоздал, находись их книжная лавка немного дальше. Накахара прибыл на площадь уже к тому моменту, когда на эшафот тяжело, но с гордо поднятой головой, поднялся революционер. На удивление почти его ровесник – на вид не больше двадцати пяти. Чуя всмотрелся в его бледное лицо, глаза. На мгновение ему показалось, будто они уже виделись раньше. Знакомые черты угадывались не так очевидно ровно до того момента, пока парень не озвучил свое имя. Он совершенно не боялся смерти, смелость и гордость оставались при нем.
— Это последнее слово Люмьера Фейна.
Толпа замолчала: сотни взглядов врезались в его одинокую измученную фигуру. Накахара вздрогнул, заозирался, ища среди людей кого-то с неподдельной тревогой. Наконец, он узнал в этом человеке старшего сына лучшего кутюрье столицы. Но искал Чуя не его: голубые глаза цеплялись за каждого человека, похожего на Люмьера.
— Герман, — тихо сорвалось шепотом. Накахара высматривал его в толпе, но не находил.
«Не верю! Он не мог просто не прийти на казнь собственного брата», — глухая жуткая мысль пронеслась в его голове.
Поверх смятения и ужаса нанизывались, одно за другим, слова Люмьера Фейна. Но Накахара не слушал, он не верил, что такое возможно. Эта страна забирала лучших и уничтожала любого, кто был против сложившихся порядков. Германа он знал лично. Они учились вместе в Академии Равенства. Тяжелый ком, завязавшийся в горле, затруднил дыхание. Чуя, расталкивая зевак, пробирался на выход. Подальше от места казни, чтобы не видеть, как свершится суд.
Сотни людей созерцали картину того, как пробившийся росток инакомыслия уже болтался в петле безвольной куклой. Лишь один из этих трепещущих взглядов прожигал спину Накахары: его скромный обладатель поправил оледенелыми пальцами широкий капюшон бордово-черного балахона и слился с тенями ближайшего переулка.