Chapter 6 (1/2)

Впервые за долгие годы Уилл хорошо спал. Он проснулся около 7:30 утра, с удивлением обнаружив, что солнце уже высоко в небе, птицы щебечут, а собаки ходят у изножья кровати, нетерпеливо ожидая утреннее кормление. Еще не успев осознать происходящее, Уилл улыбнулся, но улыбка тут же исчезла, когда сквозь туман сонливости проступила причина его безмятежного сна. Он смотрел на трещину в потолке, всегда более заметную после особенно холодных ночей, и размышлял о том, что говорит о нем тот факт, что общение с серийным убийцей — единственное, что приносило Уиллу покой, необходимый для настоящего отдыха.

Он приехал в офис позже обычного, и Джимми с Зеллером уже были там, дружески переругиваясь. Они оба обернулись, когда вошел Уилл, и глаза Джимми слегка расширились.

— Ты сегодня хорошо выглядишь, босс, — произнес Джимми, одобрительно оглядев Уилла — в его голосе слышалась та степень удивления, которая в устах любого другого показалась бы оскорбительной.

Брайан бросил на Уилла короткий взгляд и, хмыкнув — что, вероятно, было согласным звуком, — повернулся к своему столу.

— Я в кои-то веки хорошо выспался, — сказал Уилл, и, не сбавляя шага, подошел к столу, положил сумку, расстегнул пальто и бросил его на спинку стула.

— Почти как будто ты знал, что у меня есть подарок для тебя, — пропел Джимми, поднимая внушительную стопку бумаг и направляясь к Уиллу, практически сияя.

Брови Уилла поползли вверх, когда он опустился в офисное кресло, разворачивая его к столу.

— Подарок?

Как теперь видел Уилл, Джимми держал в руках три отдельные стопки бумаг, и теперь подчеркивал свои слова, бросая каждую из них на стол Уилла:

— Три компенсационные урегулирования по делам о насилии, четыре соглашения о неразглашении, две сделки со следствием с признанием вины по менее серьезным обвинениям.

— И куропатка на грушевом дереве,<span class="footnote" id="fn_40969327_0"></span> — крикнул Брайан из-за своего стола.

— Верджер? — спросил Уилл, поднимая одну из стопок и перелистывая первую страницу.

— Ага, — ухмылка Джимми превратилась в самодовольную улыбку, — и это лишь то, что я смог получить из архива за один день. Держу пари, мы лишь поверхностно коснулись спрятанного сокровища ужасов, что таит в себе прошлое этого парня. Наша жертва — настоящее чудовище, — сказал он с ликованием, которое было бы извращенным где угодно, кроме кабинета адвоката защиты.

Брайан подошел к Джимми.

— И хотя ты просил меня не делать этого, я все равно сделал, потому что ты вел себя глупо, — он бросил на стол Уилла листок бумаги. Наверху было написано имя Ганнибала. Уилл узнал титульный лист, который они обычно использовали для проверки биографий. — Лектер чист. Даже штрафа за парковку нет, — Уилл почувствовал волну облегчения, когда страх, который он запрятал в дальнем уголке своего разума, чтобы разобраться с ним позже, полностью испарился.

— Вариант с самообороной выглядит все лучше и лучше, — закончил Брайан, и его ровный тон противоречил энтузиазму, который Уилл видел в его глазах. Как и в глазах Джимми. В них обоих теплилась та особенная искра радостного возбуждения, которой не хватало два дня назад. Уилл понимал, что без нее они не выиграют дело. И она была заразительна. Если Джимми и Брайан считали, что это возможно, Уилл знал, что он сможет выиграть. Вывести Ганнибала из этой ситуации невредимым стало казаться менее безнадежной затеей.

— Но тебе понадобится помощь психолога, чтобы объяснить… — Брайан крайне безвкусно изобразил, как перерезает горло Джимми, в ответ на что и Джимми, и Уилл удивленно подняли бровь.

— Мне обратиться к доктору Блум? — спросил Джимми, под конец бросив на Брайана сердитый взгляд.

Доктор Блум была их незаменимым экспертом в подобных делах. Большую часть времени она работала на государственное обвинение, но Уилл не держал на нее зла, учитывая, что она помогла оправдать десятерых его клиентов. Но Алана была одним из самых проницательных людей, которых Уилл когда-либо встречал, и одна лишь мысль о ней в одной комнате с Уиллом и Ганнибалом, наблюдающей за их взаимодействием, заставила Уилла отвергнуть идею Джимми прежде, чем она успела набрать обороты.

— Нет-нет. Я поговорю об этом с доктором Лектером. Уверен, у него есть какие-то соображения насчет хорошего специалиста, — сердце Уилла виновато сбилось с ритма от предлога снова увидеть Ганнибала так скоро.

— Так нам пойти с тобой на встречу с ним? — спросил Брайан, и несоответствие между его небрежным тоном и тем, как он скользил взглядом по лицу Уилла, напомнило тому о недавно высказанных подозрениях Брайана. Возможно, Уилл развеял их не так умело, как полагал.

— О-о, да! — встрял в разговор Джимми, но Уилл его остановил. Джимми и Брайан не были такими сообразительными, как Алана, но мысль о том, чтобы оказаться в одной комнате с Ганнибалом и кем-то еще из знакомых, все еще казалась ему невыносимой.

— Я пока работаю над установлением взаимопонимания, — сказал Уилл, поднимая еще одну стопку бумаг Джимми и пролистывая ее с явным намеком на окончание разговора. Они оба явно отнеслись к этому скептически, особенно Брайан, чьи глаза многозначительно сузились, но, к счастью, они не стали настаивать.

***

Уилл снова отправился к Ганнибалу на следующий день. Странное спокойствие не покидало его и не рассеивалось даже по мере приближения к тюрьме. Парализующая тревога, тяготившая его в прошлый раз, сменилась той разновидностью предвкушения, которую Уилл хорошо помнил по Луизиане — те первые мгновения после пробуждения, до того, как открывались двери камер, до утренней переклички и звонка на завтрак. При мысли о еще одном дне в компании Ганнибала он неизбежно обнаруживал, что сражается в безнадежной битве с улыбкой. В то время единственным примером подобного чувства у Уилла был случай, когда ему было восемь, и его поездка на рыбалку с отцом чуть не сорвалась из-за дождя. Как он стоял на коленях на диване в своем жилете для рыболовных снастей, глядя в окно, желая, чтобы тяжелые грозовые тучи рассеялись, и с надеждой глядя на каждый пробивающийся солнечный луч. И та недоверчивая радость, которую он испытал, когда синева бури наконец сменилась серостью, и отец начал укладывать вещи в машину.

Лишь когда он снова уставился на стальную дверь комнаты для посещений, его прежние тревоги ожили, но он стиснул зубы и все равно распахнул ее, обнаружив Ганнибала — почти такого же, как и в прошлый раз, но с легкой улыбкой на губах. Не зачесанные назад волосы, спадавшие ему на глаза, делали его несправедливо красивым, даже на контрасте с кричащим тюремным комбинезоном.

— Доброе утро, Уилл, — в уверенности Ганнибала было что-то настолько непринужденное и естественное, что Уилл чувствовал себя посетителем в кабинете Ганнибала. Он полностью контролировал комнату, даже будучи прикованным к столу наручниками.

— Доброе утро, доктор Лектер, — поздоровался Уилл, садясь напротив. Если Ганнибала и раздражало формальное обращение, на этот раз он не подал виду.

— Не ожидал увидеть тебя вновь так скоро, — Ганнибал не смог сдержать прозвучавшей в голосе довольной улыбки, и, услышав ее, Уиллу также пришлось подавить свою.

Он наклонился и вытащил из портфеля документы о грязной истории Мейсона Верджера, с глухим стуком уронив их на стол. Ганнибал взглянул на них, а затем снова на Уилла:

— У тебя было много дел.

— Как и у Мейсона Верджера, — Уилл подтолкнул бумаги по столу, и Ганнибал поймал их, но не стал смотреть.

— Думаю, больше, чем тебе известно. Полагаю, это только публичные документы? Ты обнаружишь, что его распущенность простирается далеко за пределы того, что его семья допускает в публичные записи.

Уилл поморщился.

— Когда я познакомился с Марго, я сразу понял, что приверженность ее брата жестокости не смягчается семейными узами.

Ганнибал слегка кивнул:

— На самом деле, наоборот. Он считал Марго своей личной собственностью. Всю свою жизнь она была объектом токсичной разновидности братской привязанности Мейсона. Если бы она поведала хотя бы малую часть того, что пережила, любой суд присяжных вынес бы ему обвинительный приговор. Но эту историю должна рассказывать она.

Кулаки Уилла сжались, и — как он подозревал, только в первый из множества раз — он ощутил искру удовольствия, представив, как из вскрытого горла Мейсона хлещет кровь.

— Ты говорил с Марго? — продолжил Ганнибал.

— Только чтобы договориться об оплате, которая… Я собирался поговорить с вами об этом…

Ганнибал прервал Уилла с категоричностью, заставившей его проглотить любые возражения:

— Марго — твой лучший ресурс. Он был беспечен с ней, потому что ему и в голову не приходило считать ее угрозой — во многом себе во вред. В результате Марго пережила его и остается одной из немногих, кто знает, где погребены тела, и единственной, чье молчание невозможно купить.

— В буквальном смысле тела? — изогнул бровь Уилл.

Загадочная улыбка, тронувшая губы Ганнибала, заставила Уилла снова почувствовать себя семнадцатилетним.

— Тебе следует спросить об этом Марго.

Уилл сделал себе мысленную пометку навестить ее.

— Нам также нужно обсудить психологический профиль. Не думаю, что у тебя есть какие-то соображения по этому поводу?

Уголки губ Ганнибала приподнялись в ухмылке, и следующие двадцать минут были сосредоточены на деле гораздо больше, чем ожидал Уилл. Он почти мог бы представить, что обсуждает пути решения с любым другим клиентом, если бы его сердце не пропускало удар каждый раз, когда Ганнибал улыбался.

Уилл записывал информацию о каком-то заслуживающем внимания психологе из больницы Хопкинса, когда Ганнибал наконец нарушил это спокойствие:

— Услуга за услугу, Уилл, — рука Уилла на мгновение замерла, прежде чем он бегло набросал последние слова.

Не поднимая глаз, и тоном, который, к счастью, не выдавал, насколько у него перехватило дыхание, он ответил:

— Ладно. Вперед.

Уилл чувствовал, как Ганнибал всматривается в его опущенное лицо, на его сосредоточенно нахмуренный лоб, когда он заканчивал записывать свои последние мысли. Уилл гадал, видит ли Ганнибал, что он всеми силами старается притвориться, будто не ждал этого момента с тех пор, как прошел через тюремные ворота.

— Ты видел отца после освобождения?

Уилл вздрогнул, наконец подняв глаза и встретившись взглядом с Ганнибалом. Лицо Ганнибала было подчеркнуто нейтральным, как всегда, когда речь заходила об отце Уилла.

— Да. Я видел, как его тело опустили в землю.

Что-то холодное мелькнуло в глазах Ганнибала, и когда он пошевелился, в его позе было заметное напряжение.

— Мне жаль это слышать, — и Уилл видел, что он говорил это всерьез, но вовсе не в контексте соболезнований. — Я всегда надеялся когда-нибудь с ним встретиться, — не было ничего двусмысленного в намерениях Ганнибала при такой встрече. Грудь Уилла невольно наполнилась неуместным теплом. Ганнибал встретился с ним взглядом и спросил: — Как он умер?

— Печеночная недостаточность.

Ганнибал кивнул, словно ожидал чего-то подобного — чего-то столь же обыденного, как и был этот человек.

— Что ты почувствовал, когда узнал об этом?

Уилл помедлил, словно размышляя — скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине. Он знал ответ. И хотя в каком-то смысле ему было стыдно признаться в этом, у него не было сомнений в том, что он расскажет Ганнибалу.

— Я ничего не чувствовал. Полагаю, лишь облегчение от того, что мне удалось его пережить.

Ганнибал не отрывал взгляда от Уилла.

— Как, по-твоему, его конец был справедливым?

Уилл нахмурился, пожав плечами.

— Это было неудивительно. Он выпивал по несколько бутылок виски в неделю.

Ганнибал склонил голову, почти согласно. Затем голосом, совершенно лишенным осуждения и с тщательно сдерживаемым любопытством, Ганнибал спросил:

— Ты когда-нибудь задумывался о другой смерти для него? — при этих словах взгляд Уилла метнулся к лицу Ганнибала, и то, что он увидел, дало Уиллу некоторое представление о том, какой Ганнибал психиатр. Насколько безопасно и спокойно должны чувствовать себя его пациенты, когда он уговаривает их признаться в мыслях, которые будут преследовать их по возвращении домой. Изучая Ганнибала, Уилл осознал, что вся его вторая карьера была всего лишь очередной возможностью поэкспериментировать с границами человеческой природы. Кого можно склонить к нестабильности, к насилию; на что способен разум, если его растянуть до и за его пределы. Еще одна песочница для его садизма.

Глядя в непроницаемые глаза Ганнибала, Уилл гадал, сколько же его пациентов в итоге погибло, а затем, вспомнив чистые результаты проверки его биографии от Зеллера, пересмотрел свои взгляды. Ганнибал был слишком осторожен для этого. Уилл задумался, сколько из них стали убийцами. И скольким это сошло с рук. Неопытные чудовища, которым Ганнибал нашептывал сквозь стенки их куколок. И с тошнотворным толчком Уилл осознал, насколько все это знакомо. Он не мог не задуматься о том, что Ганнибал, вероятно, подумал об Уилле, когда они впервые встретились. Как же, должно быть, волнительно было для Ганнибала найти заблудшего ягненка с кровью в пасти, который только и ждал, чтобы его направили. Это было на удивление холодное ощущение — словно он был игровой фишкой в ладони Ганнибала.

Уилл опустил взгляд на руки, но невозможно было скрыть горечь в его тоне:

— Например, какой, доктор Лектер?

Ответ Ганнибала был плавным, как теплое масло:

— Многие жертвы насилия фантазируют о смерти своих обидчиков. Даже представляют себе ситуации, в которых они сами становятся причиной этой смерти. Это может быть полезным терапевтическим упражнением.

И тогда что-то встало на свои места, и Уилл не смог сдержать ухмылку, когда спросил:

— Вы подталкивали Марго Верджер к подобному виду терапии?

Ганнибал промолчал, и выражение его лица ничего не выдало, но Уиллу не требовалось подтверждения. Затем остальные слова Ганнибала обрушились на него, словно ведро ледяной воды, сбивая его гнев с курса.

— И я не жертва, — пробормотал Уилл. — Господи. Он никогда… все было не так, — но как только он это произнес, всплыли воспоминания о дверях, захлопывающихся слишком близко от лица Уилла; о грубых, небрежных пальцах, впивающихся в руку Уилла, отрывающих его от окна лишь потому, что отец устал на него смотреть; о том, как Уилл отшатнулся от горячего дыхания с привкусом виски, когда тот выплюнул: «Спустись с чертовых облаков, парень. Неужели ты не способен на что-нибудь полезное?» Как правило, Уилл не слишком много думал об отце. У Уилла было много правил, чтобы держать голову в нужном ему порядке. Залы его разума были испещрены слишком большим количеством люков-ловушек и подводных камней, слишком большим количеством коварных, извилистых проходов, чтобы позволить его разуму свободно блуждать.

Уилл практически видел, как Ганнибал следит за ходом его мыслей, и, уловив проблеск презрения в его глазах, наблюдая, как плотно сжаты его губы, Уилл невольно подумал, что это делается для того, чтобы они не расплылись в ухмылке. Все это было и мгновенно исчезло. Но Уилл в прошлый раз научился замечать эти проблески чего-то, пусть даже слишком размытые и мимолетные, чтобы полностью проанализировать, — казалось, это были единственные реакции, которые Ганнибал не мог подчинить своей воле.

— Конечно, ты имеешь право на свое мнение, — спустя мгновение ответил Ганнибал, и его акцент становился мягче с каждым словом, словно он прилагал усилия, чтобы голос звучал ровно; но оттенки его гласных все же были обозначены намеком на рык. То же тепло, что и прежде, снова расцвело в груди Уилла, став теперь еще жарче из-за глубоко укоренившейся ненависти к отцу Уилла, которую он читал в Ганнибале ясно, как день. Оно сожгло сомнения, которые терзали его еще мгновение назад. Ганнибал всегда любил играть, и ему нравилось играть с Уиллом, но Уилл никогда не был просто игрушкой.

— Чего, по-твоему, он заслужил? — тихо спросил Уилл. Он мог предугадать ответ, но хотел услышать, как Ганнибал произносит эти слова.

Когда губы Ганнибала приоткрылись, чтобы заговорить, Уилл мельком увидел кривой, зловеще острый клык, который Уилл помнил до мельчайших подробностей. У него до сих пор сохранился шрам там, где этот зуб вонзился в плоть у основания шеи, проливая кровь, когда Уилл запрокинул голову, побуждая Ганнибала прижаться ртом сильнее. От вида этого клыка плечо Уилла заныло. Пока Ганнибал обдумывал вопрос Уилла, его глаза потемнели к чему-то безжалостному и леденяще отстраненному. И тогда Уилл подумал, что понимает, каково было жертвам Потрошителя в эти последние, конвульсивные мгновения, когда взгляд Ганнибала скользил по ним с безразличием, думая только о том, что он сможет сделать с их телами, прежде чем наступит трупное окоченение. Когда взгляд Ганнибала встретился с взглядом Уилла, тот напрягся, пытаясь сдержать дрожь.

— У жестоких созданий жестокий конец, — знакомые слова скользнули по спине Уилла. — Твой отец был грубияном и притеснителем. Я заставил бы его осознать это прежде, чем он испустит последний вздох.

Уилл погрузился в свирепый умысел, плещущийся в глазах Ганнибала, и, прежде чем он опомнился, в его разуме с жестокой ясностью всплыла эта картина.

Он увидел Ганнибала, стучащего в дверь запущенного трейлера, в котором остановился его отец, когда был уже слишком болен, чтобы работать, и не видел причин не ускорить свое угасание, поглощая виски с рассвета и до отключки. Отец приоткрыл бы дверь, всегда с недоверием относясь к утонченно одетым незнакомцам, хмурясь, заглядывая через плечо Ганнибала и оценивая, без сомнения, дорогую арендованную машину, верблюжье пальто Ганнибала, его костюм-тройку с вычурным галстуком, его гладко зачесанные волосы. Ганнибал воплощал в себе все, что отец Уилла ненавидел в этом мире. Но он также был необычайно обаятелен. У него всегда был наготове предлог — спросить дорогу или позвонить, — озвученный с обезоруживающей улыбкой, к которой даже его старик не был бы полностью невосприимчив. Щель в двери нерешительно и неохотно расширилась, и Ганнибал последовал за ним внутрь. Но улыбка исчезла бы, как только дверь за ним закрылась, а отец Уилла не заметил бы приближающегося шприца, пока тот не вонзился ему в горло.

Ганнибал не убил бы его там. Он бы отвез его в какое-нибудь место поблизости, но достаточно далеко, чтобы не беспокоиться о криках — туда, где его несколько дней не потревожат. Убийство не было бы осторожным, чистым или безликим. Уилл каким-то образом знал, что это убийство было бы интимным. Ганнибал использовал бы свои руки, ногти, зубы, а также нож, наслаждаясь нечеловеческими звуками, которые он сможет извлечь из отца Уилла. В смерти отца не было бы ни зрелищности, ни преображения. Он был бы столь же ничтожным и забытым, каким был при жизни — очередным пьяницей-бездельником, который исчез и перестал платить за аренду.

И Уилл не мог не задаться вопросом, что сказал бы его отец, если бы после нескольких дней, в течение которых с него сдирали плоть, хирургически извлекали и показывали его же органы, разрывали на части руками Потрошителя, там появился Уилл. Что подумал бы его отец в эти последние мгновения, когда кровь наполняла бы его легкие, а сердце отказывало бы? Испытал бы он некоторое удовлетворение от осознания своей правоты насчет Уилла, какое-то окончательное оправдание в обмен на недостойный конец? Или же он умолял бы Уилла прекратить боль, и, когда Уилл вонзил бы в его грудь нож, наконец-то посмотрел бы на Уилла с чем-то вроде благодарности, с чем-то вроде гордости.

Уилл пришел в себя, судорожно хватая ртом воздух и тщетно пытаясь скрыть кашель. Ганнибал наблюдал за ним со своим фирменным терпением. Выражение его лица по-прежнему оставалось практически бесстрастным, но Уилл видел его тихое удовлетворение от того, что ему удалось почерпнуть из мыслей Уилла. Уилл в свою очередь опасался, что его, возможно, стошнит на пол комнаты для посещений — он чувствовал себя неспокойно и испытывал к своему разуму большее отвращение, чем когда-либо. Остаточное изображение этих красочных мыслей запечатлелись на его веках, воспроизводясь при каждом моргании. И хотя они были навеяны тем, что он знал о жестокости Ганнибала, на этот раз Уилл не мог утверждать, что просто просматривает чужой сценарий. Дикость, которую он только что вообразил, была его собственным замыслом, и от этой мысли у него угрожающе поджимался желудок.

— Это не имеет значения. Его давно нет, — сказал Уилл, отодвигая стул и начиная собирать разбросанные по столу бумаги, небрежно запихивая их в портфель.

— Так и есть, — согласился Ганнибал, его голос был бесстрастным, пока он наблюдал, как Уилла охватывает паника.

Уилл стоял, все еще избегая взгляда Ганнибала.

— Мне пора идти. Я скоро свяжусь с тобой.

— Уилл, у меня к тебе еще один вопрос, — спокойно ответил Ганнибал.

— Какой? — спросил Уилл, изображая отвлеченность, хотя его грудь охватило новое ощущение тревоги. Он не медлил, пересекая комнату, чтобы подать знак охраннику.

— Как ты проводишь свободное время? У тебя есть хобби?

Уилл не смог сдержать вырвавшийся недоверчивый смешок и замер на полушаге.

— Это действительно твой вопрос?

— Да, действительно, — улыбка Ганнибала была простой, нетребовательной.

Уилл окинул Ганнибала взглядом. Тот словно принудительно выпустил всю напряженность из своего тела, и его поза была расчетливо расслабленной. И Уилл почувствовал, как его собственное напряжение также ослабло. С прерывистым смешком Уилл медленно вернулся и сел, обдумывая ответ. Чувство вины, которое Уилл испытывал из-за того, что представил себе ужасное убийство отца, на мгновение сменилось абсурдностью вопроса Ганнибала, который был похож на пресную вступительную фразу на неловком первом свидании.

— Ну, большую часть времени у меня занимает работа. Но… я все еще рыбачу. Или не все еще, а просто рыбачу, не уверен, помнишь ли ты…

— Ты все еще делаешь приманки сам? — Ганнибал твердо, но не недоброжелательно прервал бормотание Уилла. И всплеск тепла, который Уилл почувствовал, когда Ганнибал вспомнил подобную мелочь — о которой он, возможно, упоминал однажды когда-то в первые дни их заключения, — было невозможно сдержать. И он даже не пытался.

Уилл почувствовал желание улыбнуться и поддался ему.

— Да. Я собираю всякую всячину, когда гуляю с собаками.

— Твой дом находится рядом с водоемом? — Уилл честно не мог понять, знал ли Ганнибал ответ на этот вопрос или же ему мало что было известно о том, где живет Уилл, помимо его адреса. Но он все равно ответил:

— На моем участке есть ручей.

Ганнибал кивнул, и даже если и знал, то все равно отлично изобразил легкий интерес. Он слегка откинулся на спинку стула, давая Уиллу возможность продолжить в своем темпе и в свое время, как он всегда и делал. Но сам факт перечисления своих интересов вслух обнажал, насколько пуста жизнь Уилла. Это заставило Уилла решиться сказать то, что он не собирался озвучивать:

— Я читаю, когда есть время.

Ганнибал мимолетно скользнул взглядом по лицу Уилла и спросил:

— Что ты любишь читать?

Мысли Уилла тут же вернулись к уже потрепанному экземпляру «Божественной комедии», который он таскал с собой еще со времен колледжа.

— Много чего.

— Научно-популярная литература?

Уилл кивнул.

— Научно-популярная, художественная литература, — Уилл помедлил полсекунды, прежде чем решиться: — Поэзия.

Что-то смягчилось в глазах Ганнибала, словно он понял, что это признание было уступкой. Неуверенной связью с прошлым, которую допускал Уилл. И Уилл видел, что Ганнибал обдумывает это — или, по крайней мере, по-своему обдумывает. Он снова заерзал, скрестив руки, не отрывая взгляда от движения пальцев.

— Ты когда-нибудь читал сборник Уолта Уитмена, что я тебе дал?

Пока корешок не разломился. Дольше. Книга была кропотливо переплетена руками Уилла и хранилась в ящике рядом с кроватью, подальше от любопытных глаз, которые могли бы бездумно взять ее, лениво разглядывая книжные полки.

— Да. Мне понравилось, — ответил Уилл как можно более бесстрастным тоном.

Ганнибал кивнул, к счастью, достаточно удовлетворенный этим ответом, чтобы не давить, а затем, все еще не отрывая взгляда от пальцев на столе, спросил:

— Никаких романтических увлечений, которыми ты мог бы занять свое время, Уилл?

Уилл бросил на Ганнибала предостерегающий взгляд, и Ганнибал улыбнулся в ответ, дразняще, давая Уиллу понять, что на самом деле не ждет ответа. Но что-то в этом легком подшучивании, в этой неожиданной доброте, вытащившей Уилла из круговорота вины, вызвало у него желание сказать:

— Я на самом деле не встречаюсь.

Это была правда. Он занимался сексом, анонимно и с конкретной целью. Последний раз, когда он обдумывал возможность свиданий, был с Аланой Блум. Но даже лежа ночью в постели и представляя запах лавандового шампуня Аланы на ткани наволочки рядом с собой, он знал, что из этого ничего не выйдет. И, что еще хуже, это было бы несправедливо по отношению к ней. К счастью для них обоих, что-то всегда удерживало ее от того, чтобы поддаться интересу, который он часто видел в ее глазах.

Ганнибал не ответил, но все веселье сошло с его лица, и взгляд его неотрывно изучал Уилла. Уилл выпалил правду бездумно, но теперь он осознал, что невольно поставил себя на лезвие ножа, ожидая ответа Ганнибала.

— Я думал, ты сочтешь этот вопрос нарушением границ, — мягко заметил Ганнибал.

— Тогда зачем спросил?

Ганнибал едва заметно улыбнулся:

— Хотел посмотреть, ответишь ли ты, несмотря на это.

Уилл поерзал на стуле, теперь сам отводя взгляд, глядя на свои руки.

— Что ж. Теперь ты знаешь, — пробормотал он, чувствуя, будто провалил какой-то экзамен, невольно выдав слабое звено в цепи своего самообладания. — Я знаю, что ты встречаешься, — вставил Уилл, и, хоть убей, он не мог понять, почему решил, что эта попытка уклониться улучшит ситуацию.

Уилл увидел весь цикл эмоций, вызванных этим откровением. Запоздалое удивление, затем восторг, смягчившийся в нечто более нежное, и это выражение все еще казалось чуждым на лице повзрослевшего Ганнибала — словно тот разминал мышцы, которые прежде не было необходимости использовать. Он не стал спрашивать, откуда Уилл знает, и по какой-то причине это было хуже, чем если бы он это сделал.

— Часто приходится ходить на мероприятия с сопровождающими. Иногда это даже приятно, — ухмыльнулся он.

Уилл хотел спросить, неужели это все, что у него когда-либо было. Был ли он так же одинок, как и Уилл. И Ганнибал оставил возможность продолжения разговора настолько тонко, что это была словно пропасть. Они сидели, глядя друг на друга, молчание было весомым, но не неуютным. Ганнибал хотел, чтобы он спросил, — давал Уиллу время. Но, как ни странно, Уилл вспомнил одну из немногих жемчужин мудрости своего отца: «не иди за дымом, Вилли, если не готов столкнуться с огнем». Уилл не стал бы задавать вопрос, когда есть только один ответ, с которым он мог бы смириться. И Уилл все еще был достаточно близок к вершине скользкого склона, чтобы не скатиться, поэтому он заставил себя вернуться к здравомыслию.

— На сегодня хватит о моей жизни? — дразняще спросил он. Ганнибал улыбнулся в ответ, и в его поведении не было ни намека на недовольство сменой темы, но Уилл каким-то образом понял, что он разочарован.

— Да. Спасибо за откровенность, Уилл.

Уилл понял намек, снова поднимаясь, чтобы подать сигнал охраннику, когда Ганнибал заговорил в последний раз.

— О, и, Уилл, для моей психиатрической оценки тебе следует добавить доктора Беделию дю Морье в список кандидатов.

Уилл вытащил ручку из кармана и начал записывать.

— Кто это?

— Мой психиатр.

Глаза Уилла не расширились, но лишь потому, что он был слишком сбит с толку, чтобы осмыслить эти слова.

— Твой психиатр?

Ганнибал раздражающе мягко улыбнулся — словно для активного серийного убийцы было совершенно нормально раз в неделю изливать душу врачу.

У Уилла было слишком много вопросов, но один из них прорвался вперед:

— Как давно ты посещаешь психиатра?

Ганнибал задумчиво склонил голову.

— Я время от времени ходил к психиатру в детстве, по настоянию дяди, и еще год после освобождения из учреждения в Луизиане. С недавних пор я посещаю Беделию — примерно с того времени, как сам решил стать психиатром.

Уилл почувствовал укол раздражения, услышав, что Ганнибал по какой-то причине назвал ее по имени, но покачал головой, чтобы прочистить мысли, и его взгляд остановился на Ганнибале.

— Должно быть, это интересные сеансы.

— Иногда, — Ганнибал заговорщически улыбнулся, и Уилл невольно закатил глаза в ответ.

Уилл бросил блокнот на стол.

— Какой у нее адрес?

***

Дом доктора дю Морье был нелеп. Стеклянный модернистский дворец на выступе скалы, не вписывающийся в общий стиль всех остальных домов в районе. Он словно сошел со страниц журнала ”Architectural Digest”. Уилл вздохнул, взбираясь по каменным ступеням и стуча в изысканно украшенную входную дверь. Он мог бы позвонить заранее, договориться о встрече, но ему нравилось удивлять свидетелей, когда была такая возможность — это помогало ему увидеть, кем они являются, если не дать им времени на подготовку.

Но открывшая дверь женщина была воплощением слова «невозмутимая». Ее волосы были агрессивно уложены, обрамляя лицо жесткими волнами, такими же непоколебимыми, как и каменное выражение ее лица. Ее макияж, от накрашенных ресниц до красной помады, был безупречным даже после целого рабочего дня, словно она освежила его, придя домой — исключительно ради себя. Было восемь часов вечера, а на ней все еще были блузка, юбка-карандаш и устрашающего вида каблуки, хотя она была дома одна. Уилл слышал тихую оперную музыку, доносившуюся откуда-то изнутри, и когда он взглянул мимо нее, прежде чем она показательно сузила щель в дверном проеме, обстановка напомнила ему, каким он представлял себе дом Ганнибала — возможно, с чуть большей претенциозностью. Все в ней вызывало у Уилла раздражение по непонятной ему самому причине.

— Могу я вам помочь? — протянула женщина, ее проницательный взгляд уже анализировал Уилла, не дожидаясь его ответа.

Когда ее глаза встретились с глазами Уилла, он не удивился, обнаружив в них лед. Он каким-то образом знал, что бесстрастность, которую она излучает, проникает в самую глубину.

— Доктор дю Морье?

— Да, — ответила она.

— Не уверен, известно ли вам, но один из ваших пациентов, доктор Ганнибал Лектер, арестован.

— Я читаю газеты. И я не говорю о своих пациентах с полицией, если только пациент не подписал разрешение на разглашение информации или офицер не предоставит повестку, подписанную судьей.

Уилл оценил это замечание. Но оно нисколько не улучшило его отношения к ней.

— Я не коп. Я его адвокат, — ее глаза чуть расширились. — Он посоветовал мне обратиться к вам. Надеюсь, еще не слишком поздний вечер.

Ее взгляд скользнул по Уиллу с такой насмешкой, какой тот уже давно не получал от незнакомого человека. Ощутимо осуждающий, задержавшийся на потертых ботинках Уилла, его дешевом портфеле и не пошитом на заказ костюме.

— Вы адвокат? Адвокат Ганнибала? — скептицизм в ее голосе был настолько насыщенным, что граничил со смехом. Уилл почувствовал укол стыда, какого не испытывал годами, и если раньше доктор дю Морье ему не нравилась, то теперь он ее презирал.

— Да, по обоим пунктам, — Уилл заставил себя говорить ровно и скованно протянул руку, гадая, насколько холодной окажется ее ладонь. — Уилл Грэм.

Вспышка узнавания, когда она поднесла ладонь к его руке, могла бы остаться незамеченной, если бы она не начала оглядывать Уилла с новым интересом. Но это длилось лишь мгновение, прежде чем она распахнула дверь.

— Понимаю. Пожалуйста, входите, мистер Грэм, — она повернулась на каблуках и прошла через дверь справа от фойе.

Уилл помедлил, прежде чем последовать за ней в гостиную. Доктор дю Морье стояла у барной стойки и наливала себе бокал вина.

— Выпьете? — спросила она, уже наливая Уиллу. Она протянула ему бокал, подошла к креслу и села, сделав большой глоток и чопорно скрестив ноги. — Чем я могу вам помочь, мистер Грэм?

Уилл поставил бокал вина на край стола, не притронувшись к нему.

— У меня к вам всего несколько вопросов, доктор, а затем я перестану вам докучать.

Она едва заметно кивнула, и Уилл принял это за предложение продолжить.

— Как долго вы лечите доктора Лектера?

— Четыре года, около того.

Уилл помедлил. Это оказалось дольше, чем он ожидал.

— И, по-вашему, у него есть официальный диагноз?

— Ганнибал не поддается классификации, — она тонко улыбнулась.

Уилл почувствовал легкую тревогу от правдивости этих слов, этой формулировки, но когда он поднял взгляд, нахмурившись, ее лицо было совершенно непроницаемым. Уилл снова опустил глаза, сжимая в пальцах ручку.

— И как он вас нашел?

— Можно сказать, мы вращались в одних и тех же социальных и профессиональных кругах. Сначала мы были коллегами, потом знакомыми.

Уилл оторвал взгляд от блокнота.

— Не друзьями?

— Ганнибал — мой пациент. Не друг. Хотя я бы сказала, что мы… в каком-то смысле дружески расположены, — ответила она, и ее улыбка и голос были полны снисходительности.

Уилл внутренне ощетинился на ее тон и слова. Она была именно тем человеком, которого, по ожиданиям Уилла, Ганнибал выбрал бы в друзья. Культурная, умная, холодно уверенная в себе.

Уилл решил перейти к сути.

— Не уверен, насколько вы ознакомлены с тем, что произошло, но мы планируем утверждать, что Ганнибал действовал в целях самообороны.

Доктор дю Морье склонила голову, словно ожидала именно этого.

— Нам понадобится поддержка психолога, чтобы подтвердить его не склонный к насилию характер и кто-то, кто сможет объяснить, почему он поступил именно так. Это… может быть сложно, учитывая его прошлое и обстоятельства дела, — беспечно закончил Уилл, но в его голосе слышался вызов.

Доктор дю Морье внимательно наблюдала за ним, пока делала еще один глоток.

— Ганнибал, очевидно, склонен к насилию, о чем свидетельствует его раннее тюремное заключение. Он также обладает непревзойденной сдержанностью и владением собой. Его было бы нелегко подтолкнуть к насилию. До произошедшего я бы даже не подумала, что его вообще можно подтолкнуть.

Точность этой оценки тревожила. И не особо помогала.

— Доктор…