Chapter 9 (1/2)

Когда они покинули здание суда, атмосфера была приглушенной. Как только облегчение померкло, Уилл провел большую часть короткого пути в прочесывании своего разума в поисках слов, способных исправить то, что он сломал в отношениях с Беверли. Но в конце концов, они ему не понадобились. Как только они вышли из двойных дверей, оказавшись вне зоны слышимости кого-либо из присяжных, Беверли обняла его за плечи и наклонилась, чтобы прошептать:

— Я знала, что ты волшебный.

Пока они шли по парковке, Уилл всматривался в ее лицо в поисках следов разочарования, которое он видел прежде, и, к счастью, ничего не нашел. Они дошли до Prius Беверли, и она остановила Уилла, с серьезным выражением лица положив руку ему на предплечье.

— Прости, что я так сомневалась в тебе, Уилл. За все, что я сказала. Это были не лучшие мои несколько часов.

Уилл неловко переступил с ноги на ногу, глядя на ее подбородок.

— Мои выборы не внушали особого доверия. И я, по сути, насильно их тебе навязал, — признал Уилл с извиняющимся взглядом, раскаяние в его голосе было искренним. — Я бы тоже в себе сомневался.

Беверли одарила его легкой улыбкой.

— Ну, а доктор Лектер — нет. И он был прав. Уилл, ты был невероятен.

Уилл отвернулся, как только почувствовал, что его лицо грозит покраснеть, направляясь к своей машине и, махнув Беверли рукой, крикнул через плечо:

— Настоящая работа начинается в понедельник.

Ее улыбка стала шире от этого уклонения и хронической неспособности Уилла с достоинством принимать комплименты. Уиллу было приятно вновь увидеть нежность в ее глазах.

— Конечно-конечно. Увидимся, Грэм.

В течение следующих двух дней Уилла преследовало воспоминание о прикосновении Ганнибала. Он возвращался к нему достаточно часто, чтобы в мельчайших деталях вспомнить форму и давление кончиков пальцев Ганнибала — порой ему казалось, что он почти чувствует, как кружащий узор отпечатков пальцев Ганнибала впивается ему в кожу. Каждый раз, когда Уилл пытался сделать что-нибудь полезное, он обнаруживал, что его разум, словно у влюбленного подростка, воспроизводит воспоминания о проворности дразнящих пальцев Ганнибала, и ему было интересно, сочиняет ли тот все еще музыку для фортепиано. Затем в субботу днем, когда Уилл обдумывал очередной предлог, чтобы навестить Ганнибала без сопровождения, ему позвонили из прокуратуры с предложением о сделке со следствием.

***

Было более чем немного неловко, что когда Уилл оказался в комнате для посещений в следующий раз, после того как он прикасался к себе, а Ганнибал наблюдал, напротив него сидели Анджела Уилкинс и Спенсер Джонсон, а Бев и сам Уилл находились по бокам от Ганнибала. Уилл с усилием отогнал это воспоминание. Спенсер выглядел раздражающе бодрым, его льстивость витала в крошечной комнате, словно неприятный запах. Уилл вздохнул, глядя на дальнюю стену.

— Грэм. Катц, — Спенсер кивнул, устраиваясь на стуле и совершенно игнорируя Ганнибала — эта невежливость, как заметил Уилл, заставила Ганнибала сжать кулак.

Впервые Уилл задумался, выживет ли Спенсер Джонсон после оправдательного вердикта Ганнибалу Лектеру. Уилл был почти уверен, что проживет тот недолго. Эта мысль сделала улыбку Уилла чуть более искренней, когда он спросил:

— Итак? Предложение?

Спенсер вытащил из портфеля официально выглядящий документ и положил его на стол.

— Убийство второй степени, от девяти до двенадцати лет.

Улыбка Уилла померкла, а желудок сжался.

— Нет, — выдохнул он, прежде чем его разум успел догнать губы.

Спенсер ухмыльнулся.

— Приятно услышать ваше мнение, Грэм, но это выбор вашего клиента, — он впервые повернулся к Ганнибалу: — Что скажете, доктор Лектер?

Обычно вежливая маска Ганнибала натянулась, когда он встретился взглядом со Спенсером, но прокурор, вероятно, слишком привык к вынужденной дружелюбности, чтобы это заметить.

— Боюсь, я согласен со своим адвокатом.

— Это не сделка, Спенсер, — вмешалась Беверли, — вы же знаете, что присяжные после вступительной речи будут на нашей стороне. Перестаньте тратить наше время, — но улыбка Спенсера была упрямой, даже перед лицом раздражения Беверли.

— Пока что присяжные на вашей стороне, — он склонил голову, признавая это замечание, — но у нас появился новый свидетель, который может осложнить вашу историю о «жертве обстоятельств».

— Какой новый свидетель? — спросил Уилл, чувствуя, что по какой-то причине внутри разливается тревога.

Спенсер усмехнулся той ухмылкой, которую Уилл никогда бы не хотел видеть от него, и когда он откинулся на спинку стула, его взгляд был прикован к Ганнибалу.

— Человек, чьего имени я не буду называть, выступил с довольно тревожными обвинениями в ваш адрес. По-видимому, во время сеансов она заметила некоторую зацикленность на насилии. Слышала некие слухи о том, что, возможно, насилие было не просто разговорами. И однажды вечером она увидела нечто, что подтвердило ее предположения.

— Неужели? — маска Ганнибала была создана для таких моментов, и она идеально справлялась со своей задачей — он выглядел почти скучающим, его голос был ровным, без какой-либо интонации, за исключением легкого оттенка снисходительности. Уилл заметил, что в ответ энтузиазм Спенсера угас. Но Уилл никогда не был силен в масках. С барьерами он мог справиться. С дистанцией. Но ему было трудно притворяться. И вот тогда его грудь словно наполнилась свинцом.

— Простите, но что именно она утверждает? — Беверли, немного помедлив, добавила: — Это… ну, сказать, что это расплывчато, — будет преуменьшением.

— Ей было немного неуютно давать показания. Поделиться этой информацией ее побудила семья — после того, как стало ясно, что вы ведете очерняющую кампанию против жертвы, — прежде чем продолжить, он сердито взглянул на Уилла. — Но я могу дать вам некоторую информацию о том, что она видела, — он эффектно вытащил трехстраничную стенограмму свидетельских показаний, явно наслаждаясь моментом более, чем это было бы уместно: — «Я пришла в его кабинет около восьми вечера, по завершению его обычного рабочего времени, и услышала звуки, которые не могла объяснить, и когда я заглянула в щель в дверном проеме, то увидела, как он причиняет кому-то боль», — между прочим, ей пришлось на время остановиться, чтобы собраться с духом, — добавил Спенсер с безвкусной ухмылкой. — «Я развернулась и убежала, и это был последний раз, когда я видела доктора Лектера».

Беверли подняла бровь, явно не впечатленная:

— Если хоть что-то из этого правда, то почему она не заявила об этом сразу же?

Лицо Спенсера слегка помрачнело, он был обескуражен реакцией Беверли.

— А почему никто не сообщает? Боязнь мести. Боязнь того, что к ним не отнесутся серьезно. Боязнь того, что не будет достаточных подтверждающих фактов, чтобы дело не развалилось.

— А теперь у вас есть подтверждающие факты? — Беверли вскинула обе брови.

Спенсер поерзал на стуле.

— Полиция отрабатывает версии. Ищет тех, кто может подтвердить инцидент, свидетелем которого она стала тем вечером.

Беверли почти с жалостью улыбнулась Спенсеру.

— Вы имеете в виду тот инцидент, о котором вы почти ничего не знаете?

Спенсер нахмурился:

— В фразе «он причинял кому-то боль» нет места для неоднозначной интерпретации.

— Если она действительно видела то, что, как ей кажется, видела, — вклинилась Беверли.

Брови Спенсера нахмурились еще сильнее.

— Мы знаем достаточно, чтобы начала вырисовываться определенная картина, — он поправлял пальцем лежащие на столе документы о признании вины, взволнованный и плохо скрывающий это. — У нас уже есть соседи, которые говорят, что видели, как он возвращался домой ранним утром. Другие же признают, что слышали необычные звуки, доносившиеся из его дома.

— Я даже не понимаю, в чем вы его обвиняете? Он теперь что, какой-то серийный убийца, проворачивающий свои дела в своем кабинете после работы? — нахмурилась Беверли.

Спенсер снова заерзал — скептицизм Беверли уничтожил его триумфальный настрой. Анджела смотрела на происходящее с побежденным выражением лица, говорящим о том, что когда появился свидетель, она выдвигала почти идентичные аргументы, и он ее проигнорировал. Но было трудно объективно оценивать, насколько надуманным это могло показаться присяжным, учитывая, что Уилл знал, что до известной степени это правда. И этому свидетелю это также было известно. Кровь Уилла стала словно ледяной, медленно пульсируя в его венах, пока он пытался успокоить дыхание и не допустить проявление эмоций в выражении лица.

— Мы все еще собираем все данные воедино, — защищался Спенсер, затем его взгляд поднялся на Ганнибала с уверенностью, которая как минимум наполовину казалась бахвальством. — Но мы не можем гарантировать, что не появятся другие обвинения в зависимости от того, что мы обнаружим.

Ганнибал усмехнулся.

— Обнаруживать нечего, но желаю вам удачной охоты, — он сказал это с таким искренним недоумением, что Уилл увидел первое настоящее зерно сомнения в глазах Спенсера, но это зрелище не обнадеживало. Дело было уже не только в том, чтобы убедить его. Теперь детективы ходили от дома к дому, им было поручено изучать ночные передвижения Ганнибала. Они задавали вопросы, которые прежде никому и в голову не приходили. Он был словно под микроскопом. Достаточно одной торчащей нити, чтобы ткань расползлась. У Уилла шумело в ушах, и он не мог понять, было ли это лишь его колотящееся сердце.

Уилл прочистил горло.

— Можем ли мы получить день на обсуждение этого предложения? — его голос звучал неровно, но, к счастью, ни один из прокуроров не знал его достаточно хорошо, чтобы это заметить.

Спенсер улыбнулся, слегка воодушевленный тем, что по крайней мере Уилл воспринимает это всерьез.

— Не торопитесь. Ну, не торопитесь завтра. Предложение истекает в понедельник утром. После вашей чрезмерно драматичной вступительной речи Верджеры предпочли бы, чтобы имя их сына не было еще более опорочено. Так что можете поблагодарить их за это. Но если наш свидетель даст показания в понедельник, все ставки будут сняты.

— Благодарю за предложение, — любезно ответил Ганнибал, но то, как он произнес «предложение», ясно давало понять, что он считал его едва ли заслуживающим этого названия. — Я его рассмотрю.

Как только дверь комнаты для посещений закрылась за Спенсером и Анджелой, Беверли заговорила:

— Мы, очевидно, не принимаем эту сделку. Присяжные у нас в руках, а информация об этом свидетеле звучит так, будто Спенсер просто пускает пыль в глаза, — она взглянула на Ганнибала, который, раздражающе, лишь кивнул, и его лицо исказилось от притворного замешательства.

— Я действительно представить не могу, на что они ссылаются.

Уилл не мог смотреть на него. Ни на одного из них. Он чувствовал, как у него учащается дыхание, его тело стремительно приближается к панической атаке.

— Хорошо. Что ж, прежде всего. Нам нужно связаться с Брайаном и Джимми и…

— Бев, пожалуйста, мне нужно, чтобы ты оставила нас, — голос Уилла оказался грубее, чем он ожидал, но ничего не поделаешь.

Тогда Беверли впервые взглянула на Уилла, недоуменно нахмурившись.

— Что? Уилл, я…

— Пожалуйста, — и Уилл чуть не вздрогнул, услышав, насколько его голос был близок к мольбе.

Беверли внимательно посмотрела на него, и когда она перевела взгляд на Ганнибала, в ее глазах нарастало беспокойство и нечто вроде осознания. После долгого мгновения она ответила, тщательно модулируя голос:

— Если ты считаешь, что вам нужно поговорить наедине, что ж, хорошо, Уилл. Поговорим позже, — это заявление прозвучало как угроза, и так и было. Но Уилл был слишком благодарен, что она уходит, чтобы волноваться из-за этого.

— Я позвоню тебе, когда мы закончим, — предложил он.

Она кивнула, ее взгляд говорил: «лучше бы так и было», и вышла, не проявляя привычной вежливости по отношению к Ганнибалу. Уилл не знал, как это трактовать. Ганнибал ничего не говорил, и когда дверь за Беверли закрылась, Уилл обернулся и обнаружил, что Ганнибал наблюдает за ним, терпеливо ожидая, с раздражающе спокойным лицом.

— Ты что, действительно был так чертовски безрассуден, чтобы убить кого-то в своем кабинете? — прошипел Уилл.

Лицо Ганнибала было нечитаемым, когда он оглядел Уилла, растягивая это мгновение, словно наслаждаясь видом его закипающего гнева или проверяя, сколько времени потребуется, чтобы он выплеснулся наружу.

— Лишь когда это необходимо. Но я уверен, что запомнил бы, если бы меня прервал пациент.

Уилл с оглушительным визгом отодвинул стул назад, вскочил на ноги, и начал расхаживать взад-вперед, словно пытаясь опередить приближающуюся правду. Он жестоко запустил пальцы в волосы, и только боль приносила какое-то облегчение нарастающей волне паники. Когда он успокоился достаточно, чтобы взглянуть на Ганнибала, то обнаружил, что тот, слегка нахмурившись, смотрит на то, как крепко Уилл схватился за волосы — словно его беспокоил вид того, как Уилл причиняет себе боль.

А затем Уилл не смог сдержаться:

— Нам нужно это обдумать, — и выражение лица Ганнибала затвердело, словно застыла нагретая глина — любая мягкость была аккуратно спрятана, как будто ее никогда и не существовало.

— Обдумать что, Уилл? — острый как скальпель взгляд Ганнибала скользнул по лицу Уилла. — Обдумать вариант отказаться от десятилетия моей жизни?

— Они знают, Ганнибал. Кто-то знает. А если ты примешь эту сделку, все закончится, — Уилл даже не пытался скрыть истеричность в голосе.

— Наравне с моей жизнью, какой я ее знаю. Ты же не можешь всерьез ожидать, что я это приму, — его взгляд снова пробежался по лицу Уилла, оценивая его выражение. — Ты действительно сможешь это принять?

Уилл намеренно не позволял своим размышлениям заходить так далеко, но мысль о годах, проведенных за тем, чтобы видеть Ганнибала только через оргстекло, наблюдать, как его волосы седеют, а мышцы истощаются по мере того, как заключение неизбежно берет свое, была остро болезненной — он отказывался позволить этому образу сложиться, и резко покачал головой, чтобы вытеснить его, гадая, сможет ли он вообще пережить тот исход, на котором так настаивал. Но если бы правда о Потрошителе раскрылась, речь бы шла уже не о годах однообразных страданий. У Ганнибала вообще не было бы этих лет. Джек Кроуфорд позаботился бы об этом. Уилл не удивился, услышав дрожь в своем голосе, когда озвучил эту реальность:

— Ты в любом случае потеряешь жизнь, если они выяснят…

— Что, по-твоему, они выяснят, Уилл?

Стон Уилла, когда он закрыл лицо руками, был на грани маниакального, но закончился чем-то более близким к всхлипу.

— Ганнибал. Пожалуйста.

Когда Уилл снова посмотрел на Ганнибала, он впервые увидел в ответном взгляде настоящее презрение. Уилл затаил дыхание, когда Ганнибал скривил губы.

— Уилл, я не собираюсь смиряться с жизнью за решеткой. Даже если ты, судя по всему, этого хочешь.

Пренебрежение Ганнибала покалывало кожу Уилла, но он пересилил себя.

— У тебя может уже не быть альтернативы, — прошептал он.

Взгляд Ганнибала перемещался по Уиллу, словно пытаясь найти что-то знакомое.

— Я думал, ты лучше этого, — тихое разочарование пронзило Уилла. — Твои знаменитые навыки ведения судебных процессов полезны лишь тогда, когда у тебя заблаговременно есть план действий?

— Иди на хуй, Ганнибал. Ты не можешь просить меня просто сидеть и…

— Я не прошу, — спокойно перебил Ганнибал, — я говорю тебе о том, что не приму. Обсуждать больше нечего.

Уилл почувствовал себя потерянным, словно воздушный змей, сорвавшийся с веревки во время урагана. Знакомая комната казалась чуждой, странной, и когда он опустил взгляд на свое тело, ему показалось, что оно ему не принадлежит. Он впился ногтями в ладони, пытаясь заземлиться, но на этот раз это не помогло.

— Полагаю, нет, — рассеянно пробормотал он. Что-то слишком откровенное для его тела змеилось по нему, начиная царапать кожу изнутри. Уилл осознавал угрозу, но пока гнетущая реальность омывала его и проносилась мимо — разум Уилла был слишком набит ватой, чтобы она могла закрепиться. Уилл встал и позвонил охраннику, его движения были словно в трансе, и он покинул комнату, прежде чем Ганнибал успел сказать что-либо еще, не совсем уверенный, что Ганнибал вообще удосужился посмотреть, как он уходит.

***

Уилл, спотыкаясь, направился в ночь к своей машине, дожидаясь, пока рухнет на водительское сиденье, чтобы закрыть лицо руками и успокоить дыхание. Он не мог сказать, сколько времени прошло, прежде чем туман начал рассеиваться, но как только Уилл начал относительно ясно мыслить, он вытащил из кармана телефон. Ему нужно было позвонить Прайсу и Зеллеру, заставить их работать круглосуточно, чтобы выведать личность этой свидетельницы. Но когда его палец завис над именем Джимми в контактах, Уилл замер, обдумывая, что он будет делать, если Джимми через несколько часов сообщит ее имя и адрес. Глаза Уилла резко закрылись, и его разум нетерпеливо наполнился всевозможными изощренными способами, какими он мог бы заставить ее замолчать, если у него будет двадцать четыре часа. Множество образов, достаточно нечетких на данный момент, но безошибочных и все более жестоких, заставили Уилла полностью оборвать эту мысль, бросив телефон в подстаканник, словно обжегшись.

Он на автопилоте поехал обратно в Вулф Трап, хотя мысль о предстоящем вечере — простой ужин, стакан виски, наблюдение за тем, как собаки гоняются друг за другом, пока холодный ночной воздух не возьмет над ними верх, — казалась до смешного оторванной от реальности. И в конце концов, та же самая мышечная память, которая заставила Уилла направиться домой, заставила его повернуть на парковку дешевого бара, который он нечасто посещал. Он откинулся на сиденье и резко поставил машину на паркинг, кожу покалывало от беспокойства, когда он разглядывал мерцающую неоновую вывеску на окне. Входная дверь распахнулась, и группа молодых людей вывалилась на парковку, хихикая и натягивая куртки, чтобы защититься от пронизывающего ветра. Они, пошатываясь, направились к своей машине, хотя по тому, сколько попыток им понадобилось, чтобы открыть двери, было ясно, что бармен должен был забрать у них ключи. Уилл позволил взгляду расфокусироваться, прекрасно понимая, что сделал бы несколько месяцев назад, чтобы унять бушующее внутри него смятение.

Теперь же от одной лишь мысли о том, чтобы позволить кому-то другому прикоснуться к нему, к горлу Уилла подступала кислота. Тем не менее, он понял то, что, по-видимому, уже знало его подсознание — он не мог вернуться домой в таком состоянии. Уилл сглотнул, его рука слегка подрагивала, когда он схватил телефон и заглушил двигатель. С решимостью, которой он не совсем доверял, он сказал себе, что просто выпьет пару бокалов — достаточно, чтобы притупить тупую боль, стававшую все более ощутимой, а затем проспится в машине.

Бар был таким же ничем не примечательным и захудалым, как и большинство мест, которые он посещал. Приглушенное освещение, рок-музыка, гремящая из колонок ровно настолько громко, чтобы дать возможность любому, кто в этом нуждался, получить повод не разговаривать. Уилл сел в конце барной стойки, жестом попросив бармена двойную порцию. К счастью, людей было немного, по крайней мере, пока, и Уилл позволил гулу музыки и болтовне окутать его, пока виски делал свое дело.

Уилл как раз обдумывал идею попросить четвертую порцию, когда услышал:

— Я тебя уже здесь видел, не так ли?

Только когда чья-то рука легла на его собственную, Уилл осознал, что обращаются к нему.

Уилл резко повернул голову к мужчине рядом с собой, незаинтересованно разглядывая его. У него был именно тот типаж, на который Уилл нацелился бы месяц назад. Натянутая улыбка и взгляд, который скользил по Уиллу, словно тот представлял себе все места, куда хотел бы его ударить. Реакция Уилла была рефлекторной, что-то внутри него вспыхнуло интересом, но он отвел взгляд.

— Сомневаюсь, — пробормотал он, допивая остатки напитка и поднимая палец, чтобы привлечь внимание бармена.

— Нет, я уверен. Несколько месяцев назад. Ты ушел с каким-то качком. И как это для тебя прошло? — его улыбка была пропитана негодованием, и это наконец вызвало у Уилла узнавание, словно вспыхнувший фейерверк.

В прошлый раз, когда Уилл сюда приходил, вариантов было больше, чем обычно. Трое разных мужчин смотрели на Уилла с мрачным интересом, но первым подошел нарциссичный бывший футболист, и Уилл не был настолько разборчив, чтобы отделаться от него. Уилл вспомнил, как мужчина, сейчас сидевший рядом с ним, смотрел им вслед с такой горькой яростью в глазах, что Уилл даже почувствовал благодарность за то, как все сложилось.

Сейчас он наблюдал за Уиллом с такой же интенсивностью, его глаза горели голодом и незаслуженным собственничеством. Уилл покрутил стакан с виски на стойке, наблюдая, как играет янтарная жидкость.

— Все прошло нормально.

— А могло быть лучше, — настаивал мужчина с предсказуемой надменностью — той хрупкой разновидностью, которая легко разлетается на части. Он подвинулся ближе, его рука коснулась штанины Уилла, словно эхо прикосновения Ганнибала в суде, от чего Уиллу стало нехорошо.

— Мне это неинтересно, — глядя прямо в глаза мужчине, сказал Уилл, и убежденность в его голосе заставила того отстраниться, но ненамного.

Теперь в его улыбке проступало что-то неприятное, когда он сквозь стиснутые зубы сказал:

— Слишком занят тем, что пьешь до потери ориентации в пространстве? — спросил он, многозначительно кивнув в сторону ряда пустых стаканов, которые бармен еще не удосужился убрать.

Уилл поднял свой стакан в притворном тосте.

— Пока все идет хорошо.

Мужчина хмыкнул.

— Мне так не показалось.

Уилл проигнорировал это, снова подняв руку, чтобы более агрессивно подать знак бармену.

— Знаешь, есть способы забыть обо всем гораздо приятнее, чем напиться до дна бутылки.

Уилл фыркнул от смеха, но эти слова задели его сильнее, чем он хотел бы признать.

— Уверен, так и есть.

Мужчина замер, словно заметив слабину Уилла, и когда он снова заговорил, его интонация стала уговаривающей:

— Нам даже никуда не придется идти. Я могу разобрать тебя на части в туалете, — рот мужчины был слишком близко к уху Уилла, его горячее дыхание вызвало у него дрожь отвращения и чего-то еще. Уилл отклонился и повернулся к нему, готовый выразить свой отказ настолько недвусмысленно, насколько тому необходимо, но затем замер. Эта непокорная, безрассудная часть его самого билась о его грудную клетку — алкоголь лишь немного сдерживал ее. И по тому, как этот мужчина разглядывал его, Уилл понял, что он из тех, кто за считанные минуты сделает разум Уилла блаженно пустым.

Но едва это понимание сформировалось, как желудок Уилла протестующе сжался. Даже сама мысль об этом вызывала отвращение, ощущение предательства чего-то лелеемого и отчаянно хрупкого, словно первый росток после ледяной, безжизненной зимы. Не говоря уже о жестокости в самом грубом проявлении, какое только можно вообразить — таком, которое Ганнибал, вероятно, не пожелает простить.

«Он бы не узнал», — шептала вероломная мысль в разуме Уилла, пока он закрывал глаза, чтобы голова не кружилась, в то время как тошнота угрожающе подступала к горлу. А затем вырвалась правда, которую Уилл похоронил за стальными дверями, засовами и висячими замками: «теперь ты все равно его потеряешь». Боль была поразительно похожа на то, как будто его разрезали, вскрыли и выставили напоказ — холодный укол, перерастающий в неумолимое жжение, которое, казалось, распространялось повсюду одновременно. Уилл ахнул, сжимая стакан, когда эта жестокая реальность зарычала в его груди. Его глаза внезапно стали горячими и влажными, и Уилл дико сглотнул, зажимая глаза основанием ладоней, пока угроза слез не миновала.

— Хорошо, — это слово хрипло вырвалось из уст Уилла, когда он вернулся к запахам и звукам бара, тихому гулу музыки и вони пота и дешевой текилы, которую наливали в нескольких футах от него. Он не мог сказать, кто больше удивился согласию Уилла — он сам или мужчина, — но тот не стал смотреть дареному коню в зубы.

Он снова наклонился вперед, теперь уже более уверенно, отчего Уилл стиснул зубы. Запах затхлого пива, выдыхаемый на щеку Уилла, был тошнотворным.

— Встретимся в самой дальней от двери кабинке через пять минут.

Уилл не кивнул, он просто сделал еще один глоток, который ему определенно не был нужен. Он надеялся, что здравый смысл возьмет верх за эти пять минут, но когда момент настал, он просто осушил свой стакан и на неуверенных ногах направился в туалет, ненавидя себя за каждый шаг. И часть его ненавидела также и Ганнибала.

Туалет выглядел так, будто его никогда и не убирали — комки использованных бумажных полотенец были свалены прямо у мусорного ведра, а подозрительные пятна покрывали почти все видимые поверхности. Уилл посчитал окружающую грязь вполне уместной для его цели. Он избегал взгляда на себя в длинном зеркале, занимавшем всю стену, и направился к кабинке в углу, дверь которой была приоткрыта.

Как только он закрыл за собой дверь, мужчина набросился на него, его щупающие пальцы передвигали Уилла, пока тот не оказался лицом к унитазу, без слов побуждая его упереться руками в стену. Первое, что Уилл осознал после того, как мечущиеся, надавливающие руки с большей целеустремленностью начали спускаться по его груди к пуговице брюк, было то, что он еще никогда не был менее возбужден во время подобных взаимодействий. Это не было похоже на притупление бушующих внутри чувств, на очищение от мыслей, жизнь с которыми он не мог вынести. Это казалось неправильным. Нахлынуло чувство вины — острое и невыносимое, и в тот же самый момент Уилл почувствовал, как мужчина вцепился зубами в место соединения плеча Уилла — прямо поверх шрама, оставленного Ганнибалом, — и начал сосать, втягивая зажатую кожу Уилла в рот, пока тот практически не почувствовал, как лопаются хрупкие кровеносные сосуды, а синяк почти мгновенно расцвел ярким и кроваво-красным. И мысль о том, что слюнявый рот этого мужчины окажется там, где прежде был рот Ганнибала, и сотрет единственное физическое доказательство их близости, заставила Уилла почти задрожать от ярости.

Уилл дико дернулся, как бешеная собака, пытающаяся стряхнуть блоху, пока мужчина не отстранился, а затем резко ударил его затылком по носу, и впервые за ночь от этого удовлетворяющего хруста в животе Уилла разлилось удовольствие. Сила столкновения на мгновение оглушила его, но в следующий миг мужчина взревел:

— Ты охуевший кусок дерьма, ты сломал мой ебучий нос!

Уилл повернулся, уже застегивая рубашку, и почувствовал еще одну вспышку удовольствия, наблюдая, как из носа мужчины хлынула кровь, стекая между его пальцами и по лицу, которое он защитно обхватил ладонями, держа голову приподнятой в попытке остановить кровотечение. Уилл оттолкнул его плечом и прошел мимо него, не сказав ни слова, рассеянно заметив в зеркале, что его шея уже выглядит так, будто ее терзал вампир. Уилл поморщился, игнорируя крики за спиной, когда выходил из туалета и бара, словно если он не будет оглядываться, то мог бы и вовсе забыть о произошедшем.

***

В те выходные Уилл не спал, но кошмары все равно находили его и в бодрствующем состоянии — безжалостно, и Уилл знал, что заслужил это. Если его не преследовал образ детектива, раскопавшего какую-то связь между Ганнибалом и Потрошителем, то он изо всех сил пытался дышать, борясь с чувством вины, давившим на грудь, словно кирпич. В трезвом свете дня сожаление Уилла было ошеломляющим. Первый час после того, как он открыл глаза на следующее утро, он морщился от каждого возникавшего воспоминания, парализованный масштабом своей ошибки, если это вообще можно так назвать. Это не было случайностью — это был проступок, совершенный с открытыми глазами, настолько бессердечный и безразличный к последствиям своих действий, что Уилл едва мог с этим смириться. Он мог бы подумать, что все это было лишь особо ярким кошмаром, если бы след от укуса мужчины не запятнал его горло и плечо, словно какая-то непристойная алая буква.

Когда в понедельник Уилл вошел в зал суда, он выглядел таким же изможденным, как и чувствовал себя: глаза были налитыми кровью и напряженными от усталости. Когда он прибыл, все уже находились в боковой комнате с Ганнибалом, и Уилл был лишь наполовину уверен, что действительно проснулся. Когда он толкнул дверь, Беверли сердито посмотрела на него, напоминая о том, что он уклонялся от ее звонков все выходные, но как только она увидела его состояние, ее раздражение сменилось встревоженностью. Быстрый осмотр комнаты сообщил Уиллу, что Джимми, — и даже Брайан, — также выглядели по-своему обеспокоенными. Когда Уилл наконец встретился взглядом с Ганнибалом, это было похоже на удар локтем в живот — Уилл невольно вздрогнул, и хотя Ганнибал натянул свою привычную невозмутимую маску, Уиллу показалось, что он увидел, как она пошла рябью.

— Вы слышали о свидетеле? — спросил Уилл Джимми и Брайана, нарушая напряженное молчание.

— Да, Беверли звонила нам. Уилл… — ответил Брайан, все еще хмурясь.

— Вы о ней что-нибудь выяснили? — перебил Уилл, хотя уже видел ответ в выражении их лиц.

Брайан нехарактерно серьезно покачал головой.

— Нет. Мне жаль.

Уилл закрыл глаза, проведя руками по лицу.

— Ладно, — протянул он, пытаясь думать, несмотря на заторможенность. — Сторона обвинения должна раскрыть ее имя сегодня утром. Я хочу, чтобы вы собрали о ней все, что сможете, за несколько часов до того, как она начнет давать показания. И, доктор Лектер, — продолжил Уилл, отводя взгляд, и его голос заметно ослабел, когда он запнулся на имени Ганнибала, — вы ее знаете. Мы будем благодарны за любую информацию, которая поможет нам опровергнуть ее показания на перекрестном допросе.

Последовала необычно долгая пауза, прежде чем Ганнибал ответил, подчеркнуто вежливым тоном, но с ледяным оттенком, от которого у Уилла сжался желудок:

— Я с радостью помогу, чем смогу.

— Нам нужно обсудить еще что-нибудь относительно медицинских экспертов? Корделла? — Уилл скорее спрашивал, чем утверждал, — он был непростительно неподготовлен, и это лишь усиливало чувство вины, от которого его колени уже грозили подкоситься. Уилл чувствовал, что слишком сильно трет лоб, словно пытаясь физически выдернуть нарастающее в голове напряжение.

— Лишь то, что Корделл — социопат, — ответил Джимми со своей обычной непочтительностью, но шутливость была не совсем к месту, учитывая, что он все еще смотрел на Уилла так, будто тот вот-вот упадет в обморок.

Затем вмешалась Беверли:

— У меня уже готовы материалы для перекрестного допроса. Уилл? — позвала она с неожиданной мягкостью. — Ты в порядке?

Уилл сглотнул и удивился, насколько ломко прозвучал его голос, когда он ответил:

— У меня просто были напряженные выходные, — в комнате стало душно, когда Уилл почувствовал, как взгляд Беверли скользит по нему, как в воздухе витают беспокойство и невысказанные вопросы. Он и так небрежно завязал галстук, но ослабил его еще больше, расстегнув несколько верхних пуговиц, глубоко вдохнув. Он подумывал снять пиджак, но его рубашка уже была насквозь пропитана потом и прилипала к спине. Вместо этого он решил сбежать. — Я пойду найду Спенсера, — пробормотал он, поворачиваясь к двери. — Будьте готовы к моему звонку.

— Эм, босс? — это сказал Джимми, и когда Уилл взглянул на него, то обнаружил, что тот выглядит необычно застенчивым: — Тебе, э-э, возможно, стоит подумать о том, чтобы снова застегнуть рубашку, — он многозначительно посмотрел на плечо Уилла, и, с сбившимся с ритма сердцем, Уилл осознал, что из-под расстегнутого воротника выглядывают края отметины.

Он поспешил затянуть галстук, румянец залил его лицо, пока пальцы неуклюже теребили ткань. Снова подняв голову, он увидел, что Брайан избегает зрительного контакта, его щеки ярко-розовые, и он переминается с ноги на ногу, словно надеясь, что это движение побудит землю поглотить его. Беверли выглядела озадаченной, но ее губы приподнялись в кривой усмешке, когда она неловко пошутила:

— В этом нет ничего постыдного, Грэм.

— Пожалуйста, убейте меня, — прошептал Брайан, потирая переносицу.

Но все вокруг растворилось во тьме, когда его взгляд упал на Ганнибала.

Уилл хотел бы, чтобы Ганнибал выглядел злым. Это была реакция, которую Уилл мог понять, на которую он мог отреагировать. Но лицо Ганнибала было непостижимым — каждое малейшее проявление чувств было закрыто так, как Уилл никогда не видел ни в нем, ни в ком-либо другом. Это не было сдержанной жестокостью, предшествовавшей убийству Потрошителя, это не было скрытым презрением, которое Ганнибал испытывал к столь многому в этом мире, и которое Уилл иногда мог видеть, как оно накапливается под поверхностью, подобно грунтовым водам. Это было нечто иное. Неописуемое, за исключением того факта, что оно было опустошающим. И пугающим. Оно заставляло Уилла хотеть упасть на колени и умолять. Оно заставляло его хотеть предложить фунт плоти, лишь бы никогда больше не видеть этого выражения. Уилл как раз придумывал какой-нибудь нелепый предлог, чтобы остаться наедине с Ганнибалом, и к черту последствия, когда Ганнибал показательно отвернулся — его отказ был недвусмысленным, и от этого Уилл почувствовал такую жгучую боль, словно от удара кнута.

Опустив взгляд на ковер и застегнув воротник доверху, Уилл распахнул дверь и сбежал, пробормотав:

— Я пойду найду Спенсера и Анджелу.

Оставшись в одиночестве, он дал себе долгое мгновение, пытаясь вернуть хотя бы подобие самообладания — прислонившись спиной к стене, пока последствия его действий представали перед ним с бритвенно-острой четкостью.

***

Когда он нашел прокуроров, Спенсер стоял, наклонившись над скамьей, и шепотом говорил с Анджелой и женщиной, которая должна была стать их неожиданным свидетелем. И, надо отдать ему должное, это действительно был сюрприз.

Марго Верджер была одета в брючный костюм в тонкую полоску с красной блузкой с высоким воротником, которая выглядела так, будто была сшита из самой дорогой ткани, когда-либо прикасавшейся к шатким скамьям в здании суда. Ее темно-красные губы поразительно контрастировали с темными волосами, собранными в скромный пучок, а ноги были изящно скрещены.

Уилл приблизился к ним, вопросительно глядя на Марго.

— Ваш свидетель? — начал Уилл не дойдя несколько футов, и все взгляды обратились к нему. Спенсер ухмылялся, как и подобает глупцу, лицо Анджелы все еще было омрачено беспокойством, но Уилл сосредоточил внимание на выражении лица Марго. Она не выглядела виноватой или уличенной. Ее спокойствие не пошатнулось, когда она с легкой улыбкой встретила взгляд Уилла.

— Конечно, Грэм, сейчас самое подходящее время. Это Марго Верджер, но, полагаю, вы это уже знаете. Мисс Верджер, это адвокат доктора Лектера, Уилл Грэм.

Марго окинула взглядом Уилла.

— Приятно познакомиться, мистер Грэм, — протянула она.

Глаза Уилла быстро метнулись к ее, просчитывая следующий шаг.

— Взаимно, мисс Верджер. Я понимаю, что обстоятельства сложные, но я искренне соболезную вашей утрате.

Марго тонко улыбнулась.

— Вот почему я здесь, мистер Грэм. Ищу справедливости, — то, как Марго подчеркнула последнее слово, блеск в ее глазах, настолько ускользнули от внимания Спенсера, что ему пришлось бы подпрыгнуть, чтобы дотянуться до них, но Уилл сразу же уловил эту тонкость. И облегчение было неизмеримым.

Спенсер ухмыльнулся.

— Мисс Верджер много лет была пациенткой Ганнибала Лектера. Иногда терапия — это улица с двусторонним движением, Грэм. Ты не осознаешь, сколько всего ты раскрываешь своему пациенту о собственных проблемах, пока не придет время расплачиваться за свои ошибки. Увидимся, — закончил он, повернувшись спиной к Уиллу, но Марго поймала его взгляд поверх плеча Спенсера. Ее глаза даже не дрогнули, но Уилл почувствовал в воздухе рябь от их закатывания.

Уиллу пришлось прикусить язык, чтобы сдержать истерический смех. Ощущение отступающего страха было настолько сильным, что Уилл почти почувствовал себя накачанным наркотиками. В тот момент любые негативные последствия, которые ждали его с Ганнибалом, померкли по сравнению с благодарностью, которую он испытывал, зная, что у него, возможно, еще есть время, необходимое, чтобы все исправить. Что у них еще есть время.

Но это чувство облегчения угасало по мере того, как он напряженно сидел в суде рядом с этой закрытой версией Ганнибала — он излучал настолько сильную злость, что Уиллу становилось плохо. Он был рад, что Беверли проводила перекрестный допрос первых свидетелей, потому что он едва слышал, что они говорили.

Пока место на трибуне не занял Корделл. В его улыбке было нечто глубоко тревожное, в нем самом было что-то отвратительное, а в его глазах — особый безумный оттенок, который заставлял Уилла инстинктивно желать держаться от него подальше. Что-то подсказывало Уиллу, что Мейсон Верджер был такой личностью, у которой были люди для решения грязных вопросов, и сейчас он смотрел на одного из них. Если бы Беверли смогла вытянуть из его ответов эту безудержную преданность, обвинение лишилось бы своего единственного свидетеля, дающего показания об услышанном.

И в конце концов, многого не потребовалось.

— По всему дому были камеры, верно? — начала Беверли, как только Спенсер сел.

Весь первоначальный допрос Корделл предоставлял чрезмерно подробный отчет о драке, которую он якобы подслушал, и, наблюдая за тем, как тот развивает свои показания до мельчайших деталей, которые он никак не мог услышать на расстоянии в две комнаты, Уилл начал сомневаться, что этот человек вообще что-либо слышал.

— Да, я лично недавно их установил.

— Но не в кабинете мистера Верджера?

Улыбка Корделла стала более натянутой.

— Кабинет мистера Верджера — это место… — он сделал паузу, чтобы сглотнуть, — это было местом, где он вел свои дела.

— У него не было никаких дел с доктором Лектером. Значит, именно туда он приводил своих личных… гостей, верно?

Губа Корделла дернулась.

— Человек имеет право на частную жизнь.

— А у такого человека, каким был Мейсон, было много того, что он предпочел бы держать в тайне, — улыбнулась Беверли.

Уилл видел, как мужчина сдерживает ответную усмешку, его голос дрожал, словно он изо всех сил старался говорить ровно:

— У всех есть секреты.

Беверли подняла бровь.

— Конечно, но не у всех шкаф столь полон скелетов, как у Мейсона Верджера.

— Вы ничего о нем не знаете, — выплюнул Корделл, его самообладание наконец дало трещину, и тон стал почти воинственным.

— Что верно, то верно. Однако я все же кое-что узнала, читая о всех жертвах, подавших на него иски.

— Эти иски были всего лишь попытками его врагов очернить имя мистера Верджера. Он был великим человеком, — Корделл был на удивление эмоционален, почти на грани слез, но голос его звучал как у религиозного фанатика — подрагивающий от слепой преданности, которая для непосвященных отдавала фальшью. — А вы защищаете животное, которое его безжалостно убило, — практически прошипел он.

Беверли окинула взглядом Корделла, шагая обратно к скамье присяжных.

— Вы считаете доктора Лектера животным?

— Доктора? Ха, он едва ли заслуживает этого звания. Он шарлатан-мозгоправ, который годами нашептывал ядовитые речи мисс Верджер. А затем у него хватило бессердечной наглости убить единственного человека в мире, который по-настоящему любил ее, — его голос стал настолько истеричным, что он задыхался. Картина, которую рисовала Бев, начинала обретать форму. Она воспользовалась своим преимуществом.

— И вы бы сделали все, чтобы отдать доктора Лектера в руки правосудия за смерть Мейсона Верджера, верно?

— Он не заслуживает правосудия, — Корделл смотрел на Ганнибала настолько яростно, что Уилл гадал, не попытается ли тот действительно накинуться на него прямо в суде.

— Что вы хотите, чтобы с ним случилось за убийство Мейсона?

— Если бы это зависело от меня, я бы посмотрел, как его подвергают вивисекции, — прорычал Корделл, и его голос был пропитан ненавистью. Его взгляд не отрывался от лица Ганнибала, он скользил по нему, словно представляя, как разрезает его. — Я бы понаблюдал, как ты горишь, — прошипел он Ганнибалу, слегка наклонившись над свидетельской трибуной. Уилл улыбнулся, глядя на стол.

Беверли позволила этим словам резонировать еще несколько секунд, прежде чем со спокойной улыбкой объявила:

— Больше вопросов нет.

И Уилл практически видел, как Корделл приходит в себя, оглядываясь вокруг, словно внезапно вспомнив, где он находится и с какой целью он сюда пришел. Всегда было приятно наблюдать за моментами сразу после того, как свидетель, проговорившись на трибуне, начинает прокручивать в голове свои ответы — сожаление и паника соперничают за контроль, когда он смотрит на прокурора, судью, кого угодно, чтобы узнать, дадут ли ему шанс перефразировать. Но судья даже не взглянул на него, пока тот бессвязно бормотал, он лишь дал указание:

— Можете покинуть трибуну, мистер Корделл.

Уилл слышал, как зал за его спиной гудел, и, вероятно, после театрального выступления Корделла суду потребовалось бы больше времени, чтобы успокоиться, если бы судебный пристав не вызвал на трибуну Марго. Тишина воцарилась мгновенно, единственными звуками были стук ее каблуков и скрежет стула Спенсера, когда тот вставал.

Уилл выпрямился, уверенный, что сейчас все обойдется без катастрофы, но совершенно не представляя, как Марго собирается все это провернуть. Ее бы не вызвали на трибуну, если бы ей нечего было сказать.

— Мисс Верджер, как давно вы знаете доктора Лектера? — начал Спенсер.

— Я несколько лет была его пациенткой.

— Вы когда-нибудь узнавали о докторе Лектере что-либо, что вызывало у вас дискомфорт?

— Доктор Лектер пользуется всеобщей любовью своих пациентов. Его репутация опережает его самого. Вот почему мои родители выбрали его. Но… как и в случае с любой публичной личностью, время от времени о нем ходили слухи.

Спенсер взглянул на присяжных.

— Что это были за слухи?

Марго слабо улыбнулась.

— Что доктор Лектер был увлечен насилием. Что, возможно, это было не просто психологическое упражнение.

Спенсер сделал паузу, усиливая эффект этих слов, прежде чем продолжить:

— А что вы подумали, когда услышали эти слухи?

— Я не была уверена, верить ли им.

— Вы когда-нибудь спрашивали его об этом?

— А вы бы спросили? — ухмыльнулась Марго.

— Справедливое замечание. Доктор Лектер был склонен зацикливаться на насилии во время ваших сеансов?

— Да, мы много говорили о природе насилия, — кивнула Марго.

Спенсер смотрел присяжным в глаза, продолжая задавать вопросы:

— Это вас беспокоило?

Марго замялась.

— Трудно обсуждать мою семью, не обсуждая насилие. Он просто выполнял свою работу.

Улыбка Спенсера тут же исчезла, его взгляд снова устремился на нее, но через мгновение он пришел в себя.

— Что ж, ваши подозрения о его склонности к насилию когда-нибудь подтверждались?

— Да.

Это заявление встретила тишина, и Уилл почувствовал, как его уверенность треснула, и расщелины заполнил страх.

— Что именно произошло? — Спенсер снова изображал напускную обеспокоенность, его взгляд был устремлен на присяжных, наблюдая за их реакцией. И все они сидели прямо, слушая с той внимательностью, которая, как знал Уилл, могла быть опасной, если допрос повернет не туда.

— Однажды вечером я без предварительной договоренности пришла к нему в кабинет, чтобы обсудить вопрос с оплатой. Было, наверное, около восьми вечера, и я услышала странные звуки изнутри комнаты. Хрипы, как будто кому-то причиняли боль.

Уилл сглотнул, вслушиваясь в слова Марго так же, как и все остальные в зале суда.

— И что было потом?

— Потом я решила заглянуть внутрь и была ошеломлена тем, что увидела, — скучающее безразличие в ее голосе говорило об обратном, и у Уилла сложилось отчетливое впечатление, что она читает текст по сценарию в своей голове.

Спенсер, похоже, тоже осознал, что что-то не так — его адвокатские инстинкты были достаточно отточены, чтобы чувствовать опасность в свидетеле. Уилл видел, как он размышляет, гадая, стоит ли вести допрос дальше. Но в конце концов он покачал головой и продолжил.

— Что вы увидели? — спросил он, и впервые в его голосе звучала искренняя неуверенность в ее ответе.

Марго тонко улыбнулась.

— Не хочу быть неделикатной, но поскольку я даю показания под присягой — в кабинете с ним была женщина, привязанная к его офисному креслу, — улыбка Марго переросла в ухмылку, — и он определенно причинял ей боль, хотя, похоже, она совсем не возражала.

Выражение полнейшего шока на лице Спенсера — словно земля ушла у него из-под ног, — доставляло глубокое удовлетворение. Уилл, возможно, смог бы оценить его еще лучше, если бы в какой-то мере не разделял его. Хотя у него и не было на это никакого права, особенно сейчас, его пронзили ревность и негодование, горечью осев на языке. Невозможно было не думать о том, как легко Ганнибал манипулировал их взаимоотношениями, превратив их в нечто, построенное на контроле и служении, удовольствии и повиновении. Он вжился в эту роль, как во вторую кожу, и Уилл с готовностью подчинился. Уиллу почему-то не приходило в голову, что это, возможно, не было естественным результатом развития их напряженной связи, не способом для Уилла почувствовать себя в безопасности в своей уязвимости. Он не рассматривал мысль о том, что нечто, что казалось священным в этой вселенной на двоих человек, могло быть просто отражением предпочтений Ганнибала. Ощущение того, что с ним играют, вернулось и раздражало.

Беверли, что неудивительно, первой пришла в себя:

— Протестую, это не имеет отношения к делу, — она едва сдерживала смех, а судья хмурился.

— Протест отклонен, но это в лучшем случае имеет лишь незначительное отношение к делу, мистер Джонсон. Давайте заканчивать.

Уилл рискнул взглянуть на присяжных, на чьих лицах читались различные оттенки заинтригованности или растерянности.

Но Спенсер достаточно оправился, чтобы продолжить допрос, и на этот раз он был зол. Он схватил небольшую скрепленную степлером стопку бумаг с показаниями Марго и бросился к ней, тыкая в него пальцем, пока говорил:

— Мисс Верджер, вы сказали в своих показаниях, и я цитирую: «Я услышала звуки того, как доктор Лектер причинял кому-то боль». Что прежде вы были слишком напуганы, чтобы поднимать эту тему где-либо, но больше никогда не приходили к нему на сеансы. Что теперь, когда он убил вашего брата, вы должны были выступить с показаниями, все верно?

— Я перестала ходить на терапию к доктору Лектеру за несколько недель до этого, потому что мои родители и Мейсон решили, что я вылечилась, — ее изогнутая бровь ясно давала понять, что она думает об этой оценке. Она уже почти не прикладывала усилий, чтобы ее слова прозвучали искренне, а ее глаза сияли от смеха. — Когда мои родители услышали, что вы ищете хоть что-нибудь о «истории насилия» доктора Лектера, мне показалось правильным сказать им, что у меня есть то, чем стоит поделиться, — она ухмыльнулась, глядя на него из-под ресниц.

И Уилл вспомнил слова Ганнибала. «Марго находчива и привыкла к махинациям своей семьи. Я бы не стал терять надежды». Она за милю учуяла отчаяние стороны обвинения и составила заявление, наполненное таким количеством неопределенных формулировок и броских фраз, что оно могло бы соблазнить даже беспечного прокурора. Уиллу стало почти жаль Анджелу, сверлящую взглядом стол, пока Спенсер пытался спасти ситуацию.

— Это то самое насильственное поведение, о котором вы упоминали? Просто… — и ему, казалось, было неловко даже произносить эти слова, — сексуальные наклонности.

Марго снова невинно посмотрела на него — выражение ее лица было почти комически преувеличено.

— Конечно, — ее улыбка стала насмешливой. — А вы чего ожидали?

В ее взгляде было нечто такое, что сообщило Уиллу, что она знает гораздо больше, чем говорит, о том, насколько сильнее интерес Ганнибала к насилию. А Спенсер достаточно хорошо понимал происходящее, чтобы осознать, что с ним играют.

Он пролистал ее заявление, тщетно пытаясь найти способ уличить ее во лжи, но Уилл уже знал, что он ничего не найдет. Марго прекрасно все спланировала. В конце концов Уилл увидел, как он физически сдался, опустив плечи и пробормотав:

— Больше никаких вопросов, ваша честь, — его лицо раскраснелось от смущенного разочарования.

И тогда настала очередь Уилла убедиться, что шарада Марго стоила всех усилий, затраченных на то, чтобы привести ее сюда. Уилл силой загнал все свои чувства по поводу сексуальных предпочтений Ганнибала в глубины своего разума, закрыл и запер за ними дверь и прошел в процессуальную зону.

— Просто чтобы резюмировать, мисс Верджер, вы видели, как доктор Лектер вступал в сексуальную связь с взрослым человеком, в своем кабинете, но не в рабочее время, все верно?

— Верно, — ответила она, скрещивая ноги и слегка откидываясь на спинку стула.

— У вас не было оснований полагать, что что-либо из увиденного вами было не по обоюдному согласию?

— Судя по выражению лица той женщины, я бы сказала, что это было по весьма восторженному обоюдному согласию.

Услышав это, Уилл на мгновение замер, но, к счастью, внимание окружающих отвлек гул тихого смеха со скамьи присяжных.

— И вам ничего не известно о том, что доктор Лектер применял насилие помимо этого или каких-либо других случаев между взрослыми людьми по взаимному согласию?

Марго подняла брови.