Пятница (1/2)
Пятница началась ровно так, как и должен начаться день, в котором ничего не произойдет.
Сугуру проснулся раньше обычного, без будильника. Комната была заполнена рассеянным серым светом, который появляется в пасмурные дни и словно стирает границы времени. Он сделал кофе и устроился за рабочим столом. Монитор зажегся, осветив его лицо холодным синеватым светом. Работа шла сама собой — письма, правки, уточнения. Пальцы стучали по клавиатуре четким, бездушным ритмом. Он отвечал заказчикам, отмечал задачи, двигался дальше. Кофе успел остыть, прежде чем он вспомнил о нем.
Телефон лежал рядом, экраном вверх.
Один раз взгляд все же скользнул по нему — неосознанно, на автомате. Никаких новых уведомлений. Сугуру перевернул устройство экраном вниз и больше к нему не возвращался.
Вечером девочки вернулись из школы, ворвавшись в квартиру с шумом, стуком рюкзаков и запахом влажного уличного воздуха. Они принесли с собой целый мир — сплетни о контрольной, цитаты из нового сериала, горячий спор о том, кто лучше играет в волейбол. Сугуру слушал, кивал, помешивая ужин на плите, и чувствовал, как ледяные цепи внутри понемногу тают от этого привычного, живого тепла.
Позже, когда ужин был съеден, а на кухне царил уютный, мирный беспорядок, Мимико принесла расческу и без слов вручила ее ему. Он понимающе кивнул.
Они устроились в гостиной — он на диване, она, поджав ноги, перед ним на полу. Нанако тут же пристроилась сзади, сорвала с его волос резинку и принялась их расчесывать своими, уже умелыми, старательными движениями. Сугуру не сдержал тихого смеха.
Пальцы привычно разделяли темные пряди Мимико, начиная плести нетугую, аккуратную косу. Все дневное напряжение, навязчивые мысли и внутренние зажимы исчезали вместе с этим монотонным, умиротворяющим процессом. Вокруг царила уютная тишина, наполненная только шелестом расчески и ровным дыханием.
— Пап, — тихо позвала Мимико, чуть повернув голову. — А ты не думал найти кого-то? Ну, знаешь… как было раньше.
Пальцы Сугуру на секунду замерли, зацепившись за прядь.
Как было раньше.
Фраза прозвучала так невинно, но сразу отозвалась в висках тупой, старой болью. Легкие наполнились едким дымом прошлого. Он увидел оранжевые отблески на мокром асфальте, танцующие в лужах возле патрульных машин.
***Догорающие языки пламени отражались в темных глазах. Мощные струи воды из шлангов, что змеями тянулись через улицу, — тушили дом, от которого уже почти ничего не осталось.
— Сугуру? Что ты здесь делаешь?
Знакомый голос вырвал его из оцепенения. Он обернулся и встретился взглядом с человеком в заляпанной грязью и пеплом полицейской куртке, с лицом, застывшим в маске профессиональной усталости.
— Увидел столб дыма, а потом номер твоей патрульной машины, поэтому остановился, — он сдержанно улыбнулся. — Ты в порядке?
— Я в полном. Но вытащили не всех.
Взгляд скользнул к машине скорой помощи. В открытых дверях, завернутые в серые одеяла до подбородка, сидели две крошечные фигурки. Босые ножки, испачканные сажей, неподвижно свисали вниз. Дети не плакали. Даже не шевелились. Просто смотрели в пустоту перед собой широко распахнутыми глазами, в которых не было ничего. Один сплошной, немой шок.
— Их… есть кому забрать? — спросил Сугуру, и голос прозвучал сдавленно от застрявшего кома в горле.
Тот пожал плечами, отводя взгляд к горящему дому:
— Не выяснял. Не до того.
— Можешь выяснить? — Сугуру повернулся, взяв его за локоть, и посмотрел прямо в глаза. — Пожалуйста.
Он почувствовал, как его слегка приобнимают, а затем, за спиной, скрыто от посторонних глаз, шершавая, холодная ладонь сжала его руку. Крепко, переплетая пальцы.
— Ради тебя, — прошептал тот, в усталом голосе вдруг мелькнула знакомая, колючая нежность. — все что угодно.
Резко отпрянув, мужчина поправил полицейский головной убор и ухмыльнулся уголком губ, разворачиваясь к машине скорой помощи.
В итоге оказалось, что у девочек не осталось родственников, которые могли бы приютить их у себя. Либо они не хотели выходить на связь. Поэтому почти сразу, детей отправили в детский дом.
Сугуру, ведомый каким-то неконтролируемым помешательством, день и ночь уговаривал партнера помочь ему в установлении опеки над этими детьми. С его доходом и молодостью, — едва ли кто-то разрешил бы это сделать. Но для работника органов, замолвить свое слово — было раз плюнуть.
— Тебе всего двадцать два, — смеялся тот, опираясь на край кухонного стола и крутя в пальцах пустой стакан. — Понимаешь, на что ты себя обрекаешь? Твоя жизнь угробится.
— Их жизнь угробится, если они будут расти без семьи, — хмуро парировал Сугуру, стараясь не повышать голос, чтобы быть более убедительным.
— Может, поделишься своим материнским инстинктом с теми мамашами, которых я каждый день увожу в обезьянник? — в голосе сквозили насмешка и легкое раздражение, но оно уже таяло, уступая место привычке потакать его странным порывам.
И он помог. Бумаги были подписаны. И в их жизнь вошли две маленькие, испуганные тени.