(11) Everything you forgot to remember (1/2)

«Я не знаю...»

Люди слишком мало говорят о том, как прекрасно хоть изредка совсем не видеть снов. Не проваливаться ночью в вязкую череду образов, не возвращаться туда, где снова приходится что-то чувствовать и вспоминать, а просто закрыть глаза и исчезнуть на несколько часов, без внутреннего шума, без сюжетов, которые потом тянутся за тобой весь день. Проснувшись после такой ночи, ощущаешь себя иначе. Голова пустая и даже лёгкая, на душе нет неприятного осадка, ничего внутри противно не ноет, силясь разорвать слившиеся воедино полотна грёз и реальности. Ты просто открываешь глаза.

Утро встречает Тэхёна привычной головной болью и невыносимой сухостью во рту. На прикроватной тумбочке должен, как обычно, стоять стакан воды, поэтому рука машинально тянется в бок, но пальцы выхватывают лишь пустоту. Он медленно, почти с усилием, разлепляет веки, промаргивается и упирается взглядом в потолок, на котором различает незнакомые его комнате светодиодные люстры. Точно.

Потирая заспанные глаза, он поворачивается на бок, сбрасывая с себя тёплое одеяло, и замирает, не ожидая увидеть неотрывно и с нескрываемым наслаждением смотрящего на него Чонгука.

— Ты смотрел, как я сплю? — хрипит он сиплым ото сна голосом. — Это жутко, ты в курсе?

— А ты бы, конечно, так не делал? — хитрая улыбка растягивает губы Чонгука, а шальные искорки в его глазах наталкивают на мысль о том, что он знает больше, чем положено, но Тэхён от неё отмахивается. Он точно вчера уже спал, а не притворялся.

— Как спалось? — вместо ответа задаёт новый вопрос.

— Прекрасно, — лицо Чонгука вмиг принимает серьёзно выражение, словно он о чём-то задумывается. Но лишь на пару секунд. Затем он вновь улыбается. — А тебе?

— Нормально, — это всего лишь преуменьшение. Тэхён не помнит, когда в последний раз спал так крепко и спокойно. Но он всё ещё в самом начале пути по дороге чистой откровенности.

Тот лишь мягко кивает в ответ.

Их взгляды словно намагничены, и оторваться чрезвычайно сложно, как бы Тэхён не силился сместить своё внимание на что-то ещё. Ему кажется, что Чонгук хочет что-то сказать, но отчего-то сдерживается, пытаясь передать ему закодированное сообщение сигналами без слов. Расшифровать его пока что не удаётся, поэтому он решает воспользоваться проверенным методом:

— Что?

— Ничего, — Чонгук тихо посмеивается, вжимая голову поглубже в подушку так, что теперь на Тэхёна смотрит лишь один чёрный глаз. Какой же он невероятный. Особенно сейчас, такой утренний и домашний. — Я до одури хочу кое-что сделать, но не буду, — он продолжает улыбаться, накрыв рот ладонью, и рвано выдыхает.

— Почему? — мозг начинает щедро подкидывать варианты того, чем же может быть это «кое-что», и каждый оказывается абсурднее другого.

Но вместо ответа Чонгук откидывает одеяло, вскакивает с постели и покидает комнату, поспешно скрываясь за дверью в ванную.

Тэхён усмехается и поднимается следом. Шаркая босыми ногами по тёплому полу, направляется на кухню, чтобы наконец налить себе воды. Оглядывается по сторонам, в поисках какого-нибудь одинокого стакана, который забыли убрать на место, но на всех поверхностях идеальный порядок.

Вряд ли Чонгук будет против, если он немного похозяйничает. Тэхён, недолго раздумывая, по очереди открывает навесные шкафчики, пока не находит нужный, тянет руку к прозрачному стакану, но в моменте что-то в голове меняется, и он достаёт чёрную матовую кружку.

Наполнив почти до краёв фильтрованной водой, он осушает её залпом. Сейчас бы ещё обезбол не помешал, но увы. И лекарства свои он ни вчера вечером, ни, вполне очевидно, сейчас тоже не выпил. Паршиво, конечно, но кому сейчас легко.

Внимание переключается на шум возни в коридоре. Тихое бормотание, щелчок закрывающейся двери, клацанье выключателя. Звук приближающихся шагов обрывается у него за спиной. Тэхён не оборачивается. Почему-то он ждёт, что сейчас пара рук бесцеремонно ворвётся в его личное пространство, умостив вечно горячие ладони на его животе, что спину обожжёт жаром прижавшейся к ней груди, а в волосах запутается чужое свежее дыхание с ароматом зубной пасты. От этой мысли воздух застревает в горле.

Но секунды утекают сквозь пальцы, а ничего такого не происходит.

Он ставит кружку на столешницу гарнитура и медленно поворачивается. На лице Чонгука всё то же непритворное восхищение и легкая улыбка.

— Это моя кружка, — он коротко кивает в сторону, приподнимает брови и улыбается шире.

— Вся посуда в этой квартире твоя, — напоминает Тэхён, не разделяя его веселья. А после не придумывает ничего лучше, чем начать оправдываться: — Извини, если я взял не тот стакан, мне просто ужасно хотелось пить.

Чонгук, продолжая смотреть на него во все глаза с каким-то диким восторгом, делает шаг вперед, и Тэхён машинально отступает, врезаясь поясницей в тумбу. Ещё шаг, и они оказываются так близко, что в огромных, заполнивших почти всю радужку, зрачках, он при желании может разглядеть своё озадаченное отражение.

— Это моя любимая кружка, — слова опаляют пересохшие губы, — как занимательно, что ты выбрал именно её.

Тэхён молчит. Он не понимает, что должен на это ответить. Очевидно, что извинений от него изначально не ждали. Тогда что он затеял?

— А меня выберешь? — Чонгук, ухмыляющийся и закусивший край нижней губы, выглядит безмерно довольным. Тэхён ни разу не видел его таким...счастливым? Поэтому не может сдержать ответной улыбки.

Этот тихий, почти мальчишеский азарт выбивает из него воздух. Взгляд от парня отвести невозможно: влажные после умывания ресницы, зачёсанные назад волосы, тёплый румянец на скулах, всё ещё расслабленные черты лица. И то, как он смотрит — слишком открыто, слишком честно. Просто слишком… В самую душу.

— Выберу ли я тебя? — Тэхён произносит это тише, чем собирался. Голос выходит хрипловатым. А улыбка сама по себе гаснет, потому что эта игра, как бы она ни называлась, внезапно перестаёт быть игрой. Он напрягается всем телом.

Чонгук не отводит взгляд, лишь скользит им ниже, к губам, задерживается там на несколько долгих мгновений и возвращается к глазам. Он даже не думает попытаться отступить, только чуть наклоняет голову.

— Уже выбрал, — наконец говорит Тэхён с абсолютно ровным выражением лица, хотя сердце его в этот момент делает затяжной кульбит и ломает парочку рёбер.

В глубине зрачков Чонгука что-то вспыхивает, и он как-то уж чересчур тяжело и длинно выдыхает носом, сжимая челюсти так, что под кожей проступают желваки.

— Это… — Чонгук запинается: может, ищет слова, — и коротко кивает. — Это хорошо.

— Угу, — выдыхает Тэхён, скованный напряжённым волнением, взявшимся непонятно откуда. — Только перестань так смотреть.

— Почему?

— Потому что я как будто на грани.

— На грани чего? — Чонгук наклоняется ближе, и слова тёплым воздухом ложатся на губы Тэхёна.

— Глупостей, — дыхание ощутимо сбивается, взгляд против воли ползёт ниже, и он силой возвращает его обратно.

— Например? — тот усмехается так тихо, что звук почти тонет в их смешанном дыхании.

Чонгук не идиот, и Тэхён предполагает, что он просто испытывает его на прочность. Или, может, боится сделать первый шаг сам. Мысль о внезапной робости, которую он раньше за ним не замечал, обжигает. Совершенно не метафорически начинают гореть лицо и шея. Его разрывает одно единственное желание, оно царапает изнутри, клокочет в груди, толкает вперёд, когда руки самопроизвольно впиваются в чужие плечи...

...чтобы в последний момент оттолкнуть от себя абсолютно несопротивляющееся податливое тело: Чонгук тут же отступает и делает шаг в сторону, чтобы опереться о гарнитур, сложив руки на груди. На его лице ни тени разочарования, досады или неудовольствия. Наоборот, он выглядит максимально собой довольным, когда медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, а после улыбается во все зубы.

— Я тебя обожаю, — произносит он, глядя прямо в глаза, и Тэхён давится столь откровенным заявлением. К этому ещё предстоит привыкнуть.

Возможно, не всё, что приходит в голову, нужно озвучивать, но он решает не сообщать об этом Чонгуку. Пусть не расстраивается. А возможно, это ему самому стоит у него кое-чему поучиться.

Тэхён поднимает перед собой ладони в сдающемся жесте, как бы говоря «Ну тут я бессилен», и замечает, как веселье моментально испаряется с чужого лица. Запоздало, он понимает в чём дело и прячет руки, сжимая пальцы в кулаки.

— Что это? — Чонгук тут же оказывается рядом, хватает за запястья, разворачивая его кисти, и давит большими пальцами у основания ладоней, чтобы Тэхён разжал кулаки. Его брови сильно хмурятся, когда он разглядывает раны на коже. — Всё было не так плохо, когда я клеил тебе пластыри.

Тэхён коротко зажмуривается, вбирая в грудь побольше воздуха. Он сильно сжимает челюсти и отворачивается, довольно резким движением скидывая с себя чужие руки. Собственные безвольно падают вдоль тела.

— Ещё раз неудачно приземлился.

Чонгук долго смотрит на него со всей серьёзностью. Конечно, не верит.

— Не делай так больше.

Тэхён едва сдерживается, чтобы не кинуть привычную едкую колкость, вовремя прикусив язык. Сказать, что-то вроде «Тебя это не касается» теперь было бы не просто глупым, а жестоким и несправедливым. Ведь касалось. После всего, что было между ними, после вчерашних откровений особенно, это касалось Чонгука напрямую. Сказать «Я сам разберусь, что мне делать» значит снова оттолкнуть его. Значит свести всё происходящее к случайности, к игре, к чему-то, что не имеет права на последствия и продолжение.

Тэхён будто физически ощущает этот порыв оттолкнуть, оборвать, съязвить, вернуть всё на безопасную дистанцию, где проще дышать и нечему болеть. Но он подавляет его, сильнее стискивая зубы. Потому что Чонгук не давит, не требует и не ставит условий. Он просто беспокоится.

Поэтому вместо ответа Тэхён лишь роняет голову. Оправдываться он точно не собирается. Выдавить из себя ни «хорошо», ни «обещаю» тоже не может. Потому что не уверен, что сможет сдержать слово. Но и солгать ему сейчас тоже невыносимо.

— Заживёт.

Всё всегда заживает. Разве нет?

— Неважно, — Тэхён жмёт плечами и поднимает на него глаза. Взгляд Чонгука открыт и лишен осуждения.

— Нет, мне важно, — твёрдое возражение звучит без промедления. — Ты просто... — продолжает он осторожно, — зови меня, если плохо. Пожалуйста.

Это звучит как просьба о приглашении в самое уязвимое место, куда Тэхён боялся пускать даже себя. И он не уверен, что у него получится её исполнить.

Лицо Чонгука разглаживается. Он медленно, с большой осторожностью в каждом движении, снова берет его руки, избегая поврежденных мест, и просто держит. Тепло его пальцев не лечит раны, но оно касается чего-то глубже. Чего-то, что болит уже очень давно.

— Давай перевяжем, — говорит. — А потом... может, чаю? Кофе пока не закупился. Исправлюсь.

Исправится? Какой же он всё-таки невероятный. Как будто в том, что в его квартире нет кофе, который он пить-то начал только в компании Тэхёна, может быть хоть крупица его вины. Это даже оплошностью назвать нельзя.

С этой заботой Тэхён совсем не знает, что делать. Да, Чонгук не первый и не единственный, кто о нём беспокоился. Это неоспоримый факт. Но именно рядом с ним внутри растекается болезненная растерянность. Потому что чувство, которое он испытывает далеко от простой благодарности, оно глубже, сильнее и гораздо масштабнее. Оно кричит, оно толкает, требует «сделай хоть что-то». Что-то столь же очевидное и недвусмысленное. Ему хочется проявить заботу в ответ, показать, что тоже не всё равно, что тоже сердце болит, что у них взаправду взаимно. И боится оказаться неспособным всё это продемонстрировать.

Он позволяет вести себя в ванную, смиренно ждёт, пока Чонгук молча роется в аптечке, пока он обрабатывает раны, пока перематывает ладони бинтом. Парень не задает больше вопросов и даже не думает читать нотации. Закончив, он просто поднимает взгляд, полный немого понимания и принятия, и слабо улыбается, поджав губы.

— Спасибо, — бормочет Тэхён, осматривая свои руки. Он бы никогда сам не стал накладывать повязки. И в моменте ему становится стыдно, потому что, вернувшись домой, первым делом он встретится с душем, и бинты придётся всё равно снять. Получается, будто он заранее приговорил к бесполезности весь чужой труд и благие намерения.

И это наталкивает на мысли иного рода. Он всё ещё не уверен, что имеет право принимать столь трепетное отношение. Будто он позволяет себе брать слишком много, обрекая это на неизбежное разрушение. Заслуживает ли он этого? А Чонгук? Чонгук заслуживает того, чтобы быть обречённым на потерю? Ведь если однажды он проснётся и поймёт, что вложил слишком много чувств и усилий в человека, который не способен ничего дать в ответ... Тэхён слишком хорошо знает, что всё, что приносит тепло, легко распадается в его руках: либо из-за неловкости и неаккуратности, либо от того, что он не умеет это тепло удерживать. Он — чёрная дыра, которая втягивает в себя всё живое, всё светлое и не оставляет после ничего, кроме холодной, безразличной пустоты. Он ловит себя на желании сделать шаг назад. Отступить сейчас, пока, вроде, не совсем поздно. Пока боль ещё лишь гипотетическая, не прожитая до конца. Можно собрать в кулак остатки собственной выдержки, сделать лицо каменным и сказать: «Знаешь, я ошибся, это уже слишком. Давай всё забудем». И уйти. Заболеть на неделю. Переехать. Стереть номер. Превратиться в воспоминание, которое со временем поблекнет, как старая фотография.

Но Тэхён знает, что не сможет этого сделать. Теперь бесполезно даже пытаться. Как и всегда было.

Мысль обжигает, и он чуть отводит руки. Не резко, но так, словно хочет защитить Чонгука от самого себя. Тот замечает движение и удержать не пытается.

— Я… — говорит он так тихо, будто боится спугнуть сам воздух между ними. — Ты не обязан со мной возиться.

Чонгук на мгновение замирает. Что-то в его лице меняется едва уловимо, а когда он начинает говорить, голос звучит так мягко, что Тэхёну хочется закрыть глаза и просто раствориться в нём:

— Но я хочу, — отвечает, как что-то само собой разумеющееся. — Идём. Время чая.

Он быстро убирает аптечку на законное место и покидает ванную комнату первым, бросая через плечо:

— Надеюсь, чёрный тебя устроит. Хотя не то что бы у тебя был выбор, у меня в шкафу всего одна единственная пачка.

Тэхён в очередной раз задумывается о том, что квартира Чонгука кажется ему необжитой, аккуратно составленной декорацией для жизни, а не местом, где та кипела. Да, невооружённым взглядом видно присутствие человека, но тем не менее создаётся стойкое впечатление, что хозяин здесь не живёт, а только лишь ночует. Будто он старается проводить тут как можно меньше времени. Всё слишком аккуратное, стерильное, на своих местах, новое, словно только-только из магазина. Минимум мебели, полное отсутствие картин или фотографий на стенах, вообще никаких декоративных излишеств и изысков. Идеальность пространства нарушает лишь беспорядок на кофейном столике в гостиной, на котором скопом навалены тетради и книги, отлучившиеся со своего места на стеллаже в комнате (Тэхён его, конечно же, заприметил, хоть и не успел разглядеть корешки и составить себе портрет Чонгука-читателя). Кухня сверкала холодным блеском камня, стали и глянцевого пластика. Набор ножей, выглядящий скорее как декор, навесные шкафы с посудой явно не балованные вниманием, даже пачка чая у него всего одна. Тэхён предпочитает кофе, но даже у него чая пять разных видов. Кружки, пожалуй, единственное, в чём можно было отметить разнообразие: вероятно, Чонгук был к ним неравнодушен. На этом всё. Никаких магнитов на холодильнике, никаких заметок, никаких следов жизни. Чонгук будто боится позволить себе что-то лишнее, что-то человеческое, что-то, что может выдать его привязанность к месту.

Даже воздух здесь был другим. Не пахло ни едой, ни духами, не было того уникального микса из запахов, который создаётся годами. Пахло нейтрально: чистотой, новым текстилем и лёгкой пылью, оседающей на нетронутых поверхностях.

Это была высококачественная, но бездушная оболочка. Убежище, в которое заходят, чтобы переждать ночь, передохнуть между важными делами, но не место, куда хочется возвращаться. Место, лишённое хаоса, тепла и следов подлинной жизни — всего того, что делает пространство домом.

Это не просто аккуратность. Это пустота, доведённая до привычки. Будто человек годами приучал себя не оставлять следов ни в пространстве, ни в жизни других людей. ДИ эта стерильная пустота говорила о Чонгуке больше, чем любой бардак или обилие вещей.

И от этого в груди у него почему-то сжимается.

Он проходит за Чонгуком на кухню, скользя взглядом по тёмно-серым стенам, и внезапно цепляется на яркое пятно на пустом чёрном подоконнике. Да, это они. Он сам их выбирал. Тэхён невольно улыбается, подходя ближе, и рука сама тянется к нежным алым лепесткам. Они живые, дышат, ощущаются приятным шёлком под пальцами. Такие чужеродные и вызывающе живые в пространстве, лишённом лица и души, эти розы ощущаются протестом и громким признанием. Они здесь не для удобства или порядка, не из практичности, ведь с точки зрения рациональности совершенно бесполезны, а потому что кто-то однажды поддался чувству.

— Спасибо, — говорит Чонгук, заметив боковым зрением застывшего у окна Тэхёна. — Я, кажется, тогда так удивился, что забыл поблагодарить тебя. Мне нравится.

Он уже включил чайник и теперь достаёт из шкафа простую прозрачную кружку.

— Я их исправно поливаю, — добавляет почти горделиво.

«Я их берегу», — слышит измученный разум.

— Вижу, — наконец произносит Тэхён, но ещё пару минут продолжает просто бездумно гипнотизировать цветы, неспособные ничего ему ответить или объяснить. Немые они лишь напоминают о том, что точка невозврата осталась далеко позади.

Чонгук возится, разливая кипяток, и когда Тэхён присаживается за барную стойку, он ставит перед ним прозрачную кружку. И чёрную со своей стороны. Лицо его принимает озабоченный вид, пока, усаживаясь на стул, он не сводит с них глаз. Тэхён, всматриваясь в поднимающийся от горячего чая пар, не понимает в чём дело, пока Чонгук не меняет кружки местами, а после, удовлетворённый результатом, одобрительно кивает сам себе.

Тэхён ничего не говорит, лишь приподнимает брови в немом вопросе.

— Она тебе понравилась, — просто поясняет Чонгук и обхватывает кружку ладонями.

Тэхён ещё мгновение смотрит на него, переваривая это почти нелепое, но до невозможности тёплое проявление внимания, и чувствует, как внутри что-то тихо оседает, принося с собой успокаивающую тишину. Как будто кто-то бережно пригладил взъерошенные мысли.

Он опускает взгляд на черную кружку, стоящую теперь перед ним. На её матовую поверхность, которая среди всей неустойчивости его мира почему-то кажется такой прочной и надежной. Этот маленький жест звучит как «я хочу, чтобы тебе было комфортно здесь» и отзывается отчаянной до безысходности нежностью в душе, которой обычно дискомфортно даже в собственном теле.

Может быть Тэхён пока ещё не знает, что ему со всеми этими чувствами делать, но это определённо то, что можно постараться принять и сберечь. Очень хочется хотя бы попытаться.

От Чонгука он уезжает только ближе к вечеру. Дома наскоро принимает душ, с сожалением разбинтовывая свои ладони, несколько часов тратит на переводы присланных ему статей, а после сдаётся, осознав, что никак не может сосредоточиться. Пишет Юнги и, получив ответ, собирается. Снова покидая свою квартиру, замечает, что в общем чате Хосок зовёт всех желающих в бар, поэтому отписывается, что у него другие планы. Пользователь yngmin тоже ожидаемо отказывается. Зато все остальные идею поддерживают. Тэхён желает им хорошего вечера и тут же получает в личные сообщения:

Чонгук: «будешь ждать мои drunk texts среди ночи?»

Вы: «Спасибо, что предупредил, кину тебя в чёрный список»

Чонгук: «почему тоже не идёшь?»

Вы: «С Юнги»

Тот, прочитав, выходит из сети и больше ничего не пишет, поэтому Тэхён убирает телефон в карман и заводит машину. Дорога занимает чуть больше времени, чем планировалось. Несколько минут было потеряно во внезапно образовавшихся из-за несерьёзных аварий пробках и ещё несколько из-за того, что он, кажется, собрал все красные светофоры в городе.

Юнги он находит не в самом добром расположении духа.

— Как ты? — спрашивает, стягивая с себя шарф и пальто.

— Будто меня трамвай переехал, — тот ждёт, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. — Просто отлично, — и тянет театральную улыбку во все зубы, — видишь?

Хмурое выражение вновь резко накрывает его лицо.

— Я так заебался, что хочу отчислиться, — он ждёт, пока Тэхён скидывает обувь, чтобы вместе пройти в гостиную.

— Всего полгода осталось, не распаляйся.

— Целых полгода, чтобы выбить из меня остатки души.

— Ты опять повздорил с каким-то профессором?

— Я не виноват, что человек, занимающий пост завкафедры ничего не понимает в искусстве. Да этот чёрт Мане от Моне и импрессионизм от экспрессионизма не отличит, я клянусь!

— Даже я отличу, — Тэхён смотрит на него с ноткой недоверия.

— А я о чём! И этот претенциозный невежда будет диктовать, как мне строить композицию. Пусть скажут спасибо, что я сразу его не послал, — он скидывает диванные подушки на пол. — Садись, нас ждёт вечер ниочёмнедуманья.

Тэхён очень сомневается, но не перечит, устраиваясь поудобнее, вытянув перед собой ноги. Пока Юнги, что-то бурча себе под нос, скрывается из вида, он достаёт телефон из кармана джинс и видит входящее. Чонгук прислал ему селфи, где на заднем плане парни чокаются стаканами. Он рассматривает изображение, с которого Чонгук задорно улыбается, и не может сдержать ответную улыбку. Юнги, в это время проходивший за его спиной, специально или нет, но замечает фотографию, открытую на весь экран.

— Так вы теперь типо встречаетесь? — он падает рядом с ним на пол, складывая ноги в позе лотоса и протягивает стакан со свежесваренным кофе.

Тэхён радуется, что у них царит тихая идиллия: он не спрашивает, почему вместо упомянутой ранее колы в его руке бутылка пива, а тот в свою очередь не читает нотации о том, что кофеин на ночь употреблять нежелательно.

— Мы не говорили об этом, — как люди вообще решают такие вещи? Нужно обязательно утвердить всё словами или достаточно того, что вы оба знаете, какие чувства друг к другу испытываете? Стоит обсудить это с Чонгуком? Или уже лишнее? — Но думаю, это было бы логично.

Юнги открывает бутылку, издавшую шипящий звук, хмурится и задумчиво вздыхает.

— А как же...— по его лицу видно, что он не хочет задавать этот вопрос, но не может не, потому что это его правда тревожит.

— Я стараюсь об этом не думать. Уже всё равно поздно, — ладони обнимают кружку, греясь о её горячие бока.

По телевизору идёт какое-то дурацкое шоу. Люди соревнуются в прохождении самых нелепых испытаний. Юнги щёлкает пару кнопок на пульте, переключая каналы, но звук так и не добавляет.

— Он тебе так сильно нравится?

Тэхён не знает, что ответить. Простого «да» кажется недостаточно. Говорить о чём-то более высоком, не поворачивается язык: ему всё ещё страшно. Поэтому он просто кивает, кусая ни в чём неповинные губы.

Юнги поворачивается к нему всего на пару секунд, но этого вполне достаточно, чтобы успеть прочитать в его глазах молчаливое понимание и даже что-то отдалённо напоминающее облегчение.

— Я рад, малой, — он уже возвращает своё внимание мелькающим на большом экране картинкам и тут же начинает психовать. — Да к чёрту, короче, смотрим первый ужастик, который выдаст поиск. Настроения на что-то забавное нет.

— Почему?

— Да просто день херня.

— Нет, почему рад?

— А, — он не отвлекается от поиска фильма. — Потому что я ни разу не видел, чтобы Чонгук правда в какого-то влюблялся. А это значит, что пацана нифигово так накрыло. И не хотелось бы, чтобы его сердце так сразу разбилось.

Тэхён топит задумчивый взгляд в черноте кофе, опору для которого он нашёл на своём берде. Кожу в месте, где чашка дном касалась ноги, если честно, уже жгло.

Приятно ли ему это слышать? Он соврёт, если скажет, что нет. Лёгкая улыбка трогает его губы, и он торопиться скрыть её, наконец делая первый глоток пока ещё горячего напитка. Как отреагируют остальные парни, расскажи они им открыто о своих отношениях? Хотя после той сцены на балконе, вряд ли хоть у кого-то остались сомнения в том, что что-то между ними да происходит. Но отношения это другое...А они вообще в отношениях? Снова всплывает этот вопрос...Нет, им точно нужно всё обсудить. С другой стороны, почему для него это так важно? Он не знает. Наверное, это всё влияние Чонгука с его извечным желанием всё прояснять.

Юнги наконец находит киноленту, которая его бы устроила, и уходит на кухню, пока Тэхён всё еще плавает где-то в спутанных мыслях. Возвращается с глубокой миской попкорна. Сырный. Они оба ненавидят сладкий. И следующие полтора часа Тэхён усердно старается сосредоточиться на происходящем на экране, упорно отгоняя всё, что могло помешать. Он больше не притрагивается к кофе, который просто стоит на полу, зато Юнги успевает влить в себя по меньшей мере три бутылки. Он не может его осуждать, неделя выдалась трудная, ему это известно: очередная выставка, дипломный проект, нападки преподавателей и участившиеся разговоры с отцом, который не упускал возможности напомнить, как надеется, что после выпуска Юнги всё же найдёт «нормальную» работу. Неприятно было от того, что ничем особо помочь не можешь. Оставалось только быть рядом, напоминая о существовании людей, которые всегда будут на твоей стороне.

В конце фильма парень, который начиная со вступительных тиров клялся своей девушке в любви, оставляет её на съеденье монстрам, спасая собственную жизнь. И всё равно умирает.

— Мда, это карма, — округлив глаза, подытоживает Тэхён.

— Поделом мудаку, — соглашается друг. — Лучше бы девушка бросила его ещё в самом начале. Может, выжила бы.

Тэхён проверяет телефон. Но шторка уведомлений встречает его мёртвой тишиной. Он смотрит на Юнги, потерявшего связь с реальностью, и пытается решить, насколько сейчас подходящее время спросить о том, что зудело в нём неутолённым интересом столько времени. Подходящего времени не будет никогда.

— А почему вы расстались с Хосоком? — как бы между прочим роняет свой вопрос.

Юнги напрягается, возвращаясь из лимба, и Тэхён уже жалеет о своём порыве. Но тот всё же отвечает:

— Не сошлись характерами.

— Ой, да брось, — он тихо усмехается.

В эту бредятину ему никогда не верилось. За подобными отговорками люди обычно прячут неудобную правду.

— Нет, серьёзно, — взгляд Юнги снова теряет фокус и стекленеет, словно он заглядывает за ширму времени прямиком в прошлое. Он делает глоток и продолжает. — Мы были слишком незрелыми. В башке играли гормоны, глупость и юношеский максимализм. Всё, что сначала привлекало, постепенно начало раздражать, и мы стали постоянно ссориться. Он смеялся, когда у меня не было настроения, — мы ругались. Я часами рисовал незнакомых людей — мы ругались. Он любил большие компании, шум, движение, а я любил тишину и оставаться дома. Мы были вместе, но как будто всё время стояли на разных берегах. Я начал пропускать его выступления, он без интереса смотрел на мои работы. Мы будто говорили на разных языках, — Юнги тихо усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — И чем сильнее мы старались понять друг друга, тем громче становилась тишина между нами. Недопонимания раздражали. И каждая ссора была полна желания не услышать, а доказать свою правоту. Мы стали проводить время раздельно и меньше разговаривать. Он сблизился с ребятами с танцев, а я злился, потому что чувствовал себя преданным. Когда я поставил ультиматум, мы оба знали, что это конец. К тому моменту от нас осталась только привычка… и упрямство не признавать, что всё рушится. И всё равно я до последнего надеялся, что он выберет меня. Но очевидно, что вопрос был вовсе не в этом. Будь мы взрослее, я бы не сделал прежних ошибок. Не упирался бы в своё эго и гордость. Я бы открыл глаза и уши. Я бы делал шаги навстречу первым, а не ждал, пока их сделает другой человек. Я бы лучше лишний раз извинился, чем увидел разочарование в глазах того, кто так дорог. Но упущенного не воротишь, малой, — он качает головой, продолжая пялиться перед собой отсутствующим взглядом.

Возможно, не стоило поднимать эту тему и бередить старые раны. Хотя, если смотреть на вещи объективно, то вполне очевидно, что время не принесло с собой утешения для Юнги и что его сердце по-прежнему болит по одному лишь человеку.

— Я думал, что любовь — это когда держишься за человека изо всех сил до последнего. А оказалось… иногда любовь — это отпустить. Чтобы не ломать. Ни себя, ни его.

— Но ты так и не отпустил его?

— Я пытался. Иногда мне даже кажется, что у меня вышло. Ключевое здесь «кажется». Когда я узнал, что у него кто-то появился...впервые за столько лет...я потерял этот мнимый контроль над собой. Я, помнится, напился в хламину. Всю ночь просидел с телефоном в руке, порывался то позвонить, то написать. Не знаю, каким чудом мне удалось этого не сделать. У меня будто сердце во второй раз разбилось. Не то что бы я надеялся, что он до конца дней своих останется одиноким из уважения к тому, что между нами было...но сам я не представляю рядом с собой кого-то другого. Поэтому меня нихуёво так приземлило осознанием, что он наконец-то может двигаться дальше. Это ведь правильно. Не его вина в том, что я застрял в прошлом.

— Я бы не смог оставаться друзьями с тем, кого люблю.

— Поверь, ты бы смог, если бы ваши отношения начались с дружбы. И если бы ты понимал, что это единственный вариант оставаться рядом. Иногда этого достаточно. Просто время от времени рвёт крышу. Это несмертельно.

— Ты бы хотел, — Тэхён замялся, — его вернуть?

Юнги какое-то время молчит.

— Да, — признаётся он наконец, его голос полон невыносимой тоски. — Но это не значит, что я стал бы пытаться.

Тэхён смотрит на него в замешательстве. Вот так просто сдаться? Юнги?

— Мы уже пробовали, Тэхён. Не один раз. Сходились, расходились, снова сходились — по инерции, по привычке, потому что скучали… И каждый раз всё заканчивалось одинаково и больнее, чем в прошлый.

Он делает небольшой вдох, словно смиряясь с тем, что говорит:

— Знаешь, иногда, когда любишь человека, лучшее, что ты можешь сделать — изначально оставаться с ним друзьями и даже не пробовать встречаться. Иногда ваш идеальный сценарий отношений именно такой. Жаль, что заранее не угадаешь.

Он присасывается к горлышку, морщится, но допивает содержимое. Тэхён тоже тянет руку с кружке с давно остывшим кофе. Он отдаёт горечью на языке, но она не сравнится с той, что оседает в нём от откровений Юнги.

— Я не собираюсь мешать его отношениям, ты не думай. Если эта девушка разобьёт ему сердце, я буду первым, кто протянет ему руку. Если они в итоге поженятся, я буду тем, кто поможет ему в организации свадьбы. Всё на самом деле просто, Тэхён, — Юнги ставит пустую бутылку на пол. — Любовь — это не про обладание. Это про то, чтобы человеку, которого ты любишь, было хорошо. Даже если не с тобой.

Он откидывает голову на сиденье дивана, раскинув руки в стороны, одна из них падает на плечо Тэхёна. Юнги хмурится, словно что-то внутри всё ещё ноет, но он давно свыкся с этим.

— Я хочу, чтобы Хосок был счастлив. Даже если его счастье — это не я.

Тэхён молчит. Он чувствует, как этот тихий, болезненный осадок, о котором Юнги сказал вскользь, медленно расползается и в нём самом. Было что-то невыносимо знакомое в этой попытке держать человека на расстоянии, потому что ближе уже ранит. Что-то пугающе общее.

Юнги бросает на него внимательный взгляд.

— А ты? — спрашивает он как-то чересчур буднично. — Ты бы смог… отпустить? Если однажды окажется, что человек, которого ты любишь, не счастлив с тобой?

Тэхён чувствует, как внутри всё леденеет, как земля под ногами становится чуть менее надёжной. Он не отвечает, потому что ему не хочется об этом думать. И не хочется признавать, что он может оказаться слишком эгоистичным для этого. Перед ним уже стоял выбор. И последствия этого выбора касались Чонгука напрямую. И всё равно он выбрал себя. Он выбрал свои чувства к Чонгуку несмотря на то, чем всё это может в итоге обернуться. Насколько это было правильно и оправдано?

— Хочется верить, что мне не придётся узнавать ответ на этот вопрос, — произносит он.

— Держитесь друг за друга, — Юнги ощутимо сжимает плечо Тэхёна своими костлявыми пальцами, а после нехотя поднимается на ноги. — Ну хватит пиздостраданий, иначе мне придётся опять идти рисовать, а я зарёкся заниматься этим сегодня.

Он собирает пустые бутылки и кружку Тэхёна, уносит их на кухню. Тэхён идёт следом, захватив с собой тарелку, но останавливается на полпути, заметив на комоде открытый скетчбук. Руки без сил падают вдоль тела, а сердце тоскливо сжимается, когда он видит на развороте знакомую широкую улыбку. Отпустил, как же. Он кидает быстрый взгляд в сторону коридора, хотя знает, что ему ничего за это не будет, и только потом аккуратно переворачивает страницу. Потом ещё одну. И следующую. Поджимает губы, убедившись в своей неутешительной догадке, и листает в обратном направлении, пока его не встречает пустой белый лист.

— Говорить мы об этом не будем, — предупреждает внезапно выросший за его спиной Юнги.

Тэхён дёргается. Медленно оборачивается и покорно кивает.

— Я покурю, — предупреждает и идёт к окну. Балкона у него не имелось.

Тэхён всё-таки относит миску на кухню. Даже споласкивает её и убирает на место. А потом долго стоит, уперевшись ладонями в столешницу, и не может вычленить ни единой оформленной мысли из водоворота, закручивающегося в голове. Когда он возвращается, друг уже сидит на диване, закинув ноги на кофейный столик, который специально подтащил поближе. В комнате стало ощутимо холоднее, отчего по коже пробегают мурашки, а в воздухе витает слабый отголосок табачного дыма. Шторы задёрнуты, поэтому больше не видно сияющей темноты ночи, опустившейся на город. В телевизоре начинается какой-то мультик. Тэхён присаживается рядом.

Юнги поворачивает голову в его сторону и подбадривающе улыбается. Как будто это не ему требуется утешение. Но в этом был весь он. Чем тревожнее и больнее было у него на сердце, тем сильнее он окутывал поддержкой окружающих. Своеобразно, конечно. Так, что не каждый мог понять, что это забота, а не издевательство. И всё же. Тэхён зеркалит его улыбку и неожиданно для самого себя тянется за объятьями.

— Спасибо, мелкий, — тот его порыв принимает с искренней благодарностью, но быстро отстраняется. Юнги не был фанатом прикосновений.

— За что?

— Просто спасибо.

Тэхён всматривается в его лицо, но не находит там ничего, что хоть как-то бы выдавало его внутреннее состояние. Насильно лезть в чужую душу не хотелось, поэтому он сползает ниже, растекаясь по дивану, и пытается сменить тему:

— Ты уже смотрел исправленный вариант текста? Мне кажется, я разучился...

— Сегодня мы не говорим о работе, ты забыл? — Юнги, пихает его локтём под рёбра, и кивает в сторону экрана.

Намёк вполне прозрачный. Разговоров на сегодня хватит.

Когда он уже начинает клевать носом, его хлопают по бедру, привлекая внимание. Тэхён вскидывает голову, озираясь по сторонам, потерявшись в моменте.

— Тебе звонят, — Юнги указывает рукой на валяющийся на полу телефон, беззвучно сигнализирующий вспыхнувшим экраном о входящем звонке. — Уже не первый раз, по-моему. Кто-то очень тебя хочет, — смеется тот, явно довольный своей тупой шуткой, пока Тэхён поднимается на ноги.

Теряться в догадках, кто может звонить в поздний час, не приходилось, и даже не обязательно было смотреть на имя вызывающего абонента.

— Да? — он принимает вызов и хмурится, заранее не ожидая ничего хорошего.

— Тэхён! — Чонгук в трубку практически орёт, на фоне слышится музыка и гул голосов, но приглушённее, чем могло бы быть, как будто он куда-то отошёл. — Ты не отвечаешь на мои сообщения, — язык у него ощутимо заплетается. — Чем вы там занимаетесь?

Тэхён вздыхает. Не то что бы он ожидал, что из бара Чонгук уйдёт трезвым, как стеклышко, на самом деле он вообще об этом даже не думал и не размышлял, но теперь всё равно отчего-то чувствует поднимающееся откуда-то из глубины раздражение.

— Косточки тебе перемываем, чем ещё.

Тот заливисто смеётся, будто ничего смешнее в своей жизни не слышал, и в трубке становится ещё тише. Слышится грохот закрывающейся двери.

— Ты одет?

— Ты такой заботливый, ледышка, — вместо ответа щебечет парень.

Приплыли. Приходится прикрыть глаза и посчитать до пяти, чтобы проглотить эту глупость, откидывающую его на несколько месяцев назад. Ну и какой у него был повод напиться сегодня?

— Я отключаюсь.

— Не-е-ет, — вроде взрослый парень, а гундосит, как ребёнок, ей богу. А потом добавляет уже более серьёзно: — Ты заберёшь меня?

— Я тебе что, такси? — он хочет разозлиться по-настоящему, но не может. Более того, он на автомате уже идёт к выходу, его останавливает только поймавший за руку Юнги. — Где остальные?

— Тэхён, — Чонгук как-то странно выдыхает прямо в трубку, игнорируя его вопрос. — Я очень хочу тебя сейчас увидеть.

Челюсти сжимаются так, что желваки заходили под кожей. Он шумно втягивает в лёгкие воздух. Тэхён не узнаёт себя, потому что для него сейчас достаточно просто этих слов, чтобы сорваться неизвестно куда. Да он готов переться хоть в другой город, вообще без разницы, если честно.

— Скинь адрес, — и прежде, чем ему успевают хоть что-то ответить, он сбрасывает вызов. — Я, правда, хотел остаться у тебя сегодня, — обращается уже к Юнги, со страдальческой извиняющейся гримасой на лице.

— Я понял, — тот усмехается, похлопав его по плечу. — Ты точно вляпался.

— Прости, — он уже натягивает ботинки.

Старший смотрит на него нечитаемым взглядом и чему-то блаженно улыбается.

— Ты только скоростной режим не нарушай.

— Хён, — он старается вложить в свой взгляд укоризны по максимуму, запахивает пальто и, помахав рукой на прощанье, выходит за дверь.

Когда щелкает замок, он уже спускается по лестнице. Юнги жил на четвёртом этаже, поэтому пешком было быстрее, чем дожидаться лифта.

Семь минут уходит на прогрев машины, чей двигатель успел давно остыть. Ещё полчаса отсчитывают часы, пока он добирается до обозначенного места сквозь ночной город. Людей, как ни странно, почти нет. Только пара человек, вышедших покурить, уткнувшись в экраны телефонов. Поэтому он легко распознаёт Чонгука, одиноко дожидающегося его у входа в заведение. Тот, как всегда в куртке нараспашку, стоит, выдыхая в ночной воздух густые клубы пара, и ёжится от холода, переступая с ноги на ногу. Но смущает его вовсе не это. Слишком уж прямо он держится.

Подойдя ближе, Тэхён в своей догадке убеждается. Чонгук, заметив его, отталкивается от стены и смотрит совершенно ясным взглядом. Ни тени мутности в глазах, ни характерной для подпития расслабленности в чертах. Он улыбается, а на лице Тэхёна расцветает холодное недовольство.

— Ты притворялся, — не вопрос, а констатация факта.

— Да, я почти не пил, — тот даже не отпирается, пожимая плечами.

Тэхён пялится на него в замешательстве, сбитый с толку. Несколько раз моргает.

— К чему этот спектакль? — голос получается ниже, чем он рассчитывал, недостаточно спокойный, чтобы скрыть вновь нарастающее раздражение.

— Хотел, чтобы ты приехал, — Чонгук произносит это мягко и неуверенно, как будто опасается ответной реакции.

«Я бы и так приехал, придурок ты», — думает Тэхён. И это признание самому себе попадает точно в ту часть его души, которую он сам предпочёл бы не рассматривать под лупой. В ту, которая всегда откликается на Чонгука быстрее, чем он успевает подумать. Он сжимает зубы.

— Где парни?

— Уже разъехались.

— Если тебе интересно, то сегодня я вообще-то планировал ночевать у Юнги.

— Прости, я... не знал, — в его широко распахнутых глазах читается искреннее сожаление, но оно быстро сходит на нет, когда Чонгук находит, чем ему ответить: — Ты бы мог мне об этом сказать, если бы отвечал на сообщения.

— Господи, какой же ты идиот, — Тэхён возводит очи горе, поднимая голову к безучастным небесам.

— Мне, правда, очень нужно было тебя увидеть, — он тянется рукой, но в последний момент заводит её за голову, запуская пальцы в собственные волосы.

— Полегчало? — флёр раздражения тает неотвратимо, разбиваясь о такую непосредственность. Он не может на Чонгука злиться, особенно когда тот выглядит столь мило, даже не пытаясь скрыть своих мотивов.

— Да, — он долго молчит. — На самом деле я хотел кое-что прояснить. Но решил, что это не телефонный разговор.

— О чём ты? — Тэхён тут же напрягается. — До завтра это подождать не могло?

— Нет, завтра уже нужно подыскивать момент, — он видит, как Чонгук безжалостно терзает свои губы, и ему хочется попросить остановиться уже наконец.

— Объяснись, — возможно, стали в голосе оказывается слишком много, потому что Чонгук хмурится ещё сильнее.

— Я...ты...Мне просто нужно быть уверенным и чтобы ты сказал прямо, ладно?.. И как это делается по-человечески?.. Боже, я не в курсе! Не знаю, я звучу, как идиот, да? Это очень тупо.

— Я тебя вообще не понимаю, если честно. Что-то случилось?

Чонгук тяжело вздыхает. Прикрывает глаза. И снова вбирает в лёгкие побольше воздуха, будто готовясь нырнуть, прежде чем выпалить:

— Что между нами?

Этим вопросом Тэхён чуть ли не давится, брови взлетают вверх, а глаза широко распахиваются в удивлении. Приходится сильно закусить губу, чтобы скрыть расцветающую улыбку: тот может понять её по-своему и совсем неправильно. Но он ничего не может поделать с тем, как приятно греет осознание того факта, что

в этом прямом, почти отчаянном вопросе он видит отражение всех своих собственных сомнений. Он бы и сам рано или поздно поднял эту тему, Чонгук просто ускорил процесс.

— А между нами что-то есть? Не замечал, — Тэхён принимает задумчивый вид, касаясь пальцами подбородка, не отказывая себе в удовольствии поёрничать.

Чонгук кидает на него пронзительный, говорящий взгляд прищуренных глаз, роняя голову к плечу.

— Поиздеваешься потом, я серьёзно. Мы теперь вместе? Или это только моё ошибочное умозаключение?

Желание сжать Чонгука в объятьях обрушивается с такой силой, что сопротивляться становится практически невозможно. Пальцы слегка подрагивают от сдерживаемого порыва.

— Так ты меня поэтому позвал?

— Я же сказал. Не узнаю, это будет изводить меня каждую секунду.

— Ты настолько часто обо мне думаешь? — продолжает играть, не замечая, как напускная небрежность трескается всё стремительнее.

— Не слышу ответа, — звучит уже более требовательное. — Или я всё пропустил, пока пялился на твои губы?

Тэхён не может сдержать смешок, эти самые губы поджимая, и качает головой. Глаза Чонгука неотрывно следят за ним, и какое же это блаженство иметь возможность не отказывать себе в наслаждении на его долгий цепкий взгляд отвечать таким же прямым и откровенным.

— Разве я могу сказать «нет»?

— Ты можешь сказать что угодно. Но достаточно будет короткого «да».

— Да.

Получается даже чересчур легко. Тэхён касается его лица кончиками пальцев левой руки, мягко скользит по скуле, очерчивает точёную линию челюсти, а когда дотрагивается до голой шеи, Чонгук слегка вздрагивает.

— Тебе что, шарф купить? — хмыкает, отводя ладонь, но парень успевает её перехватить.

Он легко тянет Тэхёна на себя, прижимая.

— Не надо. Чтобы согреться, у меня есть вариант получше.

Чонгук наклоняется так близко, что касается его носа своим. Холодный. Точно замёрз. Этот сумасшедший ждал его на улице всё это время, не додумавшись зайти внутрь? Дыхание спирает, пальцы невольно цепляются за края расстёгнутой куртки с такой силой, что узор от молний точно отпечатается на коже, но кого это волнует. Он тянется совершенно (<s>не</s>)осознанно, уже ощущая на губах лёгкое покалывание от предстоящего прикосновения, но... Ничего не происходит. Чужое присутствие тут же испаряется. Чонгук, хищно улыбнувшись, моментально отстраняется, хватает его под руку и тянет в сторону припаркованного авто.

«Даже за руку не взял!» — про себя взрывается возмущением Тэхён, но вслух ничего не произносит, скрывая своё негодование. Он ждал совсем не этого. Кто вообще после таких слов не целует своего, на минуточку, парня?

На этой мысли он резко осекается, на автомате следуя за Чонгуком, всматриваясь в его расслабленный профиль, с застывшим в глазах изумлением. С ума сойти, они что, в самом деле теперь...вместе? Слова ударили с такой силой, что ноги на мгновение стали ватными. Вместе. С ним? С тем самым Чонгуком, на которого он несколько месяцев назад даже смотреть не мог без полыхающего внутри чувства ярости и удушающей безысходности? С тем, от кого он не мог перестать бегать и не знал, куда деться, чтобы никогда его не видеть? С этим Чонгуком? Это звучит так абсурдно и так...до одури правильно? Сотни тысяч мелких каждодневных выборов вели его сюда с самого начала. Так и должно быть. И на самом деле он всегда об этом знал.

Когда они садятся в машину, Тэхён ёжится от перепада температур и выкручивает печку на максимум. Чонгук тут же подставляет руки под тёплый воздух, потирая пальцы и тихо выдыхая, будто на самом деле только сейчас смог позволить себе наконец расслабиться.

Они оставляют позади открытую парковку заведения. Двигатель гудит ровно, почти убаюкивающе. Тэхён ведёт машину почти на автомате, взгляд приклеен к дороге, руки уверенно лежат на руле, но внутри всё ещё звенит от осознания до смешного простой истины, которую он так долго и так отчаянно отрицал, а еще от...прерванного в полушаге поцелуя. Звенит от вибрации в кончиках пальцев, которые всё ещё помнят, как впились в холодную ткань куртки, пытаясь удержать мимолётное тепло. Звенит от резкого контраста между ледяным прикосновением носа Чонгука и обжигающим жаром, который прокатился по его собственному телу в тот момент. Разве он не хотел тоже к нему прикоснуться? «И ведь даже за руку не взял», — думает снова. И снова мало что понимает. Чонгук не из тех, кто станет изводить намёками, будет дразнить неоднозначностью и щекотать нервы намеренно создаваемым вакуумом. Он прямолинейный, не умеет юлить, не ввязывается в игры, не останавливается на полуслове и полудействии, а ещё всегда идёт на поводу у своих чувств, потому что больше всего на свете боится не чувствовать ничего вообще. И сейчас он ведёт себя странно. Интересно, Чонгук так же ломал голову над его поведением?

Несколько кварталов они едут молча. Но затормозив на очередном красном светофоре, Тэхён выдыхает и, не глядя на Чонгука, расслабленно раскинувшегося на своём месте, бросает:

— Так, значит, вопрос закрыт?

Господи, ничего получше придумать не смог? Молчание длится ровно столько, чтобы успеть пожалеть о сказанном.

— Закрыт, — но Чонгук все же отвечает. — Если ты не передумаешь через пять минут, — и усмехается совсем беззлобно.

Вряд ли он сделал это намеренно, но слова отозвались неприятными ощущениями в груди, и Тэхён морщится, сжимая пальцы на руле чуть крепче. Они оба понимают, о чём речь. Если Чонгук не винит его, ещё не значит, что его это не задевало. Он старается отшутиться, но Тэхён слышит только попытку заглушить собственные сомнения, протестующие и не дающие покоя. Сомнения, которых так много, что даже искреннего желания всецело довериться и безоговорочной готовности отдать своё сердце в чужие руки оказывается недостаточно, чтобы их перекричать. Да, их можно игнорировать, но этот неутихающий фоновый шум будет продолжать изводить и трансформироваться в хроническую головную боль.

Поэтому Тэхён снимает одну руку с руля и кладёт её на колено Чонгука, ощутимо сжимая свои холодные пальцы.

— Я не передумаю, — и можете подключать полиграф, но искать хоть каплю сомнения в этих словах заведомо бесполезно.

Чонгук переводит на него внимательный взгляд. И если бы Тэхён посмотрел в ответ, то смог бы разглядеть в нём облегчение и благодарность. Но загорается зелёный, и он не отрывает глаз от дороги, поэтому может только догадываться. Тогда, чтобы быть точно услышанным, Чонгук наконец кладёт поверх его ладони свою и гладит большим пальцем. Тэхён расслабляется, когда ощущает чужое касание, только теперь понимая, насколько оно было ему необходимо. Внутри всё сходит с ума. Как же много он чувствует сейчас, это просто невозможно.

— А шарф я тебе всё-таки подарю. Может, мёрзнуть меньше будешь. Руки до сих пор холодные.

Чонгук смотрит на него как-то странно, больно уж подозрительно прищурившись, что-то прикидывая в голове.

— У тебя есть ещё один?

— Да, но...

— Тогда я возьму твой, — руки уже тянут его с шеи, и, чтобы избежать опасной ситуации, Тэхён помогает размотать сам.

Его возмущение тонет в смешке Чонгука, который уже наматывает тёплый, пахнущий Тэхёном шарф себе на шею.

— Он мне нравится, — парень не стесняясь зарывается в ткань носом и с упоением втягивает в себя воздух.

Это сводит в ума. Тэхён кусает язык, чтобы не улыбаться слишком широко, но это не особо помогает.

— Мы едем ко мне?

— Да.

— Я ни разу не был у тебя, — как бы между прочим роняет Чонгук.

— А ты хочешь?

— Возможно, не сегодня, но вообще да, — он поворачивает голову, — Тэхён, — зовёт не столько, чтобы отвлечь от дороги, сколько для того, чтобы обратить внимание на последующие слова, сказанные внезапно серьёзным тоном: — Я хочу всё, что с тобой связано.

Идиотское сердце снова ощутимо сбивается с ритма. Глаза испуганно скачут. Это должно быть вне закона. Чонгук продолжает испытующе буравить его глазами, как будто чего-то ждёт. Но Тэхён не понимает чего именно и ощущает себя полным идиотом, когда отвечает лишь короткое:

— Хорошо.

Хорошо? Серьёзно, блять? Мысленно он отвешивает себе смачный подзатыльник и для надёжности бьёт коленом прямо в живот. Чтобы неповадно было.

Чонгук, очевидно, такого же мнения, потому что поджимает губы и коротко, почти разочарованно кивает, отворачиваясь и упираясь виском в холодное стекло. Да что же это такое. Почему всё так сложно? Что именно он должен сделать? Можно ему пошаговую инструкцию?

Оставшиеся жалкие минуты он кидает косые виноватые взгляды на задумчивого, неподвижного парня, и судорожно пытается подобрать слова, которые могли бы исправить положение. Чонгук не сердился, но его явно беспокоило что-то ещё. Что-то, что висело в каждом его долгом выжидающем взгляде.

Тэхён тормозит у знакомой многоэтажки, лишь редкие окна которой всё ещё горят светом.

— Чонгук, — зовёт тихо.

— М? — тот уже отстегнул ремень и успел нацепить на лицо беззаботную маску. Даже губы вновь тронуло лёгкое подобие улыбки. Совсем неправдоподобное.

Почему-то Тэхён был уверен, что после сегодняшнего разговора должно было стать проще. Это ведь было бы закономерно? Но легче не становилось. В механизме их взаимоотношения всё ещё оставалась какая-то палка, мешавшая нормальному вращению зубчатых колёс.

— Ты же знаешь, что теперь тебе необязательно что-то придумывать, чтобы со мной увидеться? Достаточно просто об этом сказать.

— Сказать... — Чонгук, усмехнувшись, толкает язык за щёку. — А ты скажешь?

Тэхён смотрит на него растеряно, потому что уловить посыл в этих словах не удаётся. Он судорожно пытается отыскать правильный ответ, но даже не знает, где хотя бы примерно его искать, поэтому просто продолжает молчать. Чонгук понимает это молчание по-своему. Неправильно.

— Я понял, — качает тот головой и снова давит из себя улыбку. — Доброй ночи.

Он уже собирается выйти, когда Тэхён хватает его за руку. И, слава Богу, он понятия не имеет каким умоляющим взглядом смотрит на Чонгука в тот момент, когда их взгляды пересекаются. Его гордость бы не выдержала такого удара. Тогда парень аккуратно кладёт ладонь ему на шею, притягивая ближе, и оставляет трепетный поцелуй на лбу, который ещё долго будет огнём гореть на его коже.

А Тэхён всю оставшуюся ночь пролежит в постели, не сомкнув глаз, и анализируя что же, чёрт возьми, он снова сделал не так.

Новая неделя принесла с собой упрочившиеся холода. Поэтому утренний воздух очередного серого четверга был резким, острым, и казалось, что каждый вдох оставляет на лёгких ледяной налёт. Тэхён, натянув ворот пальто до подбородка и кутаясь в шарф, спешит ко входу в университет, попутно кидая приветствия встретившимся на пути однокурсникам.

Впереди ждало два семинара, на одном из которых обещали устроить проверочную, и ещё три лекции. Расписание не напрягало ни на грамм, Тэхён получал почти какое-то мазохистское наслаждение от учёбы на филологическом, а вот то, что Чонгук написал, что в обед встретиться снова не получится, потому что ему надо разобраться с долгами, немного, совсем чуть-чуть, сбивало его с тропы холодного, собранного равнодушия.

С появлением Чонгука вообще стало гораздо сложнее управлять своим внутренним состоянием, потому что всплыли давно потерянные, безопасно похороненные и забытые чувства. Приручить их и совладать с вернувшейся вместе с ними стихийностью приходилось учиться прямо на ходу с чистого листа. Потому что Тэхён, привыкший к спокойной наледи в душе, теперь ощущает, как чьё-то внимание, забота и простое присутствие топят ледяной налёт, покрывающий привычную сдержанность его сердца.

Он уже почти доходит до дверей главного корпуса, когда чувствует знакомый, лёгкий холодок в затылке — то самое чувство, будто на тебя пристально смотрят. Тэхён оборачивается, но никого не находит, и, помешкав, продолжает путь.

Тогда в кармане, прямо под ладонью, вибрирует телефон, и он снова останавливается.

— Да?

— Обернись ещё раз, — слышит в трубке и послушно крутит головой. — Доброе утро.

Улыбающийся Чонгук нагоняет его спокойным шагом. Он сменил короткую куртку на пуховик, но себе не изменил: на голове глубокий капюшон, а замок так и остался расстёгнутым. Зато на шее шарф, тот самый. Тэхён смотрит на него в замешательстве несколько секунд, прежде чем его лицо озаряется ответной ласковой улыбкой. Кажется, даже холод на улице отступает, и воздух вокруг становится чуть теплее.

— Ты же сказал, тебе некогда.

В его руках Тэхён замечает подставку с двумя бумажными стаканчиками.

— Я сказал, что не смогу в обед. Ничего не мешает мне увидеть тебя перед парами, — Чонгук протягивает ему один стакан. — Не знаю, понравится или нет, но я взял мокачино. Согреешься.

Тэхён с благодарностью принимает напиток, для чего-то кивает, и они продолжают путь плечом к плечу.

— Чимин расстроится, что я ничего не принёс и ему тоже, — шутит он, когда они останавливаются у случайной аудитории.

— Скажи ему, что я ухаживаю только за своим возлюбленным, а он всегда может купить кофе в автомате, — на спине даже под плотной тканью пальто ощущается прикосновение широкой ладони.

— Ты ужасен, — Тэхён смеётся и решает, что в следующий раз обязательно сам забежит в кофейню перед занятиями. Ему самому почему-то в голову это не пришло.

— Врёшь, тебе нравится, — Чонгук подмигивает ему и, пару раз напоследок проведя ладонью по спине, прощается, направляясь в противоположном направлении. У него занятия в другом крыле.

Тэхён стоит на месте ещё несколько секунд, следя, как тёмная фигура в пуховике удаляется по коридору, пока та не скрывается за поворотом, а после направляется к своему кабинету. Возлюбленный. Он, правда, его так назвал? Тэхён лыбится, как дурак. Перекатывает это слово, отдающее невероятной сладостью, на языке, будто конфету, которую нужно рассасывать медленно, чтобы не потерять ни капли вкуса.

Он так привык быть один, что каждый новый день для него теперь — настоящее открытие.

Тэхён входит в аудиторию, ещё лишь наполовину заполненную студентами. Чимин уже сидит на своём обычном месте у окна и строит ему недовольные глазки.

— А мой где? — спрашивает тот, когда Тэхён усаживается рядом, ставя стаканчик на парту.

— В автомате, — со смешком отвечает он, наблюдая, как лицо друга принимает максимально осуждающее выражение, по которому сразу понятно, что он догадался, кому на самом деле принадлежали эти слова.

— Это от Чонгука, верно?

— Ага, — Тэхён смущённо поджимает губы, сбрасывая с себя верхнюю одежду.

— Никакого уважения к старшим, — он неодобрительно цокает, закатывая глаза. — Я ему ещё выскажу.

Уголки губ Тэхёна предательски подрагивают, и чтобы не раззадоривать Чимина, он тянется к стаканчику, чтобы сделать глоток. Напиток оказывается идеальной температуры, сладковатый, но с лёгкой горчинкой. Совсем как тот, кто его принёс.

Это было странно: такое внимание. Ново. Пугающе приятно. Как будто кто-то взял его чёрно-белый, чётко структурированный мир и стал медленно, капля за каплей, добавлять в него цвет. Робкий алый всплеск из лепестков роз, тёплый коричневый оттенок кофе из чужих рук, глубокий синий цвет пуховика в утренней дымке. И его собственная жизнь постепенно обретала настоящую глубину.

Страшно было привыкнуть. Страшнее всего прочего было в итоге дать слабину и выпустить наружу заточённого внутри монстра, жадного и ненасытного, смиренно дожидающегося своего часа, сверкая глазами в самом тёмном уголке души, куда сам Тэхён не решался заглядывать. Монстра, который сжирает всё, что ему кидают, который, если начать кормить, будет требовать всё больше и больше, пока не проглотит тебя с потрохами. Монстра, который обязательно всё испортит.

Тэхён знал себя. И боялся, что в какой-то момент Чонгук, открыв для себя эту его сторону, начнёт скучать по временам, когда его отталкивали, когда всё было проще и безопаснее. Потому клялся и божился, что будет держать свои порывы в узде, не позволит этому голоду вырваться наружу, не возьмёт больше, чем ему предложат. Что не разрушит то хрупкое, тёплое, что между ними только начало расти. В этот раз всё иначе. К Чонгуку у него совсем другое. Настоящее.

Чонгук же, казалось, не боялся вообще ничего. Не отступал ни на шаг назад, не выстраивал вокруг себя защитных конструкций, как будто заранее принимал все возможные последствия и говорил без слов, что выдержит. И эта его непрошибаемая уверенность действовала, как успокоительное. Монстр в душе Тэхёна каждый раз затихал под этим спокойным, ласковым взглядом.

И баррикады, выстроенные годами, продолжали неумолимо рушиться, освобождая место, целый полигон, для чего-то нового. Чонгук позволял ему быть разным. Колким и нежным. Сильным и уставшим. Независимым и даже нуждающимся.

И Тэхён учился доверять ему. Мир по-прежнему пугал своей новизной и выкручивающейся яркостью, но двигаться было легче, когда бегущей строкой на подкорке маячила мысль о том, что рядом есть человек, который не боялся его теней; который всегда находится в пределах досягаемости, и стоит только протянуть руку, чтобы её обвили чужие крепкие пальцы. И с этим знанием даже самый глубокий, самый тёмный цвет на палитре его новой жизни переставал казаться угрозой. Он становился просто ещё одним оттенком. Ещё одной частью их общей, сложной, пугающей и прекрасной картины, которую они рисовали вместе, день за днём.

Раньше он думал, что близость — это всегда про риск. Про боль, про потерю контроля, про неизбежные трещины, разбегающиеся паутиной по бестелесной душе. А теперь вдруг выясняется, что она может быть и про покой. Про то, как тебя видят в разных состояниях и не торопятся исправлять.

Тэхён делает пометку на полях раскрытой тетради и только потом понимает, что написал имя. Быстро зачеркивает, оглядываясь на Чимина, который, к счастью, не обращает на него никакого внимания. Улыбка проступает сама собой, а день больше не кажется таким уж холодным.

Забирать Чонгука после ежедневных репетиций очень быстро вошло у Тэхёна в привычку и стало частью рутины, которая успокаивала и дарила умиротворение. Это было то особое время, которое они делили только на двоих и которое не могло отнять даже самое загруженное расписание. Даже если после предстояла бессонная ночь за конспектами, анализом литературы или работой, Тэхён всё равно встречал его. Чтобы отвезти домой и не беспокоиться — говорил он себе. Чтобы просто побыть вместе — напоминала правда.

Сегодня он приехал раньше. Ему не впервой, поэтому он просто заходит в студию и проходит к низкой скамейке напротив зеркальной стены. Чонгук, бросив на него короткий взгляд в зеркало, не отвлекается, продолжая танцевать. Из колонок играет довольно приятная мелодия. Её Тэхён не знает, но слова песни заставляют его хмыкнуть про себя. Он касается экрана лежащего рядом телефона и видит на нём название композиции «PLAZA — Still Alive».

— Перемотай на припев, — просит Чонгук, останавливаясь и стряхивая напряжение в конечностях.

Музыка замирает только на долю секунды, — Чонгук лишь успевает вдохнуть поглубже, — и вновь накрывает пространство плотной волной, а тело парня тут же подхватывает этот импульс. Плечи мягко перекатываются, грудная клетка раскрывается и снова собирается, бёдра ведут за собой шаг. Каждое движение текучее, вязкое, будто он не двигается, а переливается из одного состояния в другое.

Тэхён наблюдает за тем, как он всецело отдаётся танцу, и не может оторвать взгляда. До чего же завораживающее зрелище, он будто бы рождён для этого.

Чонгук почти не смотрит на себя в зеркало. Его взгляд расфокусирован, направлен куда-то внутрь, туда, где звук и тело давно стали единым целым. Он будто разговаривает с музыкой на своём языке: иногда отвечает ей резким акцентом — быстрым разворотом, внезапным выпадом вперёд; иногда, наоборот, растворяется в ней, позволяя ритму всецело вести себя, расслабляя колени, позволяя спине прогибаться и выпрямляться в медленном, почти ленивом темпе.

Тэхён ловит себя на том, что следит не за всей фигурой сразу, а за деталями. За тем, как напрягаются мышцы на шее, когда Чонгук резко останавливается. За тем, как пальцы сжимаются в кулак и тут же разжимаются. За тем, как его дыхание становится видимым: грудь поднимается чаще, рот приоткрывается. И в этом есть что-то пугающе личное, почти интимное.

В какой-то момент он резко останавливается, оставляя движение недосказанным, и до Тэхёна не сразу доходит, что он закончил. Чонгук стоит, слегка согнувшись, уперев ладони в бёдра, тяжело дышит, а потом медленно выпрямляется и наконец встречается взглядом с Тэхёном в отражении.

— Ну как? — хрипит Чонгук, разворачиваясь к нему. Футболка липнет к телу, волосы потеряли всякое напоминание об укладке, чёлка хаотично спадает на лоб, а взгляд исподлобья кажется слишком тяжёлым, чтобы его вынести. Но Тэхён с задачей справляется.

— Не помню такой хореографии у Хосока на занятиях, — да, на групповые репетиции он тоже приходил.

— Это моё. Для души, — жмёт плечами.

— Превосходно, как всегда.

— От тебя похвалу слышать особенно приятно.

— Я ничего не понимаю в танцах, — напоминает Тэхён.

— Зато я вижу, как ты смотришь, — он разворачивается и подходит ближе, становясь меж широко расставленных ног, и, возвышаясь серой скалой, смотрит на него сверху вниз с самодовольной ухмылкой на лице. Жар от его тела, запах пота и хлопка обрушиваются на Тэхёна волной, и внезапно он ощущает, как стена за спиной перестаёт быть опорой, превратившись в ловушку. Каждое сказанное слово падает между ними тяжёлой каплей. — Это приятно.

— Конечно, я смотрю. Здесь никого, кроме тебя, нет, — пытается извернуться, закатив глаза.

Но Чонгук на язвительное высказывание не реагирует, он парень непробиваемый. Вместо этого он медленно, нарочито плавно присаживается на корточки, и их лица оказываются почти на одном уровне. Слишком близко. Тэхён видит каждую каплю пота на его висках, раздувающиеся ноздри и то, как темнеют зрачки, поглощая радужку.

— Правда? — спрашивает поддельно-невинно, приподняв брови. Голос его становится интимно низким. — Дело только в этом?

Не глядя, Чонгук на ощупь тянется за бутылкой, стоящей у ног Тэхёна, откручивает крышку, подносит её к губам, но не делает и глотка. Расстояние между ними настолько ничтожное, что подобное движение физически невозможно. Это чистый театр. Провокация. Они оба это понимают. Поэтому просто продолжают играть в гляделки. На лице Чонгука больше не видно улыбки, а воздух с каждой секундой всё сильнее электризуется: Тэхён чувствует, как лёгкие обжигает на каждом неровном вдохе. Взор Чонгука, тяжёлый и неотрывный, скользит по его лицу ниже, где задерживается достаточно долго, чтобы стать откровенно красноречивым. По спине пробегает разряд, и Тэхён почти слышит, как громко стучит его собственное сердце, отдаваясь эхом в пустом помещении.

Он видит, как губы Чонгука слегка приоткрываются, видит, как его веки опускаются на долю секунды. Он прекрасно знает, что сейчас должно произойти. И всё его тело, каждый нерв, каждая клетка, кричит в немом согласии.

Чонгук наклоняется ещё ближе, и когда Тэхён уже готов сдаться, резко выпрямляется. Разминает шею, а потом, откинув голову назад, он подносит бутылку ко рту и делает несколько жадных глотков, удовлетворённо мыча.

— Буду готов через пятнадцать минут, — кидает как ни в чём ни бывало и направляется в сторону раздевалки.

Тэхён роняет взгляд в пол и пытается привести в порядок хаос, в который превратились его мысли. Глаза расширяются, когда он думает о том, что только что произошло. Или, точнее будет сказать, о том, что не. О том, как он ждал, что Чонгук его поцелует. Но тот просто ушел. Ему смешно? Что вообще происходит с ним в последнее время? Ответов нет, поэтому всё, что ему остается — это сидеть в пустом зале в одиночестве, наблюдая за своим обескураженным отражением и пытаясь привести дыхание и сердцебиение в норму. Времени на это, слава богу, ему хватает. Когда Чонгук возвращается, он ведёт себя так, будто ничего не случилось, поэтому и Тэхён решает не заострять на этом внимание, поспешно выкидывая из головы ненужные мысли.

И всё же ему кажется, что Чонгук сегодня в особенно хорошем расположении духа. Он много улыбается, а еще, пока они едут до дома, без остановки ерзает на своём месте, двигаясь под музыку и подпевая каждой песне иногда совсем невпопад.

— Что-то случилось? — решает всё же поинтересоваться, кидая мимолётный взгляд.

— Нет, — тот смотрит на него искрящимися глазами. — Рад тебя видеть.

— Мы же видимся каждый день.

— Правда, здорово?

Тэхён смеётся. Боковым зрением он замечает, как Чонгук тянется к его руке, лежащей на подлокотнике, но, так и не коснувшись, сжимает ладонь в кулак и стучит пару раз по своему колену. Замечает так же и то, как спустя пару минут в тишине, тот начинает нервно трясти правой ногой и кусает ноготь большого пальца, отворачиваясь к окну. Окну, в котором, если правильно сфокусировать взгляд, застыло поверх проносящихся пейзажей города отражение водителя, в которое он и всматривается.

— Что, уже не так здорово? — он уже жалеет, что вообще спросил.

Но Чонгук причиной резкой смены своего настроения делиться не спешит и продолжает отмалчиваться. Тогда Тэхён сам перехватывает чужую ладонь и тянет к себе. Если бы что-то было не так, Чонгук вряд ли бы в ответ моментально переплёл их пальцы. Но он даже прекращает тревожно дёргать ногой и расслабленно откидывается на сиденье. И снова слабо улыбается.

Интересно, что у него сейчас в голове?

— Останешься у меня сегодня? — звучит вопрос, вклинившийся в тишину между двумя композициями.

С прошлого раза он еще ни разу не поднимался в его квартиру. Как-то время всегда неподходящее.

— Не могу, извини, мне сегодня нужно поработать, — и это чистая правда, поэтому он в сожалении пожимает губы.

Чонгук только кивает.

А когда машина останавливается напротив его подъезда, он, отстегнув ремень, наклоняется к Тэхёну. Но замирает в нерешительности. Распахивает губы, чтобы что-то сказать, но в итоге лишь вздыхает. Взгляд его мимолётно падает на чужие губы, и он гулко сглатывает, отстраняясь. Треплет Тэхёна по плечу и, бросив скомканное «Спокойной ночи», покидает салон, уходит быстрым шагом, не оглядываясь, хотя автомобиль всё так же стоит на месте, даже когда дверь подъезда с характерным звуком закрывается за его спиной.

И это тот самый момент, когда в голову начинают лезть не самые приятные и понятные мысли. Тэхён хмурится сам себе, когда непонимание бьётся внутри о края его черепной коробки.

Он сжимает руль, ощущая, как напряжение в плечах растёт. Раздражение, тревога, тягучая пустота — всё перемешивается, оставляя неприятный осадок. Неужели он сделал что-то не так? Снова? Он выдыхает, пытаясь сбросить охватившее его чувство, но оно только плотнее затягивает петлю на шее. То, как Чонгук посмотрел на него напоследок, то как он просто похлопал его по плечу...

Заебало. Честно.