(11) Everything you forgot to remember (2/2)

Разве недосказанности между ними не должны были начать неумолимо стремиться к нулю? Разве не должны были они, сделав шаг, оказаться на новой ступени, вместо того, чтобы продолжать топтаться на месте?

Сдвинутся они когда-нибудь с этой мёртвой точки?

Поработать практически не удалось. За четыре часа он сделал ровно столько, сколько обычно занимало у него не больше получаса, и влил в себя четыре кружки чёрного кофе с сахаром. Это просто невыносимо. Мысли упорно продолжали возвращаться к Чонгуку. Чонгуку, в котором пламя радости и удовлетворения как бы сильно и стремительно не разгоралось, его тут же тушило что-то более мощное и укоренившееся.

С этим пора что-то делать. И если Тэхёну придётся брать решение проблемы в свои руки, то, пожалуйста. Он прекрасно понимает, что отношения между двумя людьми — это двусторонняя дорога. И Чонгук сделал уже достаточно шагов ему навстречу, чтобы оказаться не в силах сделать ещё один. Ну, он и сам тогда прекрасно справится. Справится же?

Или оставить всё, как есть?

Тэхён запивает лекарства целым стаканом воды и валится в кровать. Завтра. Всё завтра. Надо постараться поспать.

Но сон не идёт. Вопросы и сомнения продолжают сжирать его мозг, колупая маленькими ложечками, отчего голова нещадно ноет. Он выпивает обезболивающее, но болезненные ощущения не проходят ни через полчаса, ни через час, а он продолжает возиться в постели, одолеваемый неприятными размышлениями.

Если это отношения, то какие-то странные. Тэхён представлял себе их точно не так. Потому что Чонгук перестал стараться урвать себе побольше случайных прикосновений, потому что намеренно он его тоже не касался. Потому что Чонгук не лез обниматься, и потому что после слов «мы теперь вместе» не случилось ни одного даже самого невинного касания губ. Тэхён не знает в какой из вселенных это должно быть нормальным. В каком из параллельных миров в порядке вещей не испытывать вожделения к человеку, в которого ты влюблён.

Но Чонгук только продолжал врываться в его личное пространство, дразнил будто ненароком, ходил по самому краю, но границу не переступал. С тем же успехом можно было оставаться друзьями, которыми они никогда не были. Какого вообще чёрта? Но Тэхён терпел. Терпел, потому что итак слишком много косячил. И раз это то, чего Чонгук хочет, то пожалуйста, он будет играть по его правилам. Ещё бы не изводили мысли о том, что всё это может быть связано с тем, что Тэхён рассказал о себе. Мысли о том, что физически он может быть Чонгуку теперь несколько неприятен. Он старался об этом не думать, но версия слишком идеально ложилась на происходящее и по времени и по паттернам поведения. От этого было обидно. Пожалуй, даже больно. Это стало ещё одной причиной, почему он не пытался проявить инициативу: одна только мысль о том, что твои прикосновения могут быть нежеланны для человека, к которому тянется всё твое естество, вызывала в Тэхёне леденящий страх. Страх, который парализовывал и заставлял замирать на месте, когда пальцы Чонгука почти касались его запястья, а дыхание ощущалось на щеке. И этот страх говорил, что лучше не тянуться вовсе, чем однажды увидеть, как он отстраняется. Лучше сохранить иллюзию равновесия, чем рискнуть.

И где-то на самом дне этой путаницы жила простая, почти детская мысль, которую Тэхён старательно гнал прочь: а вдруг он просто ждёт, что я перестану бояться первым?

Но страх быть отвергнутым всё ещё перевешивал. И потому Тэхён продолжал молчать, продолжал терпеть, продолжал убеждать себя, что этого достаточно. Хотя с каждым днём становилось всё яснее: ему мало. И рано или поздно этот голод даст о себе знать, даже если он будет клясться, что держит его под замком.

И всё же Тэхён продолжал делать вид, что всё в порядке. Старался сам не тянуться за лишним прикосновением, даже когда внутри всё зудело от щекотливого навязчивого желания, но каждый раз, когда всё-таки не удерживался, не без удовольствия отмечал, что Чонгук всегда на его касания отвечал тем же. И это путало мысли всё сильнее, наводило ещё больший бардак в голове.

Так проходили дни. И когда в очередной раз на прощание Тэхён, поддавшись порыву, со всей нежностью поочерёдно целует костяшки чужой руки, которую не смог выпустить из объятий собственных пальцев, Чонгук смотрит на него с целой бурей эмоций в широко распахнутых глазах. Он едва не задыхается, но Тэхён не видит, потому что блаженно прикрывает веки, втягивая аромат его тёплой кожи. Не замечает и того, как тот резко подаётся вперёд, с силой одёргивая себя в последний момент. Тэхён не замечает ничего, потому что его всё больше поглощает тактильный голод, который он никогда прежде не испытывал. И из-за своей невнимательности он снова хмурится и кусает губы, когда Чонгук пулей вылетает из машины.

А на следующий день ловит всё ту же трепетную улыбку, когда вручает Чонгуку утром стаканчик с миндальным рафом.

— Такой же как у тебя? — зачем-то уточняет парень, и Тэхён смотрит на него озадаченно, потому что разве это не самая очевидная вещь на свете?

Терпение, которое, как казалось, имеется у него в нескончаемом запасе, начинало понемногу подводить. Тэхён просто сходил с ума, всё глубже погружаясь в пучину тотального непонимания. Чонгук его совсем не отталкивал, он просто был...странным. Его хотелось встряхнуть и попросить вести себя как прежде. Но вместо этого он продолжал планомерно изводить сам себя.

В субботу они не видятся вовсе. И Тэхён не находит себе места, потому что Чонгук ему даже не пишет, сославшись на занятость. Градус накала ползёт вверх, пока он весь вечер проводит за таким увлекательным занятием, как гипнотизирование мёртвого экрана телефона. Тэхён ощущает дичайшую беспомощность, прибитый собственным нежеланием показаться навязчивым. Боязнь самому проявить хоть сколько-нибудь излишнее внимание и показаться навязчивым для него страшнее самой смерти. Он не готов быть настолько уязвимым, чтобы показательно в ком-то нуждаться. Не готов потянуться и упереться в повёрнутую к нему спину, даже если знает, что с Чонгуком такого не будет. Он просто не может противиться этому страху, этому отвращению к тому, что вообще что-то чувствует. Это слабость. За слабость приходится платить и порой слишком большую цену, больше, чем он бы осилил.

Поток мыслей обрывается, когда Чонгук зовёт его по имени в воскресенье. Кажется, он пытается достучаться уже не первый раз. Тэхён переводит на него пустой, тяжёлый взгляд. Ему хочется рассказать обо всём, что его гложет, хочется просить опровергнуть все его домысли и развеять тревоги, с которыми он устал бороться. Он смертельно устал разрываться между устоявшимися моделями поведения и тем, что вопреки выученной осторожности, знал, что именно этому человеку он может довериться. Он ненавидел свой мозг, извращающий всё даже самое светлое, превращая заботу в подвох, тишину — в приговор, а паузы — в доказательство собственной ненужности. Он ненавидел то, как сам себе становился врагом, как выстраивал ловушки из недосказанностей и потом в них же задыхался.

Чонгук смотрит на него внимательно и не моргая, по-прежнему пытаясь что-то отыскать в лице напротив. Взгляд его чересчур озабоченный, пальцы рук беспокойно сжимаются, и сердце Тэхёна вновь больно заключает в стальные тиски невидимая глазу сила. Потому что, если бы ему было всё равно, он бы так не смотрел, не переживал, не зная куда деть руки, не повторял его имя снова и снова, надеясь услышать хоть что-то в ответ.

— Останешься? — снова пробует Чонгук, и Тэхён не находит (не ищет) ни одной причины отказаться.

Они устраиваются на кровати, укрывшись одеялом, с ноутбуком, на котором включается первая часть «Нового Человека-паука», и к середине фильма Тэхён ненадолго засыпает. Его будит громкий, резкий звук, донёсшийся с кухни. Он тут же подскакивает и торопится на шум.

Чонгук, ругаясь себе под нос, собирает с пола осколки, по-видимому, разбитой чашки. На белых кусках керамики можно увидеть нелепый узор из мелких цветов.

— Не поранился? — Тэхён останавливается у него за спиной.

— Нет, — отвечает тот и машет одной рукой на него назад. — Не ходи тут босиком.

Тэхён отступает на несколько шагов, но не уходит.

— Давай помогу.

— Я сам, — голос звучит довольно резко. Он видит, как сильно напряжены плечи Чонгука, и непроизвольно хмурится, пытаясь угадать причину.

— Что ты делал?

— Я хотел заварить чай с мёдом. Но кружка вывалилась прямо из шкафа, чтоб её.

— Чай? — с интересом переспрашивает Тэхён.

— Ну да, — Чонгук выпрямляется, выбрасывает осколки, сметает на всякий случай невидимые глазу, и, не оборачиваясь, приступает к выполнению прерванного плана. — Или хочешь, я сварю тебе кофе? Просто уже поздно, поэтому я подумал...

— Я буду чай, — тут же отвечает.

Чонгук кивает.

— Тапки возьми, — указывает в сторону прихожей, по-прежнему стоя к нему спиной.

Тэхён слушается. Находит коричневые мягкие тапочки с мордочкой медведя, обувает их и возвращается. Чонгук копошится, полностью поглощённый приготовлением чая. Свободная темно-серая футболка делает его плечи будто ещё шире, оголяя напряжённые трапециевидные мышцы в разрезе горловины. Взгляд скользит ниже, по спине, по ногам в спортивных трико, застывает на голых ступнях и рвётся обратно наверх к затылку с тёмными отросшими волосами, упираясь в него, будто в попытке пробраться внутрь чужой головы.

Сил больше нет.

Он делает шаг. Ещё один. И ещё. Замирает на мгновенье прямо у Чонгука за спиной, а затем обвивает руками его талию, укладывая подбородок прямо на оголённый участок плеча. Чонгук каменеет и, кажется, перестаёт дышать.

У него очень узкая талия. Тэхёну кажется, что она создана для того, чтобы её вот так сжимать в объятьях. Он чувствует под ладонями, как напряжено всё тело парня, и отчего-то улыбается.

— Ты закончил? — шёпот прямо в ухо вызывает у Чонгука мурашки. Он коротко вздрагивает и наконец делает вдох.

— Почти, — тихое бормотание — это всё, что он умудряется из себя выдавить.

Дрожащей рукой он принимается размешивать свежезаваренный чай. Пахнет приятно. Жаром, терпким ароматом асама, а ещё чем-то фруктовым с цветочной медовой ноткой.

Чонгук шумно сглатывает, когда чувствует, как чужие руки приходят в движение и начинают гладить, и роняет ложку. Та звонко бьётся о края кружки.

— Тэхён, — произносит он на выдохе. В сиплом голосе то ли предупреждение, то ли мольба — не разберёшь.

— Что?

Но парень не отвечает. Он стоит так ещё несколько секунд, а затем перехватывает ладони Тэхёна своими, убирает их с себя и медленно разворачивается к нему лицом. На напряжённом лице играют желваки, губы плотно сжаты, меж бровей видна лёгкая складка, а глаза вцепляются в фигуру напротив с таким чувством, что Тэхён ощущает, будто из него хотят вытащить саму душу. Тяжёлый, плотный взгляд звенит каким-то острым чувством, сдерживаемым усилием воли. На дне чёрных зрачков плещется что-то грузное, невысказанное, и даже, возможно, предостерегающее. От этого взгляда хочется либо отступить на шаг, либо, наоборот, податься вперёд и позволить себя разорвать на части.

И Тэхён делает небольшой шаг вперед, сокращая искрящееся расстояние между ними. Чонгук не двигается, лишь продолжает сверлить в нём дыру. Его дыхание совсем сбивается, это видно по часто вздымающейся груди. Ладонь ложится прямиком на сгиб между плечом и шеей, и их обоих будто ударяет током. Гул в ушах становится таким громким, что Тэхёну кажется, ещё немного и он глохнет окончательно.

Чонгук сжимает челюсти ещё крепче и, судя по болезненной гримасе на его лице, подаётся вперёд совершенно против доброй воли.

И вновь замирает в миллиметрах от его лица. Тэхён хочет взвыть от негодования. Что, чёрт возьми, с ним происходит?

— Да ты, блять, издеваешься… — шипит он сквозь зубы, не выдерживая. — Ты что, теперь избегаешь ко мне прикасаться?

— Нет, — Чонгук, вопреки своим словам, отстраняется, часто моргая, будто пытаясь отогнать наваждение.

— Мы уже успели расстаться?

Пауза.

— Что? — парень вдруг выглядит не на шутку напуганным и, видимо наконец потеряв контроль, неосознанно хватается за его футболку, но тут же осекается.

— Какого хера происходит? — Тэхён натурально выходит из себя. Всё, нет больше сил давить из себя последние капли смиренного терпения. — Если ты продолжишь так себя вести, я начну чувствовать себя прокажённым. Зачем ты меня изводишь?

Тот неловко трёт затылок, не торопясь объясняться, и мечется глазами по кухне.

— Ты мне мстишь? То ты говоришь, что тебя ко мне тянет, то делаешь всё чтобы не прикоснуться лишний раз. Настолько ты в меня влюблён?

— Я просто… — он замирает, смотрит Тэхёну прямо в глаза, оголяя неловкость и обеспокоенность, которые его переполняют, и долго не решается озвучить рвущиеся наружу слова. — Не хочу снова сделать... что-то не так, — в глазах застыл испуг вперемешку с чувством вины.

Не так? Тэхён еле сдерживается, чтобы не толкнуть его руками прямо в грудь, настолько его переполняют эмоции. Эмоции, которых он привык не испытывать. Эмоции, с которыми он понятия не имеет, что делать. Они бурлят лавой, неприятно обжигая: он чувствует, что горит изнутри, непривычный к таким температурам. Но он готов сгореть заживо, лишь бы тот, кто стоит напротив, сделал уже хоть что-то.

— Чонгук, — голос его звучит строго, почти командно, — если ты прямо сейчас меня не поцелуешь...

— То что? — почти шепчет, бегая взглядом по напряжённому лицу.

— Я сделаю это сам.

Кадык дёргается, когда он сглатывает. Чёрные глаза загораются каким-то нездоровым огнём, лицо принимает серьёзное выражение, голос становится ниже, когда Чонгук, не моргая, твёрдо заявляет:

— Так именно этого я и жду, — для Тэхёна, который всю неделю тянулся за обрывками чужого внимания, это звучит как откровенный вызов. Как приглашение перейти черту, на которой они оба зависли. Всё тело обдаёт жаром.

Секунду Тэхён просто смотрит на него. В эти слишком тёмные, слишком честные глаза. Так вот что с ним? Он боится? Боится себя, боится снова нарушить границу, боится повторить ошибку, боится сделать больно. «Я никогда не стану тебя ни к чему принуждать». Стоило догадаться. Стоило понять, что он ждёт не просто зелёного света, он ждёт первого шага, потому что ничего не говорит за человека более однозначно. Но по его взгляду слишком явно читается, что он тоже отчаянно хочет стереть всё границы. Слишком сильно, чтобы скрыть это за очередной улыбочкой. Вся его выдержка держится на честном слове, и это почти злит. Злит то, как Чонгук вынуждает его учиться говорить обо всём прямо и делать то, что хочется, вместо того чтобы мучить себя. Злит то, что у него получается.

И Тэхён вдруг понимает, что Чонгук всё это время держался на расстоянии вытянутой руки, не потому что не хотел, а потому что боялся хотеть слишком сильно. Между ними повисает густая тишина, наполненная несказанными словами. Чай понемногу остывает, лишённый всякого внимания, воздух кажется плотным, почти вязким. И Тэхён наконец ясно видит, что во взгляде напротив нет и просто не может быть отвращения, нет сомнения, в нём есть только страх сорваться и причинить боль. Тот самый страх, который он так хорошо знал в себе. Внутри что-то ломается с громким хрустом.

Дважды повторять не приходится. Тэхён никогда не ощущал себя такими голодным до чужих прикосновений. Раньше. Губы их встречаются отнюдь не в нежном и трепетном поцелуе. Тэхён, окончательно теряя контроль, вкладывает в свой порыв всё неистовство бушевавших в нём эмоций: потребности в близости, нетерпения от всех этих прикосновений-намёков, обрывавших его в шаге от желаемого, непонимания, в котором он пребывал всё это время, разочарования, благодарности за заботу, тоски, восхищения, протеста. Чонгука нетерпеливая ярость вовсе не вводит в ступор, ему не требуется даже секунды, чтобы ответить, как будто он и правда ждал всё это время. Он не отступает, не смягчает поцелуй, а встречает его удар ударом, жар — жаром. У обоих всё это время горело под рёбрами одно и то же, и это так очевидно, что даже смешно.

Пальцы Тэхёна требовательно вплетаются в чужие волосы, а руки Чонгука в ответ хватаются за ткань его футболки, притягивая ближе, но этого ему оказывается недостаточно. Он скользит ладонями по груди, к бокам, по спине, и наконец давит между лопаток, буквально вжимая его в себя всем телом. Чонгук не просто целует его в ответ, он поглощает, требует, отвоевывает своё место в этом хаосе, который они вместе создали. Его пальцы впиваются в чужую спину, так сильно, чтобы оставить после себя на коже воспоминания о своём непрямом прикосновении сквозь ткань одежды. Когда Тэхён рвано выдыхает, приоткрыв рот, они неловко сталкиваются зубами, но это кажется такой мелочью, когда их языки встречаются и по телу пробегают миллионы мелких электрических разрядов.

Чонгук, чувствуя, как больно сжимают в кулаке его волосы прямо у корней, будто в отчаянном порыве ухватиться за что-то реальное, осязаемое в этом водовороте чувств, силится собрать размазанное по чужим губам самообладание, но терпит оглушительное поражение. Голова сама наклоняется, поцелуй становится глубже и напористее, и он готов обессиленно застонать от того, каким нуждающимся себя ощущает. Если бы в этот самый момент пронзительно завизжали серены, возвещая о начале конца света, он бы всё равно не смог остановиться, не смог бы оторваться.

Именно это ощущение, что они оба наконец-то отбросили осторожность и опасения, заставляет Тэхёна отдаться поцелую полностью. Он позволяет Чонгуку диктовать ритм, отвечая на каждое его движение. Их тела прижимаются друг к другу так плотно, что, кажется, можно почувствовать биение сердца другого сквозь слой одежды. Между ними происходит диалог, в котором слова оказываются ненужными. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый жест говорят о том, что так долго копилось внутри и не находило выхода. Это не страсть, а безоговорочная капитуляция.

Ты мне так нужен. Пожалуйста. Я так долго тебя ждал, что забыл, как дышать без этой боли под ребрами. Скажи, что ты реален, скажи, что всё это взаправду.

Эти слова он не произносит, но они написаны в каждом его движении, в каждом прикосновении. И будто в ответ на них, руки Чонгука с нажимом скользят вниз и обвивают Тэхёна за талию, притягивая ещё ближе, словно пытаясь вобрать его внутрь себя, спрятать от всего мира.

Целовать Чонгука так приятно. У Тэхёна едет крыша, и он даже не пытается этого стыдливо скрыть. Он не понимает, почему не сделал этот шаг раньше. Что сдерживало его? Страх? Желание, чтобы именно Чонгук был тем, кто берёт на себя инициативу, чтобы после не чувствовать себя виноватым? Неважно. Неважно, потому что всё это — ерунда. Глупости, не стоящие больше ни секунды потерянного времени.

Мир теряется где-то на периферии сознания. Всё, что существует — это жар чужих губ, влажность языка, твёрдое тело, прижатое к его собственному, и один на двоих оглушительный гул крови в ушах.

Движения замедляются, становятся тягучими и гипнотически глубокими. Поцелуй теряет свою первоначальную яростную жажду и трансформируется во что-то иное — в изучение, в узнавание, в безмолвное удивление от того, что это наконец происходит. Язык Чонгука медленно скользит по его, исследуя каждый изгиб, а пальцы Тэхёна разжимают свою хватку в волосах. Одна ладонь спускается к шее, другая льнёт невесомым прикосновением к его щеке, к челюсти, чтобы ощутить под кожей напряжение мышц.

Воздуха становится катастрофически мало. Настолько, что голова идёт кругом, всё начинает вращаться, отчего Тэхён сильно зажмуривается и судорожно пытается вспомнить, как удерживать себя на ногах.

У Чонгука выдержки и дыхалки явно побольше. Он цепляет зубами его нижнюю губу, отчего Тэхён мычит, впивается пальцами в его плечи и поднимает голову, делая наконец судорожный вдох. И ещё один. Он не может надышаться, пока чужие губы скользят по линии его челюсти, пока они мажут по щеке, пока тяжёлое дыхание опаляет висок, пока Чонгук, наконец, не упирается лбом в его и не продолжает загнанно дышать прямо ему в губы.

Когда Тэхён находит в себе силы открыть глаза, перед ним затуманенный взгляд Чонгука, в котором скопилось слишком много всего: растерянность, жадность, смятение, невысказанный страх, беззащитная надежда и неутолимый голод. Он выглядит так, будто стоит на самом краю чего-то огромного и пугающего, и всё, что удерживает его от падения, — холодные пальцы, продолжающие впиваться в ткань футболки на его плечах в миллиметрах от горячей шеи. Их дыхание смешивается. Тэхён чувствует, как его собственное сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

— Ты… даже не представляешь, — выдыхает Чонгук, голос едва различим, — насколько сильно мне этого хотелось.

Он опускает взгляд, но руки только сильнее сжимают чужую талию, будто пытаясь компенсировать тем самым собственную нерешительность.

Какой же он невероятный в своём умении озвучивать свои мысли и быть запредельно честным. Тэхён моргает. Его каждый раз это поражает, как в первый. Тёплая нежность, которая когда-то бы разозлила, заполняет его изнутри. Сейчас он принимает её, как всегда желанную гостью. Оголённую душу уже поздно прикрывать одеялом осторожности, прятаться уже не имеет смысла, поэтому он готов ответить Чонгуку тем же:

— Представляю, — он старается звучать ровно и спокойно, но это даётся ему с большим трудом, дыхание всё ещё сбитое. — Со мной творилось то же самое.

Чонгук закрывает глаза на секунду, будто проваливаясь в эти слова, и перестаёт дышать. Его ресницы дрожат, он проводит языком по зацелованным, припухшим губам, и Тэхён позорно ловит это движение взглядом. Невероятно, какое воздействие можно иметь на человека. Он упивается этой реакцией. А когда видит в черноте чужих широких зрачков искрящееся подлинностью чувство, понимает, что оно больше его не пугает. И осознаёт, что Чонгук, скорее всего, видит сейчас то же самое.

— Я, — тот стирает считанные сантиметры между ними, оставляя лёгкий поцелуй в уголке губ, пальцы больше не сжимают талию, вместо этого ладони расслабленно скользят по бокам вверх-вниз, — так боюсь, — ещё один поцелуй под скулой, — сделать что-то, — ещё один меж бровей, — не так.

Он снова целует. Но теперь его движения иные, лишённые спешки и отчаяния. Они медленные, робкие, почти благоговейные. В них вся невысказанная надежда и безжалостно рвущая сердце нежность. Тэхён хмурится, ему физически больно от количества чувств, его переполняющих, и их интенсивности. Так не бывает.

Но Чонгук говорит, что да, бывает, когда отстраняется, берёт его лицо в мелко дрожащие ладони и трепетно поглаживает большими пальцами, будто Тэхён — самое дорогое, что он держал в руках, самое редкое сокровище, которое никому прежде не доводилось отыскать. Как будто весь его мир сосредоточился в человеке, стоящем напротив.

— Уже поздно об этом думать.

— А я думаю. Постоянно, — честно признаётся Чонгук, вглядываясь в его глаза. — Я боялся, что ты увидишь во мне... навязчивого придурка, который не понимает намёков. Ты сказал «не могу», и для меня это прозвучало как «не хочу». А я... знаешь, я поклялся себе, что не стану твоей проблемой. Я так не хотел тебя оттолкнуть. Поэтому просто ждал, когда ты захочешь сделать этот шаг сам.

— Ты не проблема, Чонгук.

— Но ты ведь скажешь, если я перестараюсь? Если меня станет слишком.

— «Слишком» что? Много? Близко? — Тэхён усмехается отнюдь не весело. — А что если мне тебя, кажется, теперь всегда недостаточно? Что ты будешь с этим делать?

Чонгук замирает, скользя глазами по его лицу, выискивая хоть какой-то намёк на шутку или сарказм, но это оказывается бесполезно.

— Повтори.. — голос ломается на хрипе, будто он не верит, что имеет право слышать подобное.

— Я дважды не повторяю, — Тэхён клонит голову к плечу.

Тот тяжело вздыхает, проглатывая что-то вязкое и тяжёлое. Что-то, пробежавшее голодным блеском во взгляде. Челюсти крепко сжимаются.

— Мне надо...отойти, — выдавливает он сквозь зубы, заливаясь краской, и тут же отворачивается, направившись к балконной двери.

— Там холодно, оденься, — бросается ему в спину Тэхён, но парень даже не поворачивается.

— Как раз то, что надо, — слышится сдавленное бормотание, прежде чем стекло двери отгораживает их друг от друга.

Тэхён наблюдает за тем, как Чонгук опирается о перила локтями и роняет тяжелую голову, запуская пальцы в волосы. Возможно, он даже матерится, но хорошая звукоизоляция не даёт услышать ни звука. Думать о том, что он стал причиной столь однозначного поведения не хотелось. И хотелось до чёртиков одновременно. Но ему бы и самому не мешало остыть.

Поэтому он подходит к раковине и открывает холодную воду, подставив ладони под ледяные потоки. Пусть смывают глупое наваждение. Щёки горят, шея пылает. Он хлопает себя по лицу, и прохлада воды приятно оседает на коже. Протяжный выдох выпускает распиравшее лёгкие чувство.

Он точно сходит с ума. Ну и ничего страшного.

Тэхён вытирает ладони о полотенце и остаётся стоять, упираясь бёдрами в край столешницы. Сердце всё ещё тяжело, с перебоями, бьётся где-то в горле, будто пытается догнать мысли. Он закрывает глаза всего на секунду, и перед внутренним взором снова вспыхивает тот взгляд. Тёмный, тяжёлый, откровенный. Проникающий под кожу и куда-то ещё глубже. И Тэхён, наверное, впервые задумывается о том, что Чонгук тоже может прятать внутри демонов, которых боится показать миру, что он не один в этом помещении полон укоренившегося убеждения, что не достоин принятия кем-либо по-настоящему. Именно поэтому он вёл себя так странно, не из желания измотать, а из страха, что его истинное лицо окажется слишком пугающим, слишком... жадным.

Через несколько минут балконная дверь всё-таки открывается, и Тэхён оборачивается. Холод вползает в комнату незаметно вслед за Чонгуком и облизывает голые щиколотки. Тот не смотрит на него, проходит мимо, берёт кружку, делает глоток уже почти остывшего чая и только потом поднимает глаза.

Их взгляды встречаются, врезаясь друг в друга обнажённой уязвимостью. Повисает томительная, густая тишина.

— Повтори, — просит Чонгук, но в этот раз особенно мягко. От него веет морозной свежестью, волосы растрёпаны безжалостными порывами ветра и собственными руками, глаза блестят. Тэхён понимает, что тот хочет услышать, но не уверен в своей способности озвучить это признание ещё раз. В горле начинает першить, и ему приходится его прочистить. Чонгук смотрит на него неотрывно.

Тэхён кусает губы, торгуясь с самим собой, тяжело вздыхает, и внезапно распрямляется, будто вытягиваясь по стойке смирно. Лицо его теряет намёк на любую эмоцию, становясь нечитаемым. Решительность, с которой он отвечает на чужой прямой взгляд оглушает его самого, но слова, срывающиеся с языка, всё равно звучат предельно чётко. На удивление ровно:

— Я тоже хочу всё, что с тобой связано, Чонгук.

Губы парня моментально дёргаются, но в улыбку не складываются. Он несколько долгих секунд просто смотрит на него поражено, будто не в силах поверить в происходящее, а потом подходит ближе и сгребает Тэхёна в объятья, такие крепкие, что он на мгновенье теряется. Но когда тот прижимается виском к чужому, руки сами ложатся на крепкую спину. Под пальцами футболка всё ещё хранит стужу ночи.

— Я же говорил тебе одеться.

Чонгук не отвечает, только льнёт ближе, котом ластится, притираясь своей щекой к его, и Тэхён от этой нежности натурально плавится.

Они так и стоят какое-то время посреди кухни, просто обнимаясь, будто наконец-то дорвавшись до такой необходимой близости.

Потом Чонгук всё-таки заваривает новую порцию чая, и они благополучно возвращаются к просмотру фильма. Говорить совсем не хочется, да и слова оказываются ненужны. Главное было сказано, а всё остальное можно выразить прикосновением плеча к плечу или случайным касанием ноги под одеялом.

На экране ноутбука продолжают сменять друга друга картинки, но Тэхён слабо следит за сюжетом. Он допивает напиток и отставляет кружку. Его внимание приковано к точке, где бедро Чонгука мягко упирается в его собственное. К теплу, которое медленно расползается по всему телу, пока пальцы теребят край пододеяльника.

Чонгук за фильмом тоже следит не особо. Он бросает на Тэхёна мягкие взгляды, иногда делает глоток чая и проводит большим пальцем по ободу кружки. Руки его больше совсем не дрожат. В какой-то момент он аккуратно кладёт голову на его плечо, волосы слегка щекочут кожу, и Тэхён ощущает, как напряжение последних дней, или даже недель, отпускает его окончательно. Он оставляет лёгкий поцелуй на тёмной макушке и расслабленно улыбается.

Комната погружена в полумрак, освещаемая лишь мерцанием экрана и тусклым светом, пробивающимся с улицы сквозь незашторенные окна, за которыми сгущается ночь. Рука Чонгука, лежащая между ними разворачивается ладонью вверх, и Тэхён улавливает в этом жесте приглашение. Пальцы крепко переплетаются.

— Знаешь, ты, пожалуй, прав. Я, и правда, совсем замёрз, — дыхание внезапно опаляет висок.

Тэхён медленно поворачивает голову, когда Чонгук придвигается ещё ближе.

— Врёшь.

Чонгук кивает, смотря прямо в глаза.

— Вру, — отвечает в самые губы, прежде чем коснуться их.

Этот поцелуй становится апогеем скопившейся внутри нежности. Мягкий, неторопливый, словно попытка выучить и запомнить вкус чужих губ в этой спокойной, уютной темноте после всех признаний. Он извинение и признательность, обещание беречь и просьба не отпускать никогда, даже когда страшно, даже когда переполняют и изводят сомнения. Язык Чонгука осторожно касается его нижней губы, прося разрешения, и Тэхён открывается ему со вздохом, который больше похож на тихий задушенный стон. От этого звука коротит их обоих.

Чонгук нетерпеливо отбрасывает одеяло в сторону, одним резким движением убирает ноутбук на тумбочку и возвращается к Тэхёну уже не как к нежному видению, а как к самой настоящей, осязаемой реальности, которую он, наконец, может зацепить и не отпускать. Он укладывает его на подушку, нависая сверху и снова находит губы, но теперь из сладкого и трепетного поцелуй превращается во влажный, глубокий, полный того самого голода, о котором Чонгук боялся говорить. Язык Тэхёна отвечает ему с такой же силой, с таким же отчаянием. Недели лишений, недопониманий, страха быть отвергнутым выплескиваются наружу.

Тэхён цепляется за чужие плечи, сжимает в кулаке волосы, прижимает к себе ещё ближе, стирая последние крохи разумной дистанции. Воздух становится густым и обжигающим, отчего труднее дышать. Биение сошедших с ума сердец, кажется, отдаётся гулким эхом в тишине комнаты.

Чонгук отрывается от его губ, и Тэхён ощущает, как обжигает кожу шеи, когда он рвано выдыхает, замерев на мгновение. Он уже хочет поднять голову, но в итоге лишь сильнее вжимается затылком в подушку, когда горячий язык размашисто проходится по дёрнувшемуся кадыку. Кажется, его шея для Чонгука — слабое место. Он не может оторваться, выцеловывая каждый миллиметр, прижимается губами к артерии, ощущая бешеную пульсацию под кожей, мягко, едва ощутимо, царапает зубами. Тэхён не может сдержать прерывистых вздохов, его ладони то скользят по спине Чонгука, впиваясь в напряжённые мышцы, то прижимают его затылок к себе, словно моля не останавливаться. Рука Чонгука скользит ниже, затем замирает, будто он внезапно осознаёт вес собственного движения. В этом касании сквозит жадность, сталкивающаяся со сдержанностью, — хрупкое равновесие на грани. Тэхён чувствует, как напряжение сгущается между ними, как желание упирается во что-то более глубокое. Страх спугнуть, переступить, потерять. Чонгук выдыхает сквозь зубы, глухо, сдавленно, словно тормозит сам себя, и это усилие почти физически ощутимо.

Он замирает. Лоб упирается Тэхёну в ключицу, дыхание горячее, рваное. Несколько секунд они просто дышат в унисон, а потом Чонгук медленно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах всё ещё тот самый голод, но теперь он переплетён с чем-то куда более опасным — просто нечеловеческой бережностью.

— Почему ты остановился?

Мученическая гримаса легла на лицо Чонгука, исказив его черты болезненной неестественностью, он поднимается, садится на кровати, спустив ноги на пол и отворачиваясь куда-то в сторону.

— Чонгук? — Тэхён весь подбирается. Ладонь ложится на чужое плечо, и он вновь ощущает, как тот напряжён. Пальцы требовательно тянут на себя, заставляя повернуться и посмотреть в глаза. — Что не так?

Чонгук сглатывает, переводя на него полный неуверенности и мольбы о прощении взгляд. Тэхён хмурится. Понимает.

— Перестань сейчас же, — внутри всё леденеет.

— Я не могу.

— Не можешь что?

В повисшей тишине Тэхён принимается отсчитывать секунды молчания. Внутри всё стягивается крепким узлом.

— Не думать, что ты снова подорвёшься и убежишь, — тот понуро опускает голову, чёлка полностью закрывает глаза.

— А ты разве планировал зайти дальше? — жёстко припечатывает он.

— Что? — Чонгук тут же вскидывается в ужасе. — Нет, конечно.

— Тогда в чём проблема?

Тот молчит и только громко дышит, вся его фигура превратилась в одно сплошное сожаление. Тэхён хватает его за руку.

— Я не сахарный, Чонгук. И не фарфоровая кукла. Не нужно надо мной трястись, сдувая пылинки. Просто веди себя как обычно, — довольно требовательно произносит он, а когда не получает никакого ответа, продолжает: — Ты не понимаешь, да? — спрашивает почти с отчаянием. — Ты мне тоже нравишься. Я тоже хочу быть с тобой рядом. Я тоже хочу держать тебя за руку. Я тоже схожу с ума от желания тебя поцеловать. Даже сейчас. Я тоже скучаю. Тоже хочу видеть тебя каждый день. Мне тебя тоже катастрофически мало. Я вижу это в твоих глазах. А ты? Ты видишь? Посмотри, — берёт его лицо в ладони, убирая непослушные волосы. — Посмотри мне в глаза и скажи, что я неуверен, что я вру, что я ничего не чувствую.

И Чонгук смотрит. Долго, пристально, с затаённым страхом отыскать то, что тут же на месте разотрёт его в пыль.

— Я всё боюсь, — признаётся, — что ты мне просто снишься. Что я вот-вот проснусь...совсем один, где-нибудь в начале промозглого октября. В кромешном холоде, в котором всё, на что я могу рассчитывать, — это ледяное равнодушие в твоих глазах. Я никогда, слышишь меня, никогда не смогу нормально жить, если ты снова посмотришь на меня с безразличием. Я больше не смогу к этому вернуться, — он перехватывает одну ладонь Тэхёна и принимается оставлять на ней тёплые, трепетные поцелуи. — Но знаешь, я бы стерпел даже эту пытку, если бы это стало единственным вариантом, при котором ты останешься рядом. Я будто всю свою жизнь только тебя и ждал. Тебя одного, Тэхён. У меня сердце разрывается на части от того, как много всего я к тебе чувствую: оно просто не предназначено для чувств такого масштаба. И я совсем не знаю, что мне делать.

— Открою тебе страшную тайну, но никто в этом мире не знает, что делать. А кто говорит, будто знает, — либо лжец, либо просто глупый.

— Я хотел сказать...

— Знаю. Я знаю. Но, пожалуйста, Чонгук, пойми одну вещь: я рядом. Я не сбегу, не стану делать вид, что ничего не было. И это не сон. Хочешь, и я буду встречать тебя каждое утро, чтобы ты не боялся просыпаться. Хочешь, и я буду крепко держать тебя за руку каждый раз, когда всё покажется нереальным. Хочешь, и я буду смотреть на тебя не моргая, чтобы ты в любой момент мог по глазам прочесть, насколько мне не всё равно. Потому что я был уверен, будто моё сердце не знает ничего, кроме боли и пустоты, но то, что я чувствую к тебе, — самое настоящее, неподдельное и сильное за всю...мою жизнь. Если бы ты только знал...

...сколько раз из всех людей на свете я выбирал только тебя.

— Мне кажется, я схожу с ума, — шепчет Чонгук.

«Я тоже», — думает Тэхён и тянет парня на себя. Тот вновь нависает над ним, долго смотрит в глаза и гладит большим пальцем по щеке.

Тэхён целует его первым, обнимая за шею. И Чонгук сдаётся. Сдаётся полностью, ныряя в него с головой, как будто уже не был итак бесповоротно и по уши. Губы его тёплые, податливые, отвечают сразу и без колебаний. И чем дальше, тем сильнее сбивается дыхание, тем сильнее заходится бешенное сердце под рёбрами, тем сильнее скручивается от этой близости тягучее желание внизу живота. Сложно сказать сколько прошло времени: секунда или целый час, — всё растворилось в этом сладком, густом мёде ощущений, где не существует ничего, кроме них двоих, кроме жара кожи и влажного звука поцелуев, кроме цепких пальцев, впивающихся в спину и волосы. Губы горят, да и весь он полыхает изнутри, ощущая приятную тяжесть чужого тела на себе.

Чонгук, будто осмелев, скользит пальцами по его бокам, и Тэхён чувствует, как они мелко подрагивают, сжимаясь на его талии, чтобы скрыть, как едва удерживаемое самообладание трещит по швам. Словно подтверждая его мысли, Чонгук заглядывает в его мутные глаза и шепчет почти неразборчиво:

— Можно я..? — пальцы, будто потеряв контроль, сильнее сминают ткань футболки.

Тэхён кивает. Он не думает. Он видит в горящих, чёрных, как сама ночь, глазах вожделение, разочарованно воющее от недостатка контакта, и собственная потребность отвечает тем же. Горячее возбуждение доводит его практически до исступления.

Чонгук целует его с благодарностью, которая граничит с отчаянием. Он мычит, болезненно заламывая брови, когда пробирается руками под чужую футболку и чувствует наконец такой желанный контакт кожи к коже. Такая, казалось бы, малость, но его буквально ломает от этого. Он пересчитывает пальцами выпирающие на вдохе рёбра, задирая мешающуюся ткань, водит широкими, горячими ладонями по напряжённому животу, изучает как карту сокровищ, но не пытается зайти дальше, а Тэхён под его прикосновениями рассыпается ежесекундно, не понимая, как всё ещё не задохнулся.

Он кладёт руку Чонгуку на затылок, путаясь пальцами в густых волосах и впиваясь в кожу, и требовательно давит, углубляя поцелуй. Тот снова сдавленно мычит, но не сопротивляется, когда Тэхён перестаёт просто «разрешать» и начинает по-настоящему править бал. Он контролирует угол наклона чужой головы, интенсивность, глубину, темп, в котором сталкиваются их языки. Он контролирует даже частоту чужого дыхания, не позволяя отстраниться, когда мышцы шеи напрягаются под пальцами. Ноги обхватывают чужие бёдра, притягивая ещё ближе. Это отвоёвывание, возвращение контроля, которого Тэхён был лишён по жизни. Но Чонгук, всегда напористый и прущий танком напролом, подчиняется ему безоговорочно. Без боя. Он, сам так отчаянно стремящийся к контролю, неистово избегающий реальности, в которой он не может всё предсказать и рассчитать, и не стал бы сопротивляться. Он отдаётся добровольно. Всей тяжестью своего тела, всем пылающим желанием, всей той властью, которую только что собственноручно сложил к ногам Тэхёна. Он позволяет ему вести, позволяет диктовать правила, позволяет ему взять то, что ему нужно. Он бы позволил ему что угодно. Он бы позволил ему убить себя, если честно, просто смиренно склонив голову. Поэтому только задыхается и стонет прямо ему в рот — звук сдавленный, покорный, полный немой мольбы, и посылающий по телу разряд тока, простреливающий каждую мышцу и собирающийся тугим узлом где-то внизу.

Чонгук просовывает руку Тэхёну под спину и тянет на себя, приподнимая в сидячее положение. Грудь жмётся к груди, ноги путаются между собой, дыхания не хватает. И, прижимаясь так тесно, Тэхён явственно ощущает, что они заходят слишком далеко. Чувствует, как пальцы одной руки Чонгука давят ему на поясницу, вжимая в себя, а пальцы другой, впившись в бок, пытаются от себя оттолкнуть. И это именно тот момент, когда нужно остановиться, нужно отстраниться и дать обоим время прийти в себя.

Он разрывает поцелуй, но загнанное дыхание по инерции потянувшегося за ним парня тут же опускается ему на шею, оседая на коже влажным жаром. Цепкие пальцы оттягивают ворот футболки, чтобы получить больше доступа, и, пользуясь моментом, когда его перестают прижимать к себе, Тэхён упирается ладонями в чужую грудь, ходящую ходуном.

— Чонгук, — зовёт он на грани слышимости, пытаясь достучаться до чужого холодного рассудка, напрочь стёртого жаром, растёкшимся между ними.

Тот слышит, потому как болезненно морщится и каменеет, но не отрывается. Его губы всё ещё прижаты к влажному месту на шее Тэхёна, а пальцы так крепко впились в его бок, что, кажется, останутся синяки. Тэхён физически ощущает борьбу Чонгука с самим собой.

— Чонгук, — имя звучит не как требование остановиться, а как попытка успокоить. И успокоиться. Он поднимает руку и принимается гладить его по волосам, стараясь выровнять собственное сбитое дыхание.

Чонгук делает глубокий, сдавленный вдох, и утыкается лбом ему в плечо. Напряжение постепенно сходит с его тела, плечи опускаются, хватка становится мягче.

— Прости, — хриплый голос ощутимо дрожит. — Прости, я...

— Я знаю, — шёпот путается в чужих волосах. — Всё нормально.

Он медленно отрывается, поднимая голову, и его глаза, наконец, встречаются с глазами Тэхёна. В них нет больше той всепоглощающей тьмы желания, лишь замешательство, стыд и та же самая, знакомая, почти детская растерянность.

Тэхён улыбается, не в силах игнорировать эту трогательную обеспокоенность, застывшую на лице напротив. Ему приятно то, с каким трепетом к нему относятся, как человек, по жизни идущий на поводу у своих чувств и желаний, готов ради него бесконечно воевать с самим собой, отвоёвывая чужой комфорт.

Он тянется, чтобы оставить в уголке приоткрытых губ лёгкий, утешающий поцелуй, но Чонгук тут же испуганно подаётся назад.

— Не надо, — выдыхает он, сглатывая. — Сейчас...лучше меня не трогай, ладно?

Его накрывает внезапное смущение. Лицо заливается краской, когда взгляд падает вниз, а в расширившихся глазах читается явное осознание, будто только сейчас до него на самом деле дошло.

Он смотрит на Тэхёна с нескрываемым осуждением, когда слышит тихую усмешку, подрывается с кровати и буквально убегает в ванную, едва не споткнувшись и не влетев в дверной косяк всем телом.

Раздаётся глухой удар дверью, щелчок замка, а затем оглушительный рев душа, включенного на полную мощность. Тэхён остаётся лежать на кровати, слушая этот шум воды и собственное, уже более спокойное, сердцебиение.

Он потягивается, чувствуя, как ноют напряжённые мышцы спины и плеч. На шее, там, где губы Чонгука оставили влажный след, кожа слегка покалывает. Он касается этого места пальцами, и по телу вновь пробегают мурашки. Надо срочно отвлечься. Тэхён откидывается на изголовье кровати, разглаживая одеяло. Ставит ноутбук себе на колени и снова запускает фильм, но сознание всё равно утекает к мутной поволоке, застилавшей чонгуков взгляд, к дрожащим от сдерживаемого желания пальцам, к невинной неловкости, расцветающей на порозовевших щеках, к невыносимой бережности, с которой Чонгук к нему относится.

Шум воды стихает, в коридоре слышатся мягкие шаги и на пороге появляется тёмная фигура, застывшая в дверном проёме. Тэхён зажигает ночник. Чонгук выглядит измотанным и до невозможности смущённым, влажные волосы локонами прилипли к вискам и нахмуренному лбу, на плечах лежит полотенце, взгляд упрямо уходит в пол.

Тэхён делает вид, что всецело поглощён происходящем на экране, но уголок губ всё равно предательски дёргается.

— Я… — начинает Чонгук и тут же замолкает, стягивая полотенце и сжимая его в руках, продолжая стоять в дверях.

— Иди сюда, — Тэхён, улавливая новый виток извинений, предвосхищает его. Качает головой, всё-таки переводя на него взгляд, и мягко хлопает ладонью по матрасу рядом с собой.

Чонгук колеблется. Секунду, две. Потом, не глядя, сбрасывает полотенце на стул и быстрыми шагами пересекает комнату, ныряя под одеяло. Он ложится на самый край кровати, повернувшись спиной, оставляя между ними почти метр холодного матраса. Тэхён беззвучно смеется. Он смотрит на его напряженную спину, на острые лопатки, выпирающие под тонкой тканью футболки и тихо вздыхает с легкой досадой.

Комната погружается почти в полную темноту, когда свет гаснет, крышка ноутбука захлопывается, а сам он возвращается на тумбу.

Тэхён ложится и переворачивается на бок, лицом к этой искрящей недовольством спине.

— Чонгук.

Молчание.

— Я знаю, что ты не спишь. Две секунды прошло.

Тэхён осторожно протягивает руку и кладет ладонь ему на бок, чуть выше талии, отчего Чонгук вздрагивает.

— Мне стыдно, — доносится приглушенный голос из темноты. — Я всё испортил.

— Ты ничего не испортил, — говорит он спокойно, и пальцы ощутимее сжимаются на чужих рёбрах, призывая повернуться. — Ну же.

Чонгук нехотя слушается, оказываясь наконец с ним лицом к лицу. В его глазах отражается блеск сияющей в окне луны.

— Мы оба немного увлеклись, и нам надо было остыть. Давай ты перестанешь себя винить в том, что вполне естественно?

— Я должен был… раньше остановиться. Или вообще… — он замолкает, уводит взгляд. — Я не хотел, чтобы тебе было некомфортно.

— Мне не было, — Тэхён говорит мягко, но твёрдо, словно ставит точку.

Чонгук вновь заглядывает ему в глаза.

— Правда?

— Правда, — Тэхён двигается чуть ближе, не сокращая расстояние окончательно, но давая почувствовать присутствие. — Послушай, у меня, правда, есть сложности с близостью, и есть границы, которые я пока точно не готов перейти.

Он делает короткую паузу, давая словам улечься в чужой голове.

— Но это не значит, что я не хочу тебя. И не значит, что мне неприятны твои прикосновения. Ещё раз прошу, и надеюсь, что последний: не делай из меня жертву. И не заставляй меня жалеть о том, что я рассказал тебе. Я здесь, потому что это мой выбор.

Чонгук выдыхает так, будто всё это время не дышал.

— Прости...

— Чонгук, я сейчас тебя ударю.

— А я, кажется, сейчас признаюсь тебе в любви.

Сердце сжимается. Тэхён чувствует, как внутри что-то начинает мелко дрожать. Это выше его сил.

— Давай спать, — шепчет он, притягивая Чонгука к себе, обнимая, в попытке заглушить трепещущее внутри чувство.

Тот тяжело вздыхает, утыкаясь носом куда-то в шею, и обвивает его руками за талию, прижимаясь теснее, будто боясь отпустить или хоть немного ослабить хватку.

Глупый.

Тэхёну от него больше никуда не деться.

Проблема возникает постепенно, но оказывается нерешаемой.

Тэхён всё реже берётся за рукописи и обращается к заметкам в телефоне, зато часами сидит перед экраном ноутбука, гипнотизируя мигающий на одном месте курсор. Ему вдруг будто стало не о чем говорить. Рядом с Чонгуком не только мысли, весь мир Тэхёна стал намного...тише? А, может быть, всё дело было в эффекте от новых препаратов. Он точно не знал, но факты были на лицо. Писать просто не получалось. Слова не ложились на бумагу, не клеились друг с другом и не хотели складываться в образы, которыми раньше был переполнен каждый угол его сознания. Теперь всё это место занято одним человеком.

И это не то что бы мешает — нет. Просто полностью меняет конфигурацию его мира. Сдвигает центр тяжести.

Раньше Тэхён писал, чтобы выгрузить чувства. Теперь эти чувства жили вне страниц — в реальности, в человеке, рядом с ним. Это не плохо, и всё же...Тэхён ощущал, будто лишился основополагающей части себя.

Он впервые понял это ночью, когда опять безрезультатно пялился в ноутбук и в какой-то момент поймал себя на том, что уже десять минут смотрит не на текст, а на заставку телефона, потому что там, в списке уведомлений, так и не появилось новое сообщение.

Раньше письмо было его опорой, единственным местом, где он чувствовал контроль и безопасность. Где мог разбирать себя на части, не боясь последствий. Бумага принимала всё — страх, злость, нежность, сомнения. Она не требовала ответов. Не смотрела в глаза. И самое главное: не могла уйти. А Чонгук мог. Как и любой другой человек в этом мире. И это означало, что, случись такое взаправду, у него не останется совсем ничего.

«Это временно», — пытался утешать сам себя. И всё же где-то глубоко внутри засела тревожная мысль: а если слова не вернутся? А если вместе с одиночеством он утратил не только боль, но и голос? И именно это его так пугало.

Работа не идёт. Он встаёт, проходит по комнате, машинально трогает корешки мирно стоящих на полках книг, перебирает стопку распечатанных страниц, где последние абзацы датированы неделями назад и останавливается у окна. Город за стеклом живёт своей жизнью, шумит, мерцает, не зная ничего ни о замершем замертво курсоре на экране, ни о потерянных словах, ни о затихшем голосе.

Мыслей по-прежнему было много. Пожалуй, даже слишком. Но все они были сплошным хаосом, который невозможно препарировать и разложить на оформленные части. Вне целого они теряли форму, смысл и существование в принципе.

Хотелось либо содрать с себя кожу, либо натурально лезть на стену. Думается, что именно этим Тэхён и занялся бы прямо сейчас, но экран телефона призывно вспыхивает, моментально привлекая внимание. Он подрывается, будто только этого и ждал весь вечер.

Нет, он и в самом деле ждал.

Чонгук: «ты спишь?»

Вы: «Нет. А ты?»

Чонгук: «я думаю о тебе»

Ответ приходит мгновенно. Вот так просто. Прямо и в лоб. Тэхён улыбается, потому что от прямолинейности Чонгука у него каждый раз всё внутри замирает в каком-то необъяснимом благоговении и блаженном смятении. А ещё потому что он и сам думает о нём слишком много. Он не врал, когда говорил, что тоже постоянно скучает. Эта жаждущая тоска не покидает его, даже когда они находятся рядом, на расстоянии вытянутой руки, а в последние дни они виделись до смешного мало.

Тэхён смотрит на время. Уже довольно поздно. Но четыре слова, звучащие в голове тихим, ровным, лишённым сомнений голосом Чонгука, никак не улягутся, побуждая к действию. Так хочется его просто увидеть. Прямо сейчас. Он смотрит в окно на отказывающийся засыпать город и внезапно вспоминает о том, что так и не довёл до конца. Пальцы сами набирают сообщение.

Вы: «Мы так и не посмотрели на звёзды»

Чонгук: «надеюсь, ты уже едешь»

Тэхён фыркает себе под нос, пока натягивает пальто. Он хватает лишь ключи и телефон, вылетая на лестничную клетку, и ненадолго замирает перед дверью лифта. Забавно, в кого он превратился. Чонгуку стоит сказать лишь слово или только посмотреть на него своими выразительными карими глазами с немой просьбой, и он уже готов сделать что угодно. Это чувство жжётся изнутри, порой доставляя почти физический дискомфорт от непривычных ощущений где-то под рёбрами. Но игнорировать свою тягу к этому парню он больше не в состоянии ни секунды. Тэхён чувствует себя помешавшимся. Но, с другой стороны, когда он вообще был нормальным?

Через двадцать минут они уже едут по узкой извилистой дороге, где яркий свет фар вырывает из темноты скользящие силуэты деревьев. Город с его шумом, светом и спешкой остался где-то позади. Тэхён расслабленно сжимает руль одной рукой, чувствуя на себе чужой пристальный, полный тихого обожания и восхищения, взгляд. Только Чонгук так на него смотрит.

Когда они сворачивают с основной дороги и останавливаются на небольшой полянке, Тэхён глушит двигатель, и тишина поглощает их целиком. Ночное небо оказывается необычайно чистым и глубоким, как бездонная чаша.

Чонгук выходит из автомобиля первым, потягивается, будто пробуждаясь от долгого сна, и внезапно замирает. Лёгкий ветер треплет волосы, принося запах леса, медленно уходящего в зимнюю спячку.

— Так красиво, — выдыхает он, поднимая глаза к небу.

Тэхён оставляет включенным ближний свет, достаёт из багажника плед и стелет его на капот. Земля уже давно растеряла всё свое тепло и оказывается слишком промерзлой, чтобы позволить устроиться прямо на траве.

— Я же говорил, — он довольно улыбается, присаживаясь на капот, — благо, модель кузова могла это позволить, — и приглашающим жестом подзывает Чонгука.

Тот следует его примеру без лишних слов.

Возможно, идея эта была абсолютно дурацкая. Возможно, люди не приезжают на одинокую опушку, чтобы просто посмотреть с кем-то на звёзды. Возможно, они не сидят вдвоём, задрав голову к небу, и их пальцы не переплетаются в крепкий узел. Возможно, они не теряют счёт времени, наблюдая за неровными мерцающими всполохами огней, источник которых уже мог давно погаснуть и теперь дарить лишь оставшиеся крупицы предсмертного сияния. Возможно, они не растворяются в молчании, пока холод не начинает понемногу пробираться под ткань верхней одежды.

Возможно. Но какое им дело.

Тэхён чуть поворачивает голову. Они довольно близко, чтобы он смог разглядеть, как огоньки далеких звёзд отражаются в глазах Чонгука. И ощущает необъяснимый трепет. Словно мир вокруг перестал существовать, осталась только эта тишина и ощущение успокаивающей близости. Здесь, вдали от мегаполиса, всё ощущалось иначе, и под тёмным покрывалом ночного неба, дышащим бесконечной жизнью, лёгкие наполняла вполне осязаемая свобода, которую ни один город, ни одна улица никогда не могли дать.

— Никогда не видел столько звёзд, — Чонгук прищуривается, будто не верит, что всё это реально. — Это... невероятно.

Губы Тэхёна тянутся в безмятежной улыбке, пока он не может оторвать глаз от Чонгука.

— Ты когда-нибудь ощущал, что какая-то из звёзд смотрит прямо на тебя? — тихо спрашивает он. Его голос почти растворяется в ночи.

Чонгук усмехается, но усмешка эта короткая и отчего-то горькая:

— Мне кажется, что звездное небо — это пример идеальной красоты. А всё идеальное всегда безразлично, — он жмёт плечами. — Так что сомневаюсь, что хоть одной звезде есть дело до такой пыли, как я.

— Тебе далеко до пыли.

— И всё же...в масштабах Вселенной.

— Что ж... — Тэхён делает паузу. — Может, мы, и правда, всего лишь пыль. Но по крайне мере сегодня я попросил их все смотреть только на тебя.

Слова срываются с языка против его воли, не связанные с мыслями, не имевшие под собой никакой мотивации. Они будто просто хотели быть сказанными. Он и сам не особо понимает, что вообще говорит.

На лице Чонгука расплывается блаженная, почти детская улыбка. И всё бы ничего, но в следующую секунду она слетает с его губ так стремительно,

словно сорванный ветром листок. Всё меняется за долю мгновения. Тэхён замечает, как его взгляд стекленеет. Он резко поворачивает голову, и в его глазах уже нет тепла, только ужас, будто он внезапно увидел призрак. И Тэхён теряется. У него холодеет внутри. Он не понимает, что происходит, но инстинктивно чувствует, что вот-вот что-то сломается между ними. Он уже открывает было рот, чтобы спросить в чём дело, но Чонгук его опережает:

— Ты...— он выдыхает хрипло, будто не веря самому себе. — Это был...ты, — ужас от осознания чего-то важного мешается в его широко распахнутых глазах с вопящим потрясением, недоумением и тревогой.

— Что? — Тэхён ничего не понимает, хмурится и растерянно бегает глазами по взволнованному лицу напротив. — О чём ты?

Чонгук срывается с капота так поспешно, что металл жалобно скрипит под его весом. Он хватается за голову, принимаясь наматывать круги на месте, словно зверь в клетке. Выглядит он, если честно, так, будто готов рвать на себе волосы.

— Ты знал? — он вскидывает голову, резко останавливаясь, и глядит на Тэхёна, опускающегося на землю вслед за ним, в упор.

— Я не понимаю, — едва слышно.

— Голос, — Чонгук почти выкрикивает, губы дрожат, в глазах вспыхивает ярость, смешанная с отчаянием. — Голос, о котором я тебе говорил. Он принадлежал тебе?

Осознание бьёт его ломом по голове и прижимает стотонной плитой к земле. Внутри всё леденеет. Только не это.

— Что за бред? — Тэхён старается звучать твёрдо, но голос его всё равно подводит.

— Отвечай! — Чонгук срывается на крик. — Когда я спрашиваю, отвечай!

— Откуда мне знать?! — он тоже повышает голос. — Это ведь просто сны, Чонгук!

— Просто сны? — он вдруг смеётся, и его смех звучит так, будто он вот-вот сломается. — Ты сам понимаешь, что это нихрена не так. Ты всё знал?

Тэхён отворачивается, смотрит куда-то угодно лишь бы не в глаза полные ужаса и непонимания, и молчит, пытаясь отсрочить неминуемое. Этого не должно было случиться никогда. Молчание тянется, становится невыносимым.

— Тэхён? — голос Чонгука ломается, окончательно добивая.

— Я...догадывался, — выдавливает он наконец, сглатывая ком в пересохшем горле.

— Как это возможно?

— Я не знаю.

— И что это всё значит?

— Не знаю, — повторяет.

— Почему у человека в моём сне твой голос?

Тэхён всё-таки поднимает на него прямой, умоляющий взгляд. Но надолго его не хватает.

— Я. Не. Знаю. — чеканит каждое слово, всё сильнее ощущая свою беспомощность. Он ненавидит себя за это. Ненавидит, как внутри разрастается отчаяние, выбивая из лёгких весь воздух.

— Ты можешь сказать что-то, кроме «я не знаю»?! — Чонгук кричит так, будто эти слова режут ему горло.

— Может, ты просто зациклился, — Тэхён отвечает слишком поспешно, цепляясь за жалкое, первое пришедшее на ум оправдание, как за спасательный круг. — Вот тебе и снится... всякое…

Он сам прекрасно понимает, как жалко, унизительно и неправдоподобно это всё звучит.

— Всякое? — Чонгук сжимает кулаки. — Ты, чёрт подери, сказал то же самое, что мне снилось уже не единожды и буквально на днях. Слово в слово. Я, по-твоему, совсем идиот?

— Это совпадение, — он пытается гнуть свою линию, но Чонгук несогласно мотает головой. — Ты сам говорил, что ничего в твоём сне никогда не менялось. С чего бы вдруг сейчас?

— Так было, — цедит тот сквозь с силой стиснутые зубы, ноздри его раздуваются очевидно демонстрируя негодующее раздражение. — До того, как я встретил тебя.

Тэхён болезненно морщится. Внутри всё кричит: нет, нет, нет. Только не это. Не теперь, не сейчас.

Хочется исчезнуть, бесследно раствориться в темноте ночи, чтобы этот разговор никогда не состоялся.

— Я столько лет ломал себе голову! Если ты знаешь хоть что-то — объясни! — Чонгук ударяет кулаком по капоту, и Тэхён дергается от удара, будто он пришёлся ему под дых. Сделай что-то подобное кто-то другой, он бы уже собственноручно откручивал тому голову, но действие Чонгука злости в нём не вызвало. Только страх. Страх того, что придётся быть честным. А честность может разрушить всё.

— Тэхён, — голос Чонгука дрожит, — если ты знал и молчал всё это время...

— Я не знал, — наконец вырывается из него. Совсем глухо. — Я только... догадывался.

— Как долго?! — Чонгук почти кидается к нему, приближаясь вплотную. — Как долго ты, блять, догадывался, а мне врал?!

— Я не врал, — Тэхён отводит взгляд, невольно пытаясь отвернуться в защищающемся жесте, но Чонгук хватает его за руку чуть выше локтя и резко разворачивает к себе. — Я не знал наверняка.

Чонгук горько, надломлено усмехается, и глаза его, дикие, совсем потерянные, блестят обидой.

— Знаешь, сколько ночей я сходил с ума, думая, что этот голос был единственным, что удерживало меня на грани? Что он был моим спасением? — он тяжело дышит. — А теперь выходит, всё это время это был ты. И ты молчал. Почему ты сказал не слушать его?

— Потому что это не я! — Тэхён взрывается, он просто больше не может держать это в себе. — Лишь призрак прошлого, не больше. Ты должен слушать меня! Того, что стоит прямо перед тобой из крови и плоти. Ты не найдёшь спасения в прошлом, его там просто нет, Чонгук. Всё, что ты там отыщешь — кромешный, беспросветный ад, который никогда не кончается. Голос из твоего сна лишь утопит тебя в боли и сожалениях, из которых ты уже никогда не сможешь выбраться. Ты хотел правды? Вот она. Но что ты теперь будешь с ней делать? Тебе стало легче?!

Тот смотрит на него так, словно его только что ударили. Глубокий залом меж бровей, широко распахнутые беспокойные глаза, приоткрытые чуть дрожащие губы. Воздух между ними снова стал густым, колючим, насыщенным болью и горьким открытием.

— Легче? — переспрашивает он шёпотом, губы его шевелятся будто из последних сил.

Откуда Тэхён мог знать, что Чонгук видел во сне? Откуда он мог знать, что когда-то давно уже произносил эти чёртовы слова? Откуда ему вообще было всё это знать? Единственное, чего он хотел, так это уберечь Чонгука от всего этого дерьма. Чтобы сны оставались снами. Чтобы прошлое не прорывалось непрошенным гостем в его настоящее. Чтобы в этот раз всё было иначе.

Вот поэтому лучше молчать. Да. Лучше оставить всё при себе лишний раз, чем огребать потом последствия, которые никогда не бывают радужными. Чем меньше люди знают о том, что ты думаешь, чем меньше они имеют понятия о том, что происходит в твоей голове, тем проще сохранять иллюзию приятного общения. Для таких, как Тэхён, это единственный способ сделать своё присутствие выносимым для других людей. Не стоило даже пытаться быть откровенным. Даже с ним. Особенно с ним.

Стоп.

Хватит.

Хватит!

Он сжимает ладонь в кулак и принимается остервенело лупить себя по голове. Из груди вырывается что-то среднее между криком и натужным рыданием.

Чонгук реагирует мгновенно.

Он тут же меняется в лице, перехватывает его запястье ещё на третьем ударе, больно, резко, без церемоний, пытаясь привести в чувства, второй рукой вжимает Тэхёна в себя, не давая продолжить. Их лбы почти сталкиваются.

— Хватит, — голос срывается, но в нём столько силы, что сопротивляться не выходит. — Не смей. Слышишь? Не смей так с собой.

И заслонка слетает окончательно. Неконтролируемая истерика обрушивается на него резкой, оглушающей, сметающей всё на своём пути лавиной. У него нет ни шанса от неё спастись, укрыться, переждать.

Тэхён дёргается, пытается вырваться, но Чонгук держит крепко. Пальцы намертво впиваются в ткань его пальто, дыхание сбивается, грудь ходит рывками. Руки окольцовывают его чуть выше локтей, прижимая тем самым беспокойные конечности к телу, стягивают железным обручем так сильно, что даже дышать становится труднее.

— Ты не понимаешь! — он срывается на крик. — Это всё моя вина! Ты ничего не понимаешь! Всё это...

— Тэхён, успокойся. Слышишь? Прошу тебя, — Чонгук пытается заглянуть его в лицо, но Тэхён вертит головой из стороны в сторону, лишь бы его не видеть. Никогда, никогда его не видеть. Не слышать. Исчезнуть.

Он продолжает попытки освободиться, но чувствует, как силы вытекают из тела потоками чего-то горячего вниз по щекам. Его ломает. Из-под ног будто выдернули опору и для верности дали кулаком под дых. Он не сгибается пополам, только потому что чужие руки и не думают его отпускать. Дыхание рвётся клочьями, слова не складываются даже в звуки. Он захлёбывается собственными поверхностными вдохами, дрожит так сильно, что, кажется, сейчас рассыплется на части. Голова начинает кружиться от гипервентиляции лёгких, но воздуха всё равно не хватает. Реальность расплывается и начинает ускользать.

Чонгук держит. Не даёт упасть. Он встряхивает парня за плечи и, когда не видит реакции, зовёт его по имени, пытаясь вырвать сознание Тэхёна обратно к поверхности.

Но Тэхён не слышит. Он тонет. В ощущении собственной вины, в страхе, что всё разрушил, в этом старом, липком убеждении, что любое приближение заканчивается болью. Слёзы текут сами, бесконтрольно, горячо, унизительно. Он ненавидит себя за это. Ненавидит за слабость. За то, что снова оказался таким — слишком чувствующим, слишком сломанным. Слишком собой.

Это он во всём виноват. Он виноват, а Чонгук ничего не понимает. Он не знает. Он...

Ладони Чонгука обхватывают его лицо, но он почти не чувствует их тепла. Взгляд выхватывает движение чужих губ, но он не слышит ни звука. Лишь белый шум в ушах. Лишь мольбы внутреннего голоса о том, чтобы всё это закончилось.

—...пожалуйста... — о чём он просит? Где они вообще находятся? —...со мной...Тэ...ну же...— лишь несвязные обрывки слов.

Чонгук усаживает его на капот, прижимается к его лбу своим так плотно, будто хочет залезть ему в голову, и не оставляет Тэхёну никакой альтернативы, кроме как упереться невидящим взглядом прямо в чёрные обеспокоенные глаза. Большие пальцы давят под скулами, чуть болезненно, заземляя, возвращая ощущения обратно в тело. Тэхён зажмуривается и пытается сосредоточиться на этом прикосновении из последних сил. Шум в ушах начинает отступать, как отлив. На его место медленно, с трудом, возвращаются звуки. Сначала собственное прерывистое, заполошное дыхание. Затем низкий, взволнованный голос.

— Дыши, — не просит, а требует. — Со мной. Слышишь? Дыши, пожалуйста.

И Тэхён делает неровный, более глубокий, болезненный вдох, ощущая, как грудину сводит спазмом. Чонгук считает плавно, размеренно. «Раз… два… три… вдох. Раз… два… три… выдох». Его голос — твёрдый берег в бушующем море паники. В нём ноги наконец находят потерянную опору. Чонгук повторяет слова снова и снова, его большие пальцы принимаются гладить мокрую кожу на щеках Тэхёна, якорем удерживая его в настоящем.

— Вот так. Три… и выдох… хорошо… ещё раз…

Медленно, мучительно медленно, дыхание начинает выравниваться. Судорожные вдохи становятся чуть глубже, выдохи длиннее. Слезы всё ещё текут, но теперь это не поток, а тихие ручьи по измученному лицу. Дрожь в теле не уходит, но её бешеный ритм замедляется, превращаясь в крупную, изнуряющую дрожь истощения.

— Хорошо, — нежно шепчет Чонгук куда-то в висок. — Всё хорошо. Я никуда не уйду.

Он притягивает его ближе, прижимая к груди, и Тэхён чувствует под щекой чужое гулкое, бешеное сердцебиение. Абсолютно реальное. Веки обессиленно смыкаются, и гул в ушах затихает окончательно.

Руки обвивают чужую талию. Он льнёт ближе, растворяясь во внезапно разлившемся по телу усталом успокоении. Он чувствует себя пустым. Выжженным до основания.

Чонгук больше ничего не говорит, просто продолжает обнимать. Ладонь медленно, любовно гладит по голове. Это движение гипнотическое, медитативное. Оно говорит без слов: «Я здесь. Ты в безопасности. Всё пройдёт». И Тэхён ему верит. Рыдания сменяются глубокими вздохами, а затем и вовсе переходят в тихое, измождённое сопение носом.

Чонгук чувствует, как напряжение в теле под ним постепенно спадает, но не торопит, не пытается заговорить. Он даёт ему время.

Наконец, Тэхён делает глубокий, уже почти ровный вдох и слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы увидеть лицо Чонгука. Его собственные глаза опухшие, веки тяжёлые. Он чувствует себя голым, уязвимым до боли, но в этом взгляде, которым Чонгук смотрит на него, нет ни осуждения, ни жалости. Есть понимание. Глубокое, бездонное понимание, которое сильнее любых слов утешения.

— Извини, — хрипит Тэхён, опуская взгляд. Ему стыдно. За крик, за слёзы, за эту демонстрацию слабости.

— Не извиняйся, — тихо, но твёрдо говорит Чонгук. Он поддевает его подбородок, заставляя чуть поднять опущенную голову, убирает чёлку со лба и оставляет на нём короткий поцелуй. — Никогда не извиняйся за то, что чувствуешь. Особенно передо мной.

В голове оказывается непривычно пусто, поэтому Тэхён не находит, что ответить.

— Спасибо, — он выпускает Чонгука из кольца рук, а тот в свою очередь перехватывает его ладони и переплетает их пальцы в замок.

— Тэхён, я хочу, чтобы ты знал: мне всё равно, что бы ни скрывалось за этим сном. Прости, что я так себя повёл, я просто был в шоке. Да, я надеюсь, ты расскажешь мне всё, когда будешь готов, но это не изменит моего отношения. Это не изменит ничего между нами.

— Ты не можешь так говорить.

— Нет, могу, — его взгляд выражает упрямую настойчивость. — Потому что ничего не имеет значения, пока ты со мной. Даже этот ебучий сон. Понятно тебе? Можешь вообще ничего не объяснять, если это почему-то делает тебе больно. Мне плевать, переживу. Но я не выношу смотреть, как ты мучаешься, особенно из-за меня.

Чонгук тянет его на себя, призывая подняться на ноги.

— Поехали домой. Хватит на сегодня звёзд. Ты промёрз, и я тоже. Нам обоим нужен чай и, возможно, десять часов сна.

Сопротивляться и противоречить нет ни сил, ни желания. Он прав.

Чонгук убирает плед и кидает его в багажник, пока Тэхён пустым взглядом глядит перед собой в лобовое, где лучи света, разрезают перед собой темноту лесной опушки, но выхватывают лишь пустоту.

Пустота. Всё, что он сейчас ощущает. Из него будто высосали все силы, мысли и чувства, оставив пустую оболочку. Чонгук сразу замечает это по застывшему взгляду, по опущенным плечам, по груди, которая почти не вздымается, и не даёт ускользнуть в выжженную тишину. Зовёт по имени.

Тэхён моргает — один раз, второй — как будто с трудом выныривает с большой глубины, и поворачивает к нему голову. Тот уже пристегнулся, а теперь тянется и к его ремню, чтобы помочь. Тэхён не уверен, что ему нужна помощь, но продолжает сидеть каменным изваянием.

— Вести сможешь? — участливо интересуется Чонгук больше для того, чтобы напомнить, что по-хорошему уже можно и трогаться.

Он кивает.

Тэхён ведёт машину на автомате. Руки лежат на руле, ноги работают с педалями, взгляд прикован к дороге, освещённой фарами, но он не видит её по-настоящему. Он — лишь бледная копия человека, управляющая полутора тоннами металла по инерции и мышечной памяти. Гул двигателя, шорох шин по асфальту — всё это доносится до него сквозь толстый слой ваты, которой будто набили его изнутри. Он даже музыку не включает.

Чонгук молча сидит на пассажирском сиденье, полуобернувшись к нему. Не говорит ни слова, не задаёт вопросов. Просто присутствует. Иногда его рука ложится на бедро Тэхёна и сжимает его на секунду. И это тяжёлое, тёплое, реальное прикосновение, ощущается якорем в море внутреннего онемения. Тэхён каждый раз кивает чуть заметно в знак благодарности, не отрывая взгляда от дороги. Слов просто больше нет.

Он даже не замечает, как они добираются до нужной точки, как сам глушит мотор и забирает ключи из замка зажигания. Тэхён ощущает реальность лишь в момент, когда смотрит на протянутую ему руку, а потом медленно, как будто его суставы заржавели, принимает её. Его пальцы холодные и безжизненные в тёплой хватке Чонгука, и он следует за ним до квартиры в прежнем молчании.

Дома Чонгук готовит на двоих чай со свежим лимоном, которых прежде сроду не водилось в его холодильнике, и ставит перед Тэхёном на журнальный столик у дивана ту самую чёрную кружку. Сам садится рядом. Зачем-то поправляет ему волосы. Наверное, просто чтобы напомнить о своём присутствии. Тэхён медленно протягивает руки и обхватывает стакан ладонями, их тут же обжигает жаром, но эта боль приятная. Она возвращает его в тело. Он вдыхает с паром запах, вызывающий в памяти уютные ассоциации из детства, в котором мама всегда после долгих зимних прогулок заваривала ему, вернувшемуся с онемевшими от мороза конечностями, чай с лимоном и мёдом. Он делает маленький глоток. Горячая сладость разливается по языку, спускается по горлу, оставляя за собой тёплый след.

— Спасибо.

Чонгук ласково улыбается и следует его примеру.

Тэхён понимает, что ничего не решилось. Страхи никуда не делись. Чувство вины не испарилось. Но ещё он вдруг осознаёт, что только что пережил совершенно новый опыт. Оказывается, можно развалиться на части и не быть отвергнутым. Оказывается, может найтись тот, кто будет держать, даже когда ты сам не можешь держаться.

И, возможно, это и есть то самое «вместе», о котором они говорили. Возможно, «вместе» — это не счастливая сказка без проблем, а способность оставаться рядом, когда становится невыносимо. Способность быть якорем друг для друга в самые штормовые ночи.

— Чонгук, я...

— Не надо, — он обрывает его, снова укладывая ладонь на колено. — Мы обязательно поговорим. Но не сейчас, хорошо? Не сегодня.

Тэхён благодарно кивает. В глазах начинает вновь предательски жечь, а ком в горле не удаётся проглотить даже с большим глотком чая. Забавно, ведь несколько часов назад он и представить себе не мог, что этот вечер закончится именно так. Всё должно было быть иначе.

— Я не хочу больше, — он ставит кружку на стол и переводит взгляд на Чонгука. — Пойдём спать?

Они укладываются в кровать, прячась от мира под тёплым пуховым одеялом. Чонгук поворачивается набок и притягивает Тэхёна к себе, прижимаясь грудью к его спине, обнимает поперёк живота. Ладонь находит чужую и переплетает их пальцы, а губы замирают, коснувшись макушки.

Тэхёну хочется раствориться в его тёплых руках, как капля в море, как дыхание в воздухе. Он хочет, чтобы это объятие стёрло в себе весь остаток ночи, весь холод, всю тяжесть, что давит на его плечи. Хочет сбросить с себя вину, обрывки мыслей, остатки боли, оставить всё это где-то за пределами комнаты.

Мир кажется невероятно хрупким по сравнения с тем знанием, которое Тэхён носит в себе. И он не готов жертвовать тем, что только-только обрел ради какой-то там правды. Слова могут снова всё разбить. А ему так нужно это тепло, эта тихая уверенность в том, что они вместе и что у них в запасе всегда есть завтра, которое обязательно наступит.

Он рвано выдыхает и поворачивает голову назад. Чонгук приподнимается и пытается всмотреться в его лицо, но в темноте это оказывается бесполезно даже на таком ничтожно маленьком расстоянии.

— Что такое?

— Поцелуй меня, — тихо просит Тэхён.

Чонгук не задаёт вопросов и даже не берёт времени на подумать. Он касается его губ осторожно, почти невесомо, с той щемящей нежностью, которую иначе просто никак не выразить, и замирает так, даже не двигаясь. Это прикосновение лишённое напора, страсти или желания продолжения. В нём лишь молчаливое подтверждение «я тебя не оставлю». И в нём Тэхён находит отчаянно необходимое успокоение.

Он прислушивается к себе, и ощущает, как душа, давно забывшая, что есть что-то помимо морозной стужи и пробирающих до костей ветров, греется у этого маленького, тёплого огонька, который Чонгук разжёг в нём своим появлением в его жизни. Он и не догадывался, что с кем-то рядом может быть так тепло. Это физика: обычная передача тепла от одного тела к другому, правда же? Но для Тэхёна, чьё внутреннее пространство долго было ледяной пустыней, этот простой физический закон становится откровением.

Парень мажет сухими губами по щеке, прежде чем Тэхён успевает вновь отвернуться, оставляет короткий поцелуй на виске, затем еще один на плече, и еще один на выпирающей косточке шейного позвонка, а после зарывается носом в мягкие волосы. Они пахнут шампунем и выветрившейся туалетной водой. Его дыхание тёплое, размеренное, касается затылка Тэхёна, и от этого по коже расходится тихая, почти неуловимая дрожь. Ладонь всё ещё держит его пальцы крепко и уверенно. Горячая грудь вздымается ровно, прижимаясь к его спине так плотно, что между ними уже не существует пространства. Он вдыхает глубже, позволяя ощущению чужой близости разливаться внутри и оседать где-то под рёбрами плотным налётом особого непоколебимого доверия. Напряжение, державшее его тело в тисках, понемногу отпускает.

Тэхён сглатывает и закрывает глаза. Внутри больше нет пустоты, только усталость и странное, непривычное чувство защищённости. Мир на какое-то время сузился до размера комнаты, до двух переплетённых под одеялом тел, до дыхания в унисон. И в этом мире нет ни прошлого, ни страхов, ни обязательств перед самим собой. Есть только «сейчас».

— Всё в порядке? — спрашивает Чонгук.

— Нет, — честно отвечает Тэхён.

И сегодня он засыпает первым.