Глава 15 (2/2)
— Брось, Лисси, все такой же засранец, поверь мне.
— Не надо, дорогой! Мы все скучали, Ханде. Ты же знаешь, ты для нас всех как брат. Даже Матте…
— Ханде не любит весь этот птичий щебет, мой дорогой!
Луиссиан замолк и повернулся к альфам.
— Дилан, зачем ты так? — спросил он тихим голосом, и его фраза почти утонула в переливистой трели второго звонка. Музыка заиграла громче, людские голоса начали постепенно утихать.
Филипп чувствовал себя довольно комфортно в императорской ложе наедине с тремя благородными. Он не дрожал и не волновался, не пугался и не менялся в запахе. Все такой же уверенный и прекрасный в своей наглости.
— Луиссиан, — сказал он, улыбаясь, — Вы еще прекрасней, чем я вас представлял. Ханде очень хорошо о вас отзывался.
— Это действительно так? — лукаво спросил Луиссиан. — Ханде не любит теплых слов.
Дилан опустился в резное красивое кресло в самом центре ложи. Ровно на то самое место, где сидел Император, окруженный своей Семьей и слугами. Филипп устроился рядом, а Луиссиан, заменяя прислуживающих бет, сам разлил альфам вино и приправил его специями, после чего быстро отошел в сторону, присев рядом с Ханде.
Прозвучал третий звонок, и зал под ними быстро начал погружаться во тьму. Большие люстры, спускающиеся с потолка на толстых цепях, погасли. На несколько секунд огромное пространство замерло в темноте, а потом ярко вспыхнула сцена. Оркестр сразу дал туш, заставив сердце Ханде испуганно вздрогнуть.
Луиссиан наклонился ближе, а его свежий и легкий запах снова напомнил Эмре.
— Я всю жизнь мечтал посетить этот театр, — сказал он с неким волнением, — еще со времен, когда жил в Арсалане. Это прекрасно.
Ханде снова оглядел высокий зал, заполненный цветами, хрустальными светильниками и мраморными скульптурами. Темное дерево, красный бархат и золото были повсюду. Такая роскошь быстро надоедала, и все сливалось в одно яркое пятно. Иногда Ханде представлял бесконечную морскую гладь, уходящую в горизонт, и чистое небо. Не эти, похожие друг на друга, залы и дворцы.
— Мы были с Филиппом два раза в первый сезон, — шепнул Ханде, — в партере.
— Тебе повезло с супругом.
Ханде посмотрел на Луиссиана. Его лицо продолжало светиться белизной в полумраке, а глаза в приглушенном мягком свете вдруг показались такими же синими, как и у Эмре, выдавая их близкое родство. Ханде уже устал прогонять этот морок, преследующий его весь вечер.
Глупый влюбленный омега.
Они вместе посмотрели в сторону своих альф. Те увлеченно что-то обсуждали, пили вино и совсем не обращали внимания на сцену. Казалось, эта музыка и шум внизу им только мешали. Ханде и не ожидал искреннего интереса к опере. Филипп никогда не понимал искусство и засыпал не хуже Кемаля под рассказы Ханде о новых книгах или постановках. Филипп всегда ходил налаживать связи и зарабатывать деньги, а не прикасаться к прекрасному. Прекрасными он считал подтянутые задницы и крепкие напитки.
— Волнительно вернуться в Арсалан? — спросил Ханде своим обычным светским тоном. Сцена уже была открыта, и скоро можно было прекратить всякие разговоры.
— Волнительно, — признался Луиссиан, — не люблю этот город.
Ханде снова посмотрел на него, оторвав взгляд от ярких декораций морского побережья.
— Отчего же?
Луиссиан пожал плечами. Золотые цветы на его одеждах слабо вздрогнули и блеснули в темноте.
— Сеин — наш город, а Арсалан полностью принадлежит Лорано. Я даже здесь чувствую их запах. — Луиссиан снова передернул плечами, а Ханде заметил, какой настороженный взгляд Дилан кинул в сторону своего супруга. — Мне как будто снова пятнадцать лет. — Шепнул омега одними губами.
Оркестр затих, уступив все внимание одной маленькой дудочке, наигрывающей народные мелодии старых племен. На сцене появился омега, облаченный в белые летящие одежды. Он был духом моря, легким и красивым, управляющий приливами и отливами и наблюдающий за людскими кораблями. Луиссиан отвернулся к сцене, и даже альфы рядом замолчали, прервав свои разговор про миграционную реформу. Омега завел протяжную тоскливую песню.
***
К окончанию первого акта Ханде многое узнал. Что морской дух спас утонувшего моряка, влюбился в этого альфу и сторговался со смертью, вернув ему жизнь. Узнал, что в партере сидело несколько подозрительных людей, которые частенько кидали взгляды в сторону их ложи, а некоторые черные фигуры стояли у входов в зал. Принадлежали ли эти фигуры Семье Лорано или Кайял, Ханде не понял. Луиссиан с интересом наблюдал за сценой и иногда шевелил губами, а их альфы выглядели спокойными и довольными, так что Ханде тоже решил пока не нервничать.
Еще Ханде узнал, что Совет Семи никак не мог достигнуть общего мнения по некоторым вопросам, одним из которых был контроль над сеинским проектом Атешей. Новое оружие — какая-та бомба — вышло намного мощнее, чем ожидалось, и Лорано, Иида и Шинавар не хотели оставлять эту мощь в руках Кайял и армии. Первый пробный взрыв разрушил весь северный полигон близ Тильке и даже стер с лица земли ближайшие хозяйственные постройки, ангары и казармы. Об этом пресса не писала и такие кадры телевидение не показывало.
Это немного пугало.
Молодой дух не должен был идти в мир людей и жить со своим возлюбленным. С каждым днем он все больше сходил с ума без моря, а море все больше волновалось, топило рыбацкие шкуны и зарождало в себе штормы и цунами. Дух понимал свою ошибку, но не мог распрощаться с телесной страстью и оставить возлюбленного. Альфа же не мог уйти с ним в море, так как был обыкновенным смертным человеком.
Море темнело, волны поднимались все выше, угрожая людям.
Империя была сильнее всех своих соседей даже и без нового оружия. Не имея бомб, способных разом снести небольшой город, она обладала огромной армией и сильной банковской системой, чтобы легко контролировать весь континент с холодного севера до жаркого юга. Теперь ни Диния, ни мятежные земли Дасе не могли рассчитывать на независимость. В следующий раз Митрин уже могли и не отстроить.
Луиссиан наклонился ближе к Ханде и быстро зашептал, все еще поглядывая в сторону сцены:
— В Тильке были волнения.
Получается, он тоже подслушивал альф. Трагедия влюбленного омеги на сцене была, конечно, пронзительной и увлекательной, но в реальной жизни происходило тоже что-то….
Страшное.
Ханде постоянно было страшно.
— Хефес снова в госпитале. — Еще раз шепнул Луиссиан. — И Матте летал к нему. Не знаю, зачем.
— На север? — недоверчиво спросил Ханде.
— Да. — Луиссиан кивнул.
Первый акт закончился, когда море вышло из берегов и смыло прекрасные набережные и пляжи, подобравшись к людскому городу на холмах. Игра оркестра оборвалась в кульминации, точно огромная волна, зависающая над головой, вдруг рухнула вниз холодным потоком. Театр замер, занавес упал, и в зале зажегся свет. Раздались аплодисменты.
Альфы ушли курить, оставив Ханде и Луиссиана в одиночестве. Вскоре в нишу забрался низкий бета и стал менять сервировку на небольшом столике.
Ханде сощурился на яркий свет и нервно поправил прическу. Луиссиан сохранял спокойствие и все так же дарил свой мягкий взгляд и легкую улыбку. Ханде привык считать его старшим омегой, который был слишком мягок и неинтересен, чтобы испытывать к нему уважение. Но Ханде не привык быть с ним на равных.
Ханде не знал, о чем им сейчас разговаривать.
— Как твои дети? — спросил он без особого интереса.
Внизу люди, которые смотрели не столько за сценой, сколько за их ложей, так и остались сидеть на местах. Черные тени же в дверях незаметно испарились.
— Хорошо. — Ответил Луиссиан. — Шери учится в кадетском корпусе, а Берарх уже поступил на службу. Мы несколько спорили с мужем, но он считает, что наследник тоже должен отслужить хотя бы пару лет.
— Дилан служил. — Кивнул Ханде. Вообще-то, почти все альфы Империи проходили через армию. — Ты боишься за Берарха?
Луиссиан молча кивнул, а только потом ответил тихим голосом:
— Ему даже еще не семнадцать, а армию сейчас стягивают к границам. Берарх может оказаться в Динии.
— Если будет бой, молодых никто не бросит туда.
— Да, я знаю.
Над головой Кемаля висела только служба в кадетском корпусе. Дальше — университет, долгая учеба и работа на отца в компании Атешей, чтобы в дальнейшем унаследовать ее. Роуз должен был выгодно выйти замуж. Может — Филипп иногда размышлял вслух — и за благородного альфу. Видя, как супруг искренне любит старшего сына, Ханде все чаще хотел спросить, а кому и когда он согласился его продать.
Филипп хотел еще одного сына. А, может быть, и двоих.
Бета закончил со столиком, принес еще кувшин с вином, и быстро исчез в темноте за бархатной занавеской. Прошло около десяти минут, а альфы все не возвращались.
В ложе повисла уютная тишина, и Ханде надеялся так и просидеть в своих мыслях до начала второго акта. Впереди их ждала трагичная гибель возлюбленных, и он бы хотел сохранить внутреннее спокойствие.
— Муж и Матте знают, что ты встречаешься с младшим Лорано. — Вдруг сказал Луиссиан странно спокойным, даже холодным голосом.
Ханде вздрогнул и не смог сдержать волнения. Посмотрел на омегу, который продолжал внимательно разглядывать зрительный зал под ними. Одна из золотых цепочек выпала из прически и теперь спускалась до плеча, касаясь вышитого цветочного лепестка. Ханде нервно поправил собственные украшения.
— Я знал Эмре ребенком. Он никогда не был близок с другими альфами Семьи, но он так же предан своему Дому. Говорят, сейчас он стал безжалостным и расчетливым человеком.
Ханде тоже посмотрел в сторону зала и опущенного занавеса.
— Что ты хочешь мне сказать?
Он бы никогда не подумал, что Луиссиан тоже начнет играть в эти игры. Он был домашним омегой, который любил того альфу, за которого его выдали, и который искренне обожал всех своих детей, занимая каждый день только ими. У Луиссиана не было образования, он не хотел учиться и не видел мира за пределами поместья и городского дома в Сеине. Но, не умея дать всей необходимой любви собственным детям, Ханде больше не имел права задирать свой надменный нос.
— Я беспокоюсь за тебя. — Ответил Луиссиан так же тихо, слова почти утонули в тихой музыке и гуле голосов внизу.
У Кайял и Лорано опять были разногласия из-за распределения власти в Совете и контроле над сеинским проектом Атешей. Во время того торжественного приема во дворце в зале парламента Хефес проводил Ханде в сад именно по просьбе Дилана. Эмре хотел чего-то добиться, Дилан и Матте это знали и молчали. Ханде с неприятным и горьким чувством понимал, что он оказался всего лишь пешкой в чей-то игре.
Глупый влюбленный омега.
Он не был умным, он не был хитрым и не был свободным. Он был в разы хуже Луиссиана, который оказался прекрасным мужем и Оми.
Альфы вернулись после второго звонка. Громкие, как всегда, веселые и немного пьяные. Филипп сжал плечо Ханде и поцеловал его куда-то в волосы. Носа коснулся запах крепкого табака, алкоголя и аромата альфы. Скорая течка снова напомнила о себе, потому что вдруг резко захотелось схватить Филиппа за руку и оставить при себе. Ханде его не любил, но уже привык быть рядом в такие моменты своей уязвимости.
Молодой омега признался любимому альфе в том, что является морским духом, и что он обманул смерть и без позволения покинул воду и вошел в людской город. Омега пел горькую песню, признаваясь в своей любви к человеку, из-за которой море взбунтовалось. Оркестр и громкий высокий голос творили что-то ужасное и прекрасное. Луиссиан почти не дышал, и только вытирал слезы платочком. Альфы говорили тише, а иногда и замолкали, поглядывая на сцену.
Ханде переживал внутри целую бурю, которая не имела ни малейшего отношения к тому, что происходило там.
Их отношения с Эмре казались довольно честными. Ханде не скрывал своей страсти, желаний и подозрительности, а Эмре не отрицал корыстные интересы. Они не разговаривали об этом напрямую, но все было понятно. Эмре согласно кивал, когда Ханде называл его лжецом и интриганом, Эмре продолжал играть в эту игру, пытаясь заставить Ханде говорить как можно больше.
Они никогда не разговаривали про оружие и испытания на севере. Только один раз Эмре признался, что он был на полигоне рядом с Тильке, а Ханде в ответ приласкал его член языком. Идти до конца в этих ласках он так и не решился, и дальше они говорили именно об этом.
Декорации менялись, и теперь возлюбленные плыли сквозь шторм в сторону больших высоких скал. Оставив побережье и город в покое, буря преследовала их, пока на помощь не пришли другие духи — братья омеги. Они спасли любовников, но, когда вода успокоилась, а музыка стихла, явилась смерть, и волна забрала жизнь альфы как должное. Дух от горя растворился в океане и высокой волной взобрался на отвесную скалу, разделяющую собой миры.
Началась одинокая и долгая сольная партия, которую пел омега, стоя босой и простоволосый в своих длинных белоснежных одеждах на вершине серой скалы. Все — зал, сцена и море — погрузилось во тьму, и только один яркий луч прожектора освещал тонкую фигуру.
Все знали, чем закончится эта песня, и все с замиранием сердца ждали последних нот, после чего всегда следовал короткий шаг в пустоту.
Ханде снова чувствовал это.
Это появлялось очень редко и исчезало, когда Ханде пил много травяных настоек или когда принимал специальные таблетки.
Боль в груди, недостаток воздуха и комок в горле, не дающий сделать ни одного вдоха. Темная ложа стала сжиматься, а зрительный зал за ограждением казался страшной ужасной пропастью, в которую Ханде мог упасть и погибнуть.
Он поднялся на ноги, и где-то вдалеке тяжелое кресло глухо ударилось о пол.
Омега пел о своей трагичной любви и скорой смерти, медленно двигаясь к обрыву. Оркестр старался, снова творя из музыки безумную эмоциональную бурю, которая медленно стала затмевать голос солиста.
Ханде затравленно оглянулся и встретился с синими глазами Луиссиана, с обеспокоенным мужем и братом.
Он отступил в сторону бархатной занавеси, за которой был выход, и даже сумел сбежать из этой ложи, но попался в еще более хитрую ловушку душной аванложи. Заметавшись по маленькому темному пространству, Ханде почти сразу забился в пустой пыльный угол, спрятавшись за тяжелой тканью и испуганно уставившись взглядом в темноту.
Где-то перед ним мелькнули тени и раздались голоса.
Ханде провалил попытку откусить от густого воздуха кусок, всхлипнул и почти провалился в свой страх. С каждым мгновением смерть была все ближе к нему. Ханде казалось, что вот уже он видит ее черные пальцы, тянущиеся из темноты. Мелькнул какой-то блик света.
Когда черные руки коснулись его, Ханде громко закричал.
— Уйдите! — громко приказали сверху.
Руки исчезли, а перед ним вдруг появилось лицо Луиссиана. Золотые цепочки засверкали рядом, и Ханде смог с большим трудом вдохнуть горячий воздух.
И замолчать.
В зале смолкла громкая музыка, подарив несколько секунд тишины. Потом толпа вдалеке взорвалась бурей оваций.
— Все хорошо. — Сказал Луиссиан.
Ханде еще раз сумел вдохнуть, но не смог выдохнуть.
Луиссиан сел на пол перед ним, смяв и испачкав свои одежды. Ханде уставился на вышитые солнца и цветы, на его тонкие бледные запястья и на пальцы, увешенные кольцами. Эти пальцы мягко ухватили руку Ханде и сжали ее.
Загорелся мягкий свет, и Ханде зажмурился.
— Дыши. — Приказал Луиссиан. — Дыши, как я. Давай, зайчик вышел из норки и вдохнул: раз, два, три четыре. Зайка задержал дыхание и посмотрел на солнышко: раз, два три четыре. Зайчик выдыхает и….
— …. встряхивает лапками.
— Правильно, встряхивает лапками: раз, два, три, четыре.
Воздух у Ханде уже закончился, и он быстро сам досчитал до четырех, прежде чем снова наполнить им легкие.
В первый год жизни в поместье Кайял он был маленьким трусливым зайчиком, который боялся темноты и даже писался в постель. Убегал из комнаты, прятался в темных коридорах и плакал в углах. Матте скармливал ему невкусные горькие таблетки, а измученный новорожденным младенцем юный Луиссиан приходил в комнату и сидел рядом, читая считалочки про зайчиков и уча правильно дышать и не бояться.