Глава 2 (1/2)

Катя заметила это не сразу.

Сначала — едва уловимое изменение в звуке. Мониторы работали ровно, как и всю ночь, но один из сигналов будто стал чуть отчетливее.

Или это ей показалось. Она подняла глаза, всматриваясь в цифры, и только потом увидела движение.

Пальцы.

Совсем слабое, почти случайное сокращение.

Катя замерла, не дыша, словно любое действие с ее стороны могло спугнуть момент.

Прошла секунда. Потом еще одна.

Пальцы дернулись снова. Медленно. Неуверенно. Как если бы тело пробовало связь — осторожно, с сомнением, проверяя, есть ли кому отвечать.

Катя машинально посмотрела на часы, отметила время, затем быстро, без суеты проверила аппараты. Все подключено правильно. Все работает исправно. Она нажала кнопку вызова, не отрывая взгляда от пациента.

В палату заглянула сегодняшняя дежурная медсестра, посмотрела вопросительно.

— Анестезиолога. Он пришел в себя, — отрывисто сказала Катя, продолжая всматриваться в бледного мужчину на больничной койке.

Слова прозвучали ровно, почти буднично. Так, как и должны звучать. Но руки дрогнули — едва заметно, непривычно. Катя тут же заставила себя разжать пальцы, положить ладони на край кровати, вернуть контроль.

Анестезиолог появился быстро — растрепанный, с кружкой кофе в руке, явно не до конца проснувшийся. Он окинул взглядом мониторы, подошел ближе.

— Ну что, — пробормотал он, глядя на мониторы, — пора потихоньку выводить. Реакция есть.

Катя кивнула.

Процесс занял время. Медленно, осторожно, слой за слоем. Он все еще был не здесь — где-то между. И это «между» ощущалось почти физически: как натянутая пауза, как воздух перед грозой, когда еще тихо, но уже ясно — что-то должно произойти.

Когда он наконец открыл глаза, это не было эффектно.

Он не дернулся. Не вдохнул резко. Просто моргнул. Потом еще раз. Взгляд был расфокусированным, блуждающим, будто он не сразу понял, что вообще существует пространство.

***Первое, что я понял — я не дышу сам.

Воздух входит рывками, не так, как должен. Чужой. Холодный.

Грудь поднимается без моего разрешения, будто тело больше мне не принадлежит.

Второе — тишина. Не та, что бывает ночью.

А стерильная, гулкая, с редкими пиками и щелчками, которые отдаются где-то в голове.

Я не открываю глаза сразу. Не потому что не могу. Потому что знаю: если открою — придется признать, что я здесь.

А я не должен быть здесь.

Последнее, что я помню — тепло. Не кровь. Не боль. Не острие ножа. Тепло ладони на плече — и голос, которому я верил.

Потом — темно.

Я умер.

В этом у меня сомнений нет.

Когда я все-таки открываю глаза, потолок оказывается белым. Слишком белым. Не небо. Не бетон. Не крыша скорой.

Боль приходит позже. Сначала — как факт. Потом — как предупреждение. Потом — как напоминание, что если бы я действительно умер, этого бы не было.

Где-то справа что-то пищит. Ровно. Спокойно. Как будто следит за мной.

Я пытаюсь пошевелиться — и не могу.

Тело тяжелое. Прибитое. Чужое.

— Спокойно… — женский голос появляется внезапно. Низкий. Уверенный.

Я перевожу взгляд.

Она стоит рядом. В белом халате. Внимательная. Собранная.

Я не знаю, кто она. Но знаю — она смотрит очень странно. Не с жалостью. Не с любопытством. И не с профессиональной отстраненностью.

Она смотрит так, будто я — вопрос.

— Вы в реанимации, — говорит она разборчиво и четко. — Операция прошла успешно. Вы не можете говорить самостоятельно. У вас во рту трубка которая дышит за вас.

Я и не собирался разговаривать.

В голове медленно, болезненно складываются вещи, которые не должны складываться вместе:

я — здесь,

я — жив,

и это неправильно.

Я снова закрываю глаза. Если это ад — он странный. Слишком чистый. Слишком тихий.

Если это не ад — тогда что?

Сквозь шум в ушах всплывает имя. Мое.

То, которым называли свои.

«Пчела».

Я вздрагиваю — и аппараты тут же реагируют, ускоряя писк.

— Тише, — она кладет ладонь мне на плечо. Осторожно. Почти извиняясь.

И вот тут меня накрывает.

Не воспоминания.

Не образы.

А ощущение.

Я не открываю глаза снова, чувствую — она не сразу убирает руку. И это пугает сильнее, чем все остальное.

Потому что если я действительно вернулся,

если мне дали ещё один шанс —

я не уверен,

что знаю,

зачем.

— Потерпите. Сейчас мы вынем трубку, — говорит спокойно и размеренно, так как мне сейчас нужно, — только потом добавим обезболивающее. Нам сейчас нужно чтоб вы были в сознании.

Я приоткрываю глаза и рассматриваю ее не сразу. Оцениваю. Сначала — голос.

Ровный. Без лишних интонаций. Таким не уговаривают и не пугают — таким принимают решения и настаивают на своем.

Потом — движения. Она двигается экономно, будто каждое лишнее движение — ошибка. Плечи расслаблены, но спина прямая. Человек, который привык долго стоять над чужой болью и не ломаться.

И только потом — лицо.

Она красивая. Но не той красотой, которую хочется трогать. Тонкие черты. Четкая линия скул. Глаза светлые, внимательные — не большие, не «кукольные», а цепкие. Такие не смотрят, а ставят диагноз.

Рот спокойный. Без улыбки.

Волосы темные, убраны небрежно, будто ей все равно, как это выглядит. И от этого — выглядит правильно.

Лицо уставшее. Не от ночи — от профессии. Она моложе, чем кажется сначала. И старше, чем должна быть.

Я ловлю себя на мысли, что если бы встретил ее не здесь — я бы все равно понял: ей нельзя врать.

Она замечает мой взгляд. Не сразу, но точно. Не отводит глаза. Не смущается.

— Вам больно? — спрашивает.

Я медленно качаю головой.

Это неправда. Но она принимает ответ.

И в этот момент я понимаю странную вещь:

если кто-то и сможет удержать меня в этом мире — то не из жалости. И не из любви.

Неужели она не боится смотреть на тех, кто уже умер?

Ее голос отдаляется и я опять исчезаю в темноте.

И прихожу в себя не сразу. Скорее — всплываю. Сознание цепляется за обрывки: свет, тень, легкий звук шагов. Боль больше не накрывает волной — она стоит где-то на фоне, как напоминание, что тело все еще здесь и никуда не делось.

Голос возвращается первым. Не мой — ее.

— Давление ровное… хорошо.

Пауза.

— Слышите меня? Мы убрали трубку, теперь вы можете говорить.

Я слышу.

Но отвечать не спешу.

Есть вещи, которые лучше не подтверждать сразу. Например — что ты жив.