Глава 8 (1/2)

Детский цикл жизни отмеряла школа. Началка подходила к концу, их ждал переезд на третий этаж, к старшакам. Они стремительно вырастали, в спальне было уже слишком тесно, и воспитатели звали ее кто казармой, кто конюшней. Для Сережи с Олегом это значило только одно ̶ расстояние. Детям, почему-то, прощалась эта номинальная расщелина между кроватями, которая во взрослом мире обретала другой подтекст.

Иногда по ночам, обнаружив, что оба не спят, они протягивали руки и сплетали пальцы. Никто из них не говорил этого, но оба они знали, что сейчас вернулись на маяк, в ту летнюю ночь, когда горело море.

Напряжение немного спало, когда, вернувшись из лагеря после окончания четвертого класса, они застали отремонтированный корпус. Младшие группы перевели на четвертый этаж, а их так и оставили жить на втором. Отштукатурили стены, в групповую поставили несколько столов вместо одного большого, ряд узких шкафчиков заменили одним большим ̶ на всех. В спальне стояли кровати попрочнее: по две вдоль стен и одна под самым подоконником. Кое-как вместились даже три тумбочки. В комнате остались они с Олегом, Вахтанг, заика Илюха и Глеб Воронин.

Сережа сразу занял кровать у окна, потому что она почти примыкала к одной из тех, что жались к стене. Так они с Олегом могли спать головами друг к другу.

̶ Все равно конюшня, ̶ бурчала Татьяна Михайловна.

Она вообще оставалась всем недовольна, несмотря на ремонт.

̶ Это все Бехтиев? ̶ спросил ее Сережа, когда она вешала в шкаф их костюмы для школьной линейки.

̶ Ну да, Бехтиев, ̶ ответила она, не оборачиваясь к Сереже.

Он ждал, что она что-то скажет. По детскому дому ходили слухи, что Валя Гашпаров покончил с собой. Вернее, одни говорили, что покончил с собой, другие, что передознулся. Сереже трудно было поверить в первое, и он надеялся, что Татьяна Михайловна выдаст достоверную информацию, но воспитательница надулась как мышь на крупу и молчала. Сережа вздохнул и обнял ее. Он не знал, зачем именно, просто ему тогда показалось, что сейчас ей это нужно. Татьяна Михайловна застыла со вскинутыми руками, а потом несмело опустила их ему на плечи.

̶ Сережа, ̶ позвала она негромко, ̶ ты очень умный. Я прошу тебя, учись. Не делай глупостей и не давай делать их Олегу. Господи, ты почти с меня ростом... Ну когда вы успеваете?! Ну когда?

Сережа действительно был высоким. Даже выше Олега, хотя тот потихоньку вытягивался. Они неумолимо взрослели. Глеба Воронина не пускали ни в один окрестный магазин ̶ знали, что после его визита точно чего-нибудь не досчитаются. Воровать в детском доме умели все ̶ просто с разной степенью успешности. Глеб в этом деле преуспел, таскал старшакам алкашку и сам потихоньку начинал пробовать.

Олег стал курить. Сигареты они воровали иногда в магазинах, иногда у гостей детского дома, реже ̶ у зазевавшихся прохожих. В магазине работали вдвоем: Сережа отвлекал, Олег тырил. Милицию из-за пачки сигарет никто бы вызывать не стал, а даже если б и вызвали, ребята уже понимали, что высшая мера в их случае ̶ пинок под зад.

Внезапно расцвел Вахтанг. Ему пророчили большое будущее на сцене. Говорили, он второй Шаляпин. Ангелина не знала, кто такой Шаляпин, но Ваха стал посещать музыкалку и ходили слухи, что Бехтиев наймет ему продюсера. Сам Ваха эти слухи и распускал, но Ангелина повелась. Однажды Сережа вернулся в групповую, застав момент, когда ее рука была у него в штанах. Его почему-то запредельно раздражало, насколько обыденно и легко это происходило.

Вахтанг стал первым, кто обнаглел и начал бегать по ночам в девчачью спальню. Всегда, правда, в дежурство Пищали. Часто она просто спала всю смену, но, если вдруг замечала, что Вахтанга нет на месте, орала как Витас, звала старшаков и те на пинках гнали нарушителя обратно в кровать. Как-то он попробовал провернуть свое свидание в дежурство Авиации, но обычно спокойная ночная воспитательница за ногу вытащила его из-под Ангелининой кровати, отходила половой тряпкой и пообещала оторвать то, чем он думает.

Ночные рейды Вахтанга к Ангелине не мешали ей все так же обжиматься с Костиком и Глебом. Мария Ивановна стала называть ее шаболдой, но оказалось, что после начальной школы у нее шаболдами автоматически становились все девочки. Даже Ленка Синицына, которая однажды наваляла Косте за то, что он просто сел на ее кровать.

Следуя безупречной логике этой женщины, шаболдами нужно было объявить всех обитателей «Радуги» вне зависимости от пола и возраста.

Это интуитивное познание друг друга было для них, от рождения убогих, непригодных и отвергнутых, вопросом сохранения себя как вида. Мальчики тянулись к девочкам, девочки ̶ к мальчикам. Это было игрой, внутри которой они могли почувствовать что-то приятное. Свою ценность. Тепло чужого тела, его мягкость и близость. Наркоман никогда не достигнет своего первого кайфа. Они же, неловко притираясь друг к другу, вдруг ощущали на себе призрачный отпечаток материнской утробы ̶ единение с ней, ее безопасность и заботу, скупо выданную им по талону живорождения. Этот период, обусловленный слепой биологией, был единственным, когда они знали что-то кроме одиночества. Было приятно прикоснуться к нему, было приятно заполнить чем-то пустоту, оставшуюся после.

И все равно у них было больше, чем могло быть у Сережи. Однажды он закинул руку, касаясь головы Олега, его волос, пропитанных дымом. Потом чуть обернулся и совсем невесомо коснулся губами его виска. Олег после этого всю ночь ворочался, не мог заснуть, в итоге не выдержал и вышел из спальни. Сережа тоже это чувствовал. Это распирающее, давящее, болезненное возбуждение, возникавшее от одних только прикосновений. Поэтому больше он Олега по ночам не трогал.

В пятом классе, на январских каникулах их первый раз повезли в Москву. Зима была настоящая, снежная и очень холодная, поэтому программа состояла, в основном, из музеев. Музеи Сережа любил. Мог подолгу разглядывать экспонаты и вчитываться в таблички с информацией, поэтому они с Олегом всегда отставали от группы. Татьяна Михайловна сначала пыталась их торопить, но потом просто сказала Олегу, чтобы он не терял из вида красный зонт экскурсовода и ориентировался на время. Времени Сереже всегда было мало.

В ГИМ-е они отстали в первых же залах, разглядывая бивни мамонта и погребение эпохи верхнего палеолита. Это были скелеты двух мальчиков, лежавших головами друг к другу ̶ почти так же, как сейчас спали они с Олегом. И Сережа вдруг подумал, что все должно кончиться именно так. Смерть, не тронув его в ночь маминого убийства, оставила ему сомнительный подарок ̶ понимание плоти. То, что для других было просто мерзко, ужасающе или тошнотворно, им воспринималось очень просто. И когда зацветет гниение ̶ он хотел бы по-прежнему лежать с Олегом вот так, может, чуть склонив голову и касаясь губами его виска, лежать века напролет. Тогда он впервые подумал о том, что они не обязаны играть по заданным правилам. Что быть избитым, оплеванным, вывернутым на общее обозрение нутром наружу, не так страшно, как никогда не почувствовать снова это неопытное, пугливое объятье. Ведь когда плоть пройдет полный цикл, останется только лежать головой к голове и хранить в костях память.

Эти мрачные настроения отпустили его только перед отъездом, в Пушкинском. Им невероятно повезло, они попали на выставку Боттичелли. Сережа уже видел его картину в Эрмитаже, знал, что такое Ренессанс, но «Паллада и Кентавр» совершенно заворожили его какой-то нездешней, вдохновенной красотой, красками и формами более совершенного мира. На противоположной стене висела «Венера» ̶ экскурсовод объяснила, что оригинал нельзя вывозить из галереи Уффици во Флоренции и это только репродукция. «Венера» была лишь тенью, оттиском, но и ее хотелось разглядывать.

Сережа завороженно смотрел на полотно.

̶ Красивое, ̶ шепнул он восхищенно, когда экскурсовод вывела из зала зевающих пятиклашек.

Олег стал с Сережей плечом к плечу, обернулся, глядя на него и чуть улыбнулся.

̶ Ага, ̶ согласился он. ̶ Очень.

Он подступил к Сереже еще ближе.

̶ У нее волосы как у тебя, ̶ сказал негромко.

Сережа зарделся, неловко заправив рыжую прядь за ухо.

̶ Но ты красивей, ̶ произнес Олег с неправильным ударением от волнения, ̶ у тебя глаза синее и веснушки... Ты красивей вообще всего.

Сережа издал нервный смешок. Перед шедеврами Боттичелли Олег смотрел только на него. Сергей Разумовский был его Самофракийской Никой, был вечно юной девой Марией резца Микеланджело ̶ слишком живой, слишком настоящей, чтоб называться непорочной богородицей. Какое бы мгновенье ни пришлось остановить, на каком бы отрезке жизни он ни находился, от правды Олегу Волкову было не уйти. Сергей Разумовский был его любовью.

Стоя среди итальянской выставки, Олег подался вперед, поглядел на него вопросительно и, не встретив протеста, все еще неуверенно ткнулся вперед, носом тронув нос, почти по собачьи, а потом все-таки опустил ладонь ему на шею и быстро прижался губами к губам.

Видела Венера, видели Зефир и Флора и целомудренная нимфа Ора. Молчала Паллада, и молчал кентавр. Им это было не в новинку: два ранних подснежника, пробившихся сквозь каменистую почву, чтоб зацвести в грязи и помоях. Эка невидаль. Искусство любовь не осуждает.

̶ Еще, ̶ надрывно и невнятно велел Сережа, испуганный, что как только они выйдут из этого зала, все станет как раньше, продлится положенный запрет, тревога и неправильность.

Олег улыбнулся, он щекой коснулся его щеки и пообещал:

̶ Выйдем после отбоя, и я буду целовать тебя столько, сколько захочешь.

Будто закрепляя эти слова, он опустил руку ему на поясницу и снова поцеловал.

Кому-то так было нельзя. Им ̶ можно.

Им разрешила Венера, разрешили Зефир и Флора и целомудренная нимфа Ора.

***

Выскользнуть после отбоя оказалось не такой уж простой задачей. Главным препятствием оставался Глеб Воронин со своим энурезом: он по-прежнему считал необходимым разбудить ночную воспитательницу и сообщить об очередной аварии. Пищаль даже не вставала, когда он к ней подходил, только крыла его матом на весь этаж, а вот Вертушка иногда даже сухое белье Глебу выдавала, так что могла и в спальню заглянуть. Поэтому пришлось ждать, когда на дежурство заступит Пищаль. Олег предварительно умыкнул с пульта охраны запасной ключ от библиотеки. Время тянулось как никогда долго: то кто-то вертелся, то выходил в туалет, то завалился кто-то из пьяных старшаков и всех перебудил. В какой-то момент Сережа испугался, что детский дом вообще не заснет ни этой ночью, ни любой другой, но около двух темнота и тишина сделались долгими, надежными. Тогда Олег поднялся, ушел первым. Сережа закусил губу. Нужно было выждать хотя бы пять минут, и, главное, чтоб в эти пять минут никто не проснулся и не разбудил воспиталку. Посчитав до ста пять раз, Сережа тихо поднялся и босиком выбрался из комнаты, на носочках прошел лестницу и бесшумно миновал пролет, ринувшись в библиотеку.

Только он вошел, как Олег поймал его, схватил, прижимаясь. Повернул ключ, оставив в замке.