Глава 15 (1/2)

Почти все юные омеги в той или иной мере мечтали о любви.

И в государственных школах с совместным обучением, где уже в шесть лет Ханде гонял мячик с альфами и разбивал колени. Там легко было влюбиться в какого-нибудь прыщавого одноклассника, подарить ему свои мечты и первый поцелуй, а, может, выскочить замуж с разрешения родителей. И в частных школах и академиях, где потом учился Ханде, и где не было альф. Лишь благородные и воспитанные омеги. Они все знали, что выйдут замуж не по любви. Потому что в высшем обществе было что-то дороже любви. Но все омеги из академии, которых Ханде знал, успевали влюбиться: в героя романа, в нового солиста из любимой группы, в друга старшего брата. Любовь эта, как правило, была тайной и невзаимной.

Ханде думал, что юные омеги любят саму мысль о любви. Любовь им была необходима для взросления, просто еще один этап, как смена зубов или первая течка. Взрастить в себе это чувство к какому-нибудь красивому альфе, оказаться ничем не хуже других. Уже не ребенком, а молодым созревшим омегой, познавшим взрослую тайну.

Ханде никогда не влюблялся.

Может быть, память о том, как в шесть лет он гонял мяч по полю, не позволяла ему до конца смириться с необходимостью растить из себя воспитанного благородного омегу, дорогой товар для богатого альфы. Ханде жил мечтами не о любви, а о протесте против новой судьбы. Протест был еще смешнее, чем любовь к альфе с плаката. На плакат можно было подрочить под одеялом, а юношеским максимализмом лишь испортить жизнь.

Как ее испортил Сирилл. Да, наверное.

Ханде повернул голову и посмотрел на альфу, который расслабленно растянулся рядом с ним. Вытяжка не справлялась, и явно пахло потом и спермой. Они были полностью голыми и еще немного грязными. И Ханде чувствовал себя счастливым, когда после хорошего секса лежал рядом с Эмре, касался его рукой и перебирал жесткие темные волосы.

Ханде не хотел называть это любовью, потому что это явно ей не было. Влюбленность, может быть. Или снова протест против своей судьбы. Или — вдруг — коварный способ вытянуть из этого альфы ответы на все вопросы.

Эти встречи точно не были признаком ума. Будь Ханде умным омегой, он бы нашел для любви и секса другого альфу, который бы не был таким подозрительным и опасным. Было много вариантов, и все они казались лучше Эмре Лорано. Благородный альфа, хитрый шпион — это табу, это запретная территория. Но до этого лета Ханде и не нуждался в любовнике. Ему не нравилось внимание альф. Не нравилось делить постель с Филиппом между течками.

Эти руки, которые ложились на его голую кожу, гладили, иногда вызывали желание быстрее помыться.

Но когда Эмре пользовался его телом, когда гладил живот или целовал в ключицу, у Ханде внутри все взрывалась, как будто он был полон шипучей взрывной карамели. Он сам чувствовал себя сладкой карамелькой, которую этот альфа очень хотел сожрать. И Ханде, вроде как, не против. Чтобы его сожрали. Потому что Эмре хотел именно того, когда втягивал Ханде в эти отношения.

Теперь он был полностью беззащитен перед Эмре Лорано. У него за дверью не было охраны, не было любимой острой заколки с рубином, не было ни одежды, ни чести.

Ханде потянулся и поцеловал Эмре в его горячие припухшие губы. Они были горькими от табака, а кожа вокруг соленой от пота. Ханде перевернулся на живот, лег на альфу и лизнул его шею.

— Уже ночь. — Рука Эмре прошлась по пояснице. — Останешься или поедешь?

— М? — Ханде чуть прикусил соленую, смуглую от летнего солнца кожу. — Филипп еще не вернулся.

— Где он?

— В Сеине. — Ханде уже приготовился прикусить темный упругий сосок альфы. Облизался, представляя на его месте вишенку на торте. — Или в Тильке. Не имею понятия, где его опять носит. Может, снова трахается со своей течной шлюхой.

— Камиль?

Ханде так и не укусил вишенку.

— Кто? — он приподнял голову, пытаясь в полумраке разглядеть глаза Эмре.

— Камми. Он же южанин.

От того, каким равнодушным и расслабленным тоном Эмре это сказал, Ханде еще больше завелся, чем, вообще, от упоминания этого омеги. Он недовольно зашипел и быстро сполз с альфы, уйдя на пару шагов в сторону маленького столика. Схватил с него сумочку с сигаретами.

— Ты с ним спал?

Ханде не ревновал. Нет, точно нет. Но что это был за блядский омега, который умудрился посидеть на членах всех его альф? Что Ханде ему такого плохого сделал? Эмре помалкивал, лежал голый на смятом покрывале, обложенный подушками, и дерзко сверкал в полумраке глазами. Все Ханде понял и так, без слов.

Закурил, впуская в легкие сладкий дымок. Тело после хорошего секса было уставшим, но каким-то довольным, ленивым. Мысли тоже ворочались не очень живо. Ханде, вроде, злился, а, вроде, и плевать хотел на Филиппа, на его блядство и на прошлых омег Эмре.

Кто они с Эмре друг другу? Никто. Так, приятные знакомые.

Другого Ханде и не искал.

— Камиль был ценным ресурсом, пока не решил, что может вот так легко пренебречь моей доброй волей. — Эмре говорил глухо, своим вкрадчивым голосом. Густой дым плыл в полумраке комнаты. Вытяжка все еще не работала. — Он не думал головой, когда променял меня на Семью Кайял. Это — Арсалан, а не Сеин. Мой город.

Матте тогда тоже говорил что-то похожее. Что Камми любил Филиппа. Рисковал жизнью ради альфы, который даже жениться на нем не мог. Ханде скривился. Он не знал, кто в этой ситуации раздражал его больше: супруг или его верная шлюха.

А ведь Камми до сих пор остался в жизни Филиппа. Исчез из района Мантуй, из светского общества, из местных сплетен, но все равно жил где-то там, в плотном графике Филиппа между сессиями в парламенте и поездками на заводы. Ханде знал график течек Камми — за три недели до его собственной. Ханде знал, что Камми жив, не бедствует, прячется от любого внимания и существует всегда рядом с ними.

— Где он сейчас?

Слова вырвались сами. Ханде не хотел спрашивать, потому что был уверен, что ему все равно.

— М?

— Где Камми? Он же должен регистрироваться, когда….

— В Арсалане. — Ответил Эмре все тем же ленивым тоном.

— И ты все еще….

— Нет.

— Хорошо.

Ханде затушил окурок в большой пепельнице из темного стекла, поднялся на ноги, снова показывая себя альфе во всей своей обнаженной красе, и схватил со столика полупустую бутылку. В ней было крепленое вино с добавлением черного перца, того самого, чей яркий аромат носили альфы Дома Кайял. Ханде пил, пьянел с каждым глотком. Микс из табака, травяной смеси и алкоголя быстро затуманивал разум и помогал расслабиться. Разве что не стоило появляться в таком виде перед детьми.

Ханде надеялся вскоре бросить такую жизнь.

Он нашел мятую рубаху и кулон с отдушкой. Собрал волосы в тугую прическу, оголив под взглядом альфы шею, и завернул их в крепкий пучок на затылке. Эмре был ленив, никуда не спешил, курил сигареты, украденные у Ханде, и все еще был голым. Член его снова стал наливаться, но Ханде уже устал за этот вечер.

Эмре подал ему заколку, большим кровавым рубином в сторону Ханде, и острым стальным наконечником к себе. Так принято было передавать оружие, но никак не украшения. Ханде вспомнил ту самую шкатулку и шило в ней. Но не вздрогнул. Смело протянул руку и закрепил непослушные, пропитанные потом волосы.

— Спасибо. — Сказал он.

В горле снова пересохло. И пол под ногами стал покачиваться, выдавая опьянение.

Синие глаза Эмре, казалось, горели в полумраке, отражая желтый свет настенных панелей. Ханде снова чувствовал на себе этот пожирающий душу взгляд, поэтому отвернулся в сторону. Стал медленно застегивать мелкие пуговки на груди.

— Знаешь, — тихо проговорил Эмре, — в тебе намного больше от южанина, чем кажется на первый взгляд.

Ханде подумал, обидеться ли ему или нет. Но решил лишь мило улыбнуться в ответ.

***

Филипп вернулся в столицу и первые несколько ночей спал в гостевой спальне. Это означало то, что супруг провел время с течным омегой и не смог избавится от его запаха. Ханде же почти не волновался за себя. У него был сильный собственный запах, хорошие гормональные и прекрасные отдушки из ароматных масел и трав.

И еще Ханде замечал за собой странное холодное равнодушие, присущее человеку смирившемуся или окончательно отчаявшемуся. За завтраком он лениво жевал лепешки и смотрел на хмурого сонного супруга, примечая, что, должно быть, именно с таким настроением можно было взять в руки нож и всадить его в чью-нибудь шею.

— Когда у тебя течка?

Ханде показательно сморщил нос и выразительно посмотрел в глаза Филиппа. Когда он мало спал и пил много крепкого кофе, они казались черными из-за широких зрачков. Если смотреть объективно, Филипп обладал той самой внешностью альфы, которую омеги считали идеальной. Ханде не всегда имел желание быть объективным.

— Не знаю, — ответил он с ленцой, — дней через десять.

— Тебе, что, лет пятнадцать, чтобы не знать свой цикл?

Ханде цыкнул.

— Я родил год назад.

— Это все твои сигареты.

Ханде мог признаться, что если бы Филипп решил снова завести разговор о третьем ребенке, он бы без сожаления вонзил в его глазницу десертную ложечку острой ручкой вперед и несколько раз ее провернул. Нет, все-таки течка могла наступить и через неделю. Ханде уже чувствовал необычайно сильное раздражение от всего, что его окружало. И от мужа, в том числе.

На следующий день Ханде приказал заварить ему крепкий травяной чай, который он всегда пил в течку, и стал меньше курить. В такие дни его постоянно тошнило от сильных запахов и дыма. Два дня Ханде провел дома, сидя с книгами у бассейна и почти не видя супруга — Филипп постоянно работал, заводы не простаивали, журналисты клепали статьи.

В выходной праздничный день, в тот день, когда в Сеине отмечали летнее солнцестояние и жгли яркие костры, Ханде выпил больше чая, чем обычно, отсчитал целую пригоршню нужных таблеток и провел все утро в ванной комнате, самостоятельно готовясь к вечернему посещению театра, к последнему представлению этого сезона. Опера про омегу-духа моря, который влюбился в смертного альфу, чем и погубил себя. У Ханде в библиотеке был печатный оригинал первоначальной новеллы, но он не спешил ее перечитывать.

Вечерние ритуалы, включающие в себя ароматные масла, шелковые одежды и выбор украшений, так же как и постоянные выходы в свет, стали повседневной обыденностью. Ханде носил красивые одежды, расшитые вышивкой и бусинками, напоминающие традиционные наряды. Ханде убирал волосы в высокую прическу и скреплял дорогими заколками с драгоценными камнями, Ханде выбирал, какие кольца надеть на руки, чтобы каждый мог заметить массивную золотую печатку благородной Семьи, Ханде открывал в себе таланты к светской жизни. Многие омеги, которые ходили на приемы и вечеринки вслед за своими мужьями, легко находили в Ханде свой недоступный интерес.

В театр Ханде выбрал красную нарядную рубаху, расшитую стеклянными бусинами, и под нее подобрал простую золотую заколку, такие же кольца без украшений. Их он недорого купил у одного старого мастера в Сеине. Эскаль, помогающий со сборами, обронил несколько лестных комплиментов и улыбнулся сухими губами. Ханде смущенно кивнул своему отражению в зеркале и нанес на губы блестящий бальзам.

— Экстравагантно. — Сказал Филипп, когда они уже ехали в машине вдоль побережья. — Вырез слишком широкий, видно….

Он посмотрел на Ханде, как будто тот был сочным куском говяжьего стейка. Этот взгляд выражал искреннее желание альфы его сожрать, и Ханде как никогда чувствовал подступающую течку. Следовало выпить еще пару блокирующих таблеток, чтобы не опозориться перед собравшейся публикой.

В центре Арсалана жизнь никогда не останавливалась. Широкие современные проспекты обступали со всех сторон мощенные старые улочки и площади. В центре каждой обязательно стоял фонтан или скульптура. Высокий обелиск тысячелетия Империи — двойник сеинского — возвышался над всем районом и находился прямо за зданием оперного театра. Огромная птица с пером в клюве была вырезана в белоснежном камне и неподвижно висела над входом. Глаза ее горели красными огнями, словно живые наблюдали за маленькими людьми, собравшимися под распахнутыми крыльями. Когда Ханде еще жил с Оми, он был здесь на школьной экскурсии, а потом посещал спектакль про принца Тильке в свой первый столичный сезон три года назад. Признаться честно, Ханде не очень любил театр, предпочитая ему книги.

Привычно улыбаясь всем подряд, Ханде без особого интереса разглядывал очередной роскошный главный зал театра, большие высокие двери, ведущие в партер и лестницы, по которым можно было подняться на балкончики. Первым делом Ханде подвел Филиппа к фуршетному столику и заставил альфу взять для него бокал с прохладным шампанским.

— Стоит сводить сюда Рози, — тихо сказал супруг, — он любит все такое блестящее.

— Да?

Ханде перехватил взгляд Атиля и отсалютовал ему бокалом, чуть кривя губы.

— Он утащил твой браслет с блестками. Прячет под кроватью.

— Тебе откуда известно?

Ханде сумел незаметно опрокинуть в себя бокал и подменить его на полный. Легкое подпитие никогда не мешало строить из себя идеального благородного омегу, наоборот, даже помогало.

— Рози сам показал мне. — Признался Филипп.

Ханде довольно хмыкнул, улыбнулся и приподнял голову, заглянув супругу в глаза.

— Значит, ты так легко предаешь доверие ребенка?

Филипп посмотрел в ответ. Всего на одну секунду он напомнил Ханде растерянную собаку, которая потеряла своего хозяина. Было немного смешно.

— Ты меня не похвалишь? — спросил супруг.

— Нет, конечно.

У Филиппа тоже было хорошее настроение, и он даже не ругал Ханде за шампанское и не просил своим этим свистящим шепотом перестать его позорить. Почему-то он до сих пор думал, что Ханде мог опозориться. Высший свет был очарован им, принял на веру вымышленное превосходство Ханде и жадно ловил каждую его улыбку.

После первого звоночка ленивая толпа оживилась, задвигалась. Большие широкие двери медленно открылись, явив за собой еще более роскошный зрительный зал, издалека послышалась мелодичная музыка. Мимо прошел пожилой мистер Пратт в компании своих старших сыновей, какой-то молодой омега с короткими волосами, пробежал незаметный бета в костюме служащего театра — он раздавал программки. Во всей этой невозможной смеси запахов Ханде различил один: море, соль, горькие травы. Лорано.

Ханде сбился с шага, крепко сжал в пальцах хрупкую ножку полупустого бокала, а потом и вовсе медленно поставил его на столик. Филипп заинтересовался, остановился, но ничего не сказал. Может, за проведенные вместе годы, он немного привык к странностям Ханде. Может, тоже заметил. Филипп был умным.

— Твой брат с супругом. — Шепнул он тихо, наклоняясь к самому уху. — Хотел сюрприз.

Ханде глупо посмотрел на него, плохо понимая, как брат был связан с Эмре. А потом чуть не рассмеялся от своей глупости. Запах Лорано был не таким, к какому он привык. Мягче, легче, и несущий в себе отголоски острого перца. Эмре здесь не было, а Ханде в очередной раз повел себя как глупый влюбленный омега.

— Я чувствую Лорано, — признался он, поднимаясь по широкой лестнице рядом с Филиппом, — но они не выезжают в город. Это Луиссиан?

Филипп лишь коротко кивнул.

— Каков он? — спросил тихо.

— Он… — Ханде запнулся и пожал плечами. — Он довольно мил.

— Про тебя мне говорили так же.

— Честно, Луиссиан милый и кроткий.

— Идеальный омега.

Длинный коридор изгибался полукругом и вел к частным приватным ложам, которыми пользоваться могли лишь некоторые избранные гости театра. Главы Семей, например. В коридоре без свежего воздуха запахи стали еще сильнее, и Ханде ясно чувствовал теперь сильный аромат своего брата, дополненный тонкими нотами омеги. Они идеально сочетались во что-то новое и, на самом деле, это было так поэтично: омега и альфа из двух сильнейших Семей Империи, искренне полюбившие друг друга. Такая бы история продалась.

Хмурый военный в гражданской одежде, стоявший на страже, сам коротко постучал в деревянную дверь и отворил ее, после чего поклонился, повернувшись к Ханде. Не к Филиппу. Личная гвардия Семьи Кайял оставалась верна только своим кровным хозяевам. Филиппу стоило смириться.

Темная аванложа оказалась пуста. Пахло перцем и солью, пылью, дорогим древесным парфюмом, вином. Филипп придержал Ханде за локоть, как воспитанный джентльмен отвел в сторону тяжелые бархатные драпировки, пропуская вперед. Большая ложа, занимавшая почти весь центр бельэтажа, казалась безжизненной, так же слабо освещенной и пустой. Внизу сотней голосов гудел яркий партер, разыгрывался оркестр, распорядители сновали между гостями, раздавая программки и бинокли. Редко кто из них поглядывал в сторону императорских мест, считая их пустыми и не замечая необычных гостей.

— Добрый вечер, брат, — Ханде вежливо склонил голову перед Диланом и омегой за его спиной, — Луиссиан.

— О, Создатель, я так ждал этой встречи!

Луиссиан быстро поднялся с кресла и выбежал из-за плеча мужа. Он был все такой же тонкий и худой, чуть-чуть нездоровый из-за частой анемии, но все еще красив. Черные одежды оттеняли его бледную кожу, и сошли бы за траурные, ели бы не вышитые золотой нитью цветы лилий и символы солнца. Золотые кольца и браслеты отбрасывали блики, когда он двигал руками, в прическе у него так же сверкали цепочки. Луиссиан обнял Ханде, обдав сильным запахом моря, и чуть всхлипнул ему в плечо.

— Я скучал, — сказал он, отстранившись, — ты так изменился!