(4) Закон энтропии (2/2)

Чонгук хмурится, потому что ему не нравится, как это звучит, и потому что он не совсем понимает смысла этой фигуры речи. Преувеличение, драматизация? Но то, как Юнги произнес эти слова: тихо и до боли печально, — не оставляло сомнений в том, что это его самого не на шутку беспокоит.

Юнги вытаскивает из нагрудного кармана своей клетчатой рубашки сложенный вчетверо листок бумаги и протягивает младшему.

— Держи.

Чонгук поспешно тушит окурок, принимает протянутый лист, разворачивает и сдавленно выдыхает.

— Зачем?

На бумаге простым карандашом набросан скетч портрета хмурого парня, который, закусив колпачок ручки, сосредоточенно смотрит в блокнот. Пряди прямых волос хаотично спадают на лоб, из-за чего совсем не видно глаз, но Чонгук уверен, что в момент, когда был сделан рисунок, они были наполнены печалью.

— Не знаю, подарок художника, — жмёт плечами Мин. И ничего, что случайные портреты обычно дарят тем, кто на них изображен. Он тяжело вздыхает, вновь поворачиваясь к балконной двери, и добавляет:

— Спроси у него, что он пишет.

Чонгук не знает, что сказать, что ответить или о чем ещё спросить. Он просто пялится на портрет, который Юнги закончил точно не больше двух часов назад. Взгляд скользит к блокноту, что держат тонкие длинные пальцы. Ему правда интересно, что же Тэхён постоянно пишет. Он видел его с телефоном, но блокнот в чужих руках ещё не заставал. Но с чего бы ему вдруг рассказывать Чонгуку о таком?

— Возвращайся, все ждут, — больше Юнги ничего не говорит и не объясняет. Лучше оставить парня наедине с собой, пусть подумает, пусть что-то для себя решит, к чему-то придёт.

Дверь бесшумно закрывается, и Чонгук, оставшись в одиночестве, ловит флешбэки.

«Начнем с начала?»

«Сомневаюсь, что мы подружимся».

Он бережно складывает листок и убирает в карман. Хочется ли ему быть с Тэхёном друзьями? Он странный, непонятный, непоследовательный, и ощущается как-то иначе, не так, как остальные. Как многословное молчание, как творческий беспорядок, как россыпь звезд на ночном небе, которые для кого-то останутся лишь хаотично разбросанными светящимися точками, а кто-то распознает в них упорядоченное созвездие. На каком-то клеточном уровне к нему тянет. Тянет непреодолимо. И Чонгук не видит причин держаться подальше от человека, который не оставляет равнодушным. В его жизни и без того слишком мало эмоций, чтобы их ещё и сознательно избегать. Каждый человек это — вселенная. А вселенная, как известно, по закону энтропии естественным образом стремится к хаосу. И сейчас вселенная Чонгука стремится на возрастающих скоростях к хаосу, имя которому Тэхён. И что с этим делать совершенно не ясно.

По парковке между рядами быстро плывёт мужская фигура. Слишком далеко и темно, чтобы увидеть хоть что-то кроме очертаний, но Чонгук уверен, что это Тэхён. Светлые волосы и белая футболка не дают усомниться. Успокоился и вернулся за своим транспортным средством. Тревога откатывается волной, уступая место мрачной грусти. Где он был всё это время? Бежал, пока не выдохся? Бесцельно бродил по улице? Выжидал за углом дома, чтобы удостовериться, что Чонгук точно больше не появится? Автомобиль оживает, стреляя перед собой холодным светом фар, и поспешно выезжает с парковки, издав на прощание сердитый рык, нетерпеливо газуя.

Чонгук глубоко вдыхает. Отяжелевший осенний воздух оседает в лёгких тоской по недоступному, ностальгией по никогда не произошедшему. Салон авто, запах ароматизатора и оседающий в лёгких аромат кардамона с лёгким отголоском ванили. Хочется вновь оказаться в этой машине и ощутить смешение терпких ароматов. Хочется не стоять сейчас на балконе, а изучать сосредоточенный профиль водителя, пока тот не сводит глаз с дороги. И думать о том, как красиво его руки смотрятся на руле. Но, судя по всему, это светит ему, только если Тэхён решит его прикончить, а после закинет труп в багажник, чтобы увезти подальше и закопать. А из багажника мало что видно, кроме отчетливой трагичной перспективы.

Невесело усмехнувшись собственным мыслям, он тушит очередной окурок и возвращается в гостиную, где продолжается марафон фильмов ужасов, попутно прихватив с собой банку пива из холодильника и спрятав её за спиной.

— О, а вот и человек, который ненавидит своих друзей, — шутит Хосок, как только Чонгук появляется в дверном проеме, и ставит фильм на паузу, на что Чимин недовольно протестует, и начинается настоящая борьба за пульт.

— Я просто не принёс тебе пиво, — Чонгук давит из себя улыбку, подходя ближе.

— Да уж, драма века, — соглашается Намджун.

— Так все и начинается, — Хосок кряхтит, пока вырывает пульт из рук Пака. — Сначала это, а потом нож в спину. Доверие уже подорвано.

Чонгук подходит ближе и достает из-за спины холодную банку, протягивая её старшему в знак примирения.

— А если так? — и смотрит заговорщически. Хосок тут же забывает про пульт, отпихивая от себя Чимина, который победоносно нажимает на кнопку «play» и делает звук погромче.

— О, чудо! Доверие восстановлено! — орёт старший, перекрикивая телевизор.

— Да, заткнитесь вы все, наконец-то! — одновременно кричат Юнги с Чимином.

Чонгук просит кратко ввести его в курс дела, заваливаясь на диван между Юнги и Сокджином и обнимая обоих за плечи, но первый лишь раздраженно шикает, мол смотри и сам всё поймешь. Поэтому следующий час они ни о чём не говорят. Разве что двое любителей всё комментировать (не будем тыкать пальцами — Хосок и Сокджин) вставляют свои пять копеек, оценивая каждое неразумное действие героев на экране. А неразумного в их поведении было немало. В целом, довольно посредственный хоррор, таких Чонгук видел сотню.

Когда фильм заканчивается, не дождавшись оглашения планов на следующие пару часов, Чонгук ретируется, ссылаясь на сильную усталость. А когда Намджун услужливо предлагает ему гостевую комнату, отказывается. Он и правда очень устал, и не хочется разбавлять всем вечер своей кислой миной, а спать он привык исключительно в своей постели. Чимин бросает на него неоднозначные взгляды, предвещающие расспрос с пристрастием. Но это будет потом. Поэтому, попросив прощения, вызывает такси, а пока обувается, к нему подбегает Хосок.

— Вот ещё что… — тот шарит по карманам своей цветастой куртки, и, выудив оттуда ключи, вкладывает их Чонгуку в ладонь и самостоятельно зажимает чужие пальцы в кулак. — Это ключи от студии. Приходи в любое время. А после десяти вечера там обычно никого не бывает.

— Спасибо, правда, — Чонгук смотрит на него с восхищением и не знает, как выразить всю ту благодарность, что переполняет его в данный момент.

— Будешь должен до конца жизни, — хлопает его по плечу Хосок с деланно сочувствующим тоном, а после заливается смехом и скачет обратно в комнату.

Чонгук разжимает кулак и глядит на ладонь с легким трепетом. Брелок со Стичем с широкой улыбкой смотрит на него в ответ.

В понедельник Чонгук нехотя плетется на пары. Он провел бессонную ночь, думая о Тэхёне и о том, что произошло, но ни к чему по итогу не пришел. А ещё он знал, что сегодня Чимин, пытающийся дорваться до объяснений, после занятий будет терроризировать его вопросами. Но он не был уверен в том, что найдется с ответами. Ему бы самому кто объяснил это всё, разжевал как следует. Он был уверен точно лишь в одном: Тэхён снова начнет его избегать.

Однако, когда во время большого перерыва они, по обыкновению, встречаются с Чимином в столовой, покупают еду и идут к столу, который его друг предварительно занял, кинув рюкзак прям на столешницу, Чонгук запоздало понимает, что они будут не одни. Тэхён даже в помещении полном людей выглядит отрешенно и обособленно, будто пазл совершенно иной мозаики, закинутый чьей-то невидимой рукой в абсолютно небрежном жесте. Глаза Чонгука цепляются лишь за него, полностью игнорируя кипящую жизнью толпу. На столе перед Тэхёном вместо еды находится книга, и — что больше всего трогает Чонгука — читая одну страницу разворота, он любовно поглаживает пальцами другую. Так обычно люди гладят кота, спящего на их коленях, пока занимаются своими делами. Так бы Чонгук гладил любимого человека, уснувшего у него на руках. В голове не осталось никаких мыслей, кроме одной: вот бы почувствовать столь же нежные прикосновения пальцев Тэхёна на своем лице, — и Чонгук торопится от этой мысли отмахнуться, как от назойливой мухи. Завидев их, парень стаскивает чиминов рюкзак со стола и кидает его на пустой стул, освобождая место для подносов. Сам лишь тянется к стоящей у края стола бутылке воды. Это окончательно развеивает непрошенные фантазии своей прозаичностью. Не в этой жизни, Чонгук. В этой Тэхён шарахается от любого поползновения в свою сторону и кричит оставить его в покое.

Пытаясь никак не выдать своего смятения и дискомфорта, Чонгук опускает поднос, не поднимая глаз. Смотреть на Тэхёна не хочется так же сильно, как и тянет никогда не сводить с него глаз.

— Привет, — Тэхён хоть и безэмоционально, но здоровается первым. Привычный сценарий рвётся. Распускается канвой, необработанные края которой под неосторожными движениями лохматятся все больше. Сегодня что, конец света обещали? А как же «Не разговаривай со мной»?

— Привет, — сухо бросает Чонгук себе под нос, силясь не посмотреть в глаза напротив. Признаться честно, он просто боится того, что может в них увидеть.

— И на мой день рождения пойдём в бар, отказы не принимаются, — не обращая внимания на напряжение между этими двумя, продолжает прерванный диалог Чимин. — Я не собираюсь бойкотировать этот день, как некоторые.

— Намек прозрачнее некуда, — бубнит он в ответ.

— Вообще я надеялся, что-то могло измениться за время твоего отъезда, но ты как обычно даже из дома не вышел, — с укоризной сетует Чимин, набивая рот. И как умудряется есть и болтать одновременно? Это талант.

Чонгук бросает быстрый взгляд на Тэхёна. Ему не хочется заострять внимание на этой теме в его присутствии. Как хорошо, что ему всегда все равно и вопросов он не задает, ведь зачем ему знать о Чонгуке хоть что-то. Он для него пустое место.

— У тебя недавно был день рождения?

Чонгук слышит гром среди ясного неба. И ощущает, как молния бьёт в него высоким разрядом прямо под крышей здания. И проклинает болтливый язык Чимина.

— Да, в начале сентября, — нехотя отвечает.

Ему некомфортно, хочется как будто скинуть с себя что-то навязчиво налипшее к телу, и удивление возрастает в тысячу раз, когда он понимает, что это «что-то» — заинтересованный немигающий взгляд Тэхёна. Какого чёрта? Его инопланетяне подменили, или он просто издевается?

— Тогда почему…

— Почему никто даже не заикнулся об этом? Это табу, Чонгук сам попросил об этом много лет назад, — поясняет Чимин, хотя пытливый цепкий взгляд был направлен совсем не на него. — Ещё до отъезда.

Чонгук не поднимает головы и старательно делает вид, что его здесь нет. Безуспешно. Внутри начинает клокотать негодующее раздражение.

— А в чем причина?

— У него…

— Если захочу, я сам расскажу! — рявкает он слишком уж враждебно, затыкая лучшего друга. — Причина — это моё личное, с посторонними я делиться не собираюсь. А насколько мне не изменяет память, — пауза сопровождается прямым вызывающим взглядом, — мы с Тэхёном не друзья.

Он возвращает Тэхёну его же слова и внимательно следит за его реакцией. Маска на лице не даёт трещин, лишь глаза, Чонгук может поклясться, наполняются болезненной тоской. Веки его дрожат, силясь опуститься и скрыть чересчур искренние зеркала души под пушистым ресницами.

Чимин смотрит поочередно то на одного, то на другого и явно не прочь провалиться сквозь землю. В перепалке парней, между которыми происходило что-то ему неизвестное, не было места для третьих лиц. Чимин ощущает себя, как человек, который не должен был видеть и слышать определённых вещей, но поневоле попал на чей-то личный разговор.

Несколько секунд Чонгук и Тэхён буравят друг друга глазами, а потом второй поднимается с места, хватая со стола книгу и воду.

— Меня Юнги уже, наверное, заждался, я пойду, — и уходит, не оборачиваясь.

— И на кой черт вообще припёрся, если ничего не ел, и если его ждут, — зло шипит Чонгук, агрессивно тыча палочками в рис, будто пытаясь его заколоть. — И вообще с каких пор он и в универе тусит с Юнги, а не с тобой?

— Вообще-то он пришел из-за тебя, — тихо отвечает Чимин и тоже возвращается к еде.

Рука, в очередной раз замахнувшаяся на ни в чем неповинный рис, замирает в воздухе.

— Что?

— Что слышал, — печальные нотки в голосе Чимина успокаивают гневливое наваждение, и снова накатывает волна стыда. — Сказал, что ему стыдно перед тобой за вчерашнее.

Друг замолкает, вероятно, ожидая пояснений, а когда их не следует, взрывается негодованием.

— Слушай, я без понятий, что у вас произошло, уж спасибо, что не посвящаешь ни во что даже лучшего друга, но тебе обязательно вот так срываться?

— Я…

— А к Юнги он убежал, потому что должен помочь ему с выпускным проектом. Что на тебя нашло? Почему ты такой нервный в последнее время?

Блядство. Чувство вины огненной лавой растекается по венам. Чонгук так сильно терзает нижнюю губу зубами, что вдруг чувствует железный привкус на языке.

— Не знаешь, где они встретятся?

— Юнги во время большого перерыва всегда на улице в сквере зависает, — всё ещё недовольно отвечает Пак, а Чонгук сразу же подскакивает с места, хватая рюкзак.

— Эй, ты куда?

— Извини, я потом тебе, правда, всё объясню, хорошо? Но сейчас мне надо извиниться, — и ничего и никого не слыша, от вылетает из столовой и несется по коридорам на выход, во внутренний двор.

Оказавшись на улице, в растерянности вертит головой по сторонам, пытаясь выловить среди многочисленных студентов знакомые лица. Уходит не меньше десяти минут на то, чтобы на огромной площади сквера, полной бурлящей суеты, наконец заметить сгорбленную фигуру Юнги, сидящего на траве под деревом в окружении разрисованных листов. Сделав еще несколько шагов, Чонгук увидел и Тэхёна, что сидел рядом, прислонивший спиной к стволу, и сразу же отскочил назад, чтобы остаться незамеченным. План с извинениями уже провален, поэтому ему остается только уйти. Но ведь они его не увидели, и соблазн подкрасться и послушать беседу настолько велик, что Чонгук мнется в нерешительности некоторое время, торгуясь с собственной совестью, и в конце концов всё же сдается своему любопытству.

Большое раскидистое дерево — его спасение. За его широким стволом легко спрятаться, поэтому приблизившись с противоположной стороны и усевшись прямо на землю, он мог быть уверен, что не попадётся парням на глаза. Хотя и рискует оказаться рассекреченным, если они решат уйти раньше, чем это сделает он.

— Пока что это только эскизы, полотна будут отличаться, — доносится до его ушей как всегда спокойный голос Юнги.

— А если тебе не понравится?

— Я дам тебе основную идею, а дальше просто пиши то, что чувствуешь. Начни с этого.

Чонгук, весь превратившийся в слух и слившийся с корой дерева, не видит, но догадывается, что сейчас Юнги отдает Тэхёну одну из своих наработок.

— Хорошо, — звучит с огромный сомнением, очевидно, что рисунок вызвал у Тэхёна замешательство. — А это что, Ч…

— Да, кстати, что там с Чонгуком?

— А что с ним?

— Мне то зубы не заговаривай. Убежал вчера за тобой и вернулся чернее тучи.

— Лучше бы не бежал, — Чонгуку еле удаётся разобрать слова, настолько тихо и скомкано их произносит Тэхён.

— Что произошло?

— Я…наговорил лишнего.

Это что, раскаяние? И почему он не говорит ничего о том, как потерял сознание, как будто это неважно?

— Тогда тебе стоит извиниться перед ним.

— Он не станет меня слушать. Теперь уж точно.

— Чонгук-то? Шутишь? Он может сколь угодно сильно злиться, но тебя не оттолкнет.

Тэхён долго молчит, и Чонгук уже почти порывается встать и уйти, теряя надежду на то, что услышит ответ.

— Хорошо. Ты прав.

В груди странно ёкает.

— Ого, значит, лёд тронулся, — Чонгук может представить, как Юнги сейчас кривит губы в одобряющей гримасе и показывает большой палец. Хотя, возможно, это лишь его воображение.

— Нет, это я тронулся, — Тэхён грустно усмехается. — Умом.

Они смеются, а Чонгук решает, что нужно ретироваться, пока не поздно, пока не поймали с поличным. Поэтому осторожно покидает своё укрытие и убегает, как нашкодивший мальчишка, крепко прижимая рюкзак к груди, полный волнительного предвкушения.

Он не должен был слышать этого разговора. Но теперь исходные данные у задачки именно такие. И одно он знает наверняка: он очень благодарен Юнги.

Не воспользоваться предложением Хосока было бы просто кощунством. К тому же, ребята были правы: лишать себя того, отчего душа трепетала, — изощренный способ самоистязания. Вот уже несколько дней Чонгук заканчивал почти каждый вечер в пустых стенах танцевальной студии. Ближе к полуночи здесь точно никого не бывало, и он мог со спокойной душой танцевать до потери сознания.

Год перерыва совершенно бессовестно давал о себе знать, но в целом тело помнило, оно тянулось, отзывалось ритму музыки, как струны виолончели отзываются музыкальной вибрацией на каждое движение рук музыканта. С поступлением в высшее учебное заведение в Штатах, отец жестоко обрубил связь Чонгука с танцевальной школой, в которой тот проводил, на его взгляд, слишком много времени. Сказал, что пора взрослеть, заниматься серьёзными делами, наказал полностью уйти в учёбу и думать забыть о том, чтобы позорить имя семьи Чон своими «танцульками». Это стало конечным пунктом, после которого Чонгук потерял всякую надежду на хоть сколько бы то ни было мирное сосуществование с отцом, веру в светлое будущее, а ещё волю к жизни. Дальше он просто плыл по течению, без страсти, без чувств, без эмоций, без желаний, без души.

Поэтому сейчас он чувствует небывалое облегчение. Хотя дыхание его предательски подводит, а мышцы дрожат от перенапряжения, он не останавливается, продолжая отрабатывать старую хореографию, восстанавливая каждое движение по памяти и подбирая новые.

Чонгук надеялся, что физическая усталость разгрузит голову. Однако несмотря на то, что с него сошло уже семь потов, а ноги все ещё держат его разве что с божьей помощью, ловя собственный тёмный тяжёлый взгляд в зеркале, он всё равно не может не возвращаться мыслями к Тэхёну.

У Чонгука много вопросов. И с каждым разом их копится всё больше и больше, а вместо ответов он получает лишь очередную порцию недоумения и продолжает барахтаться в этой жиже вещей, которые никто не торопится разъяснить.

После подслушанного разговора Чонгук так и не нашел в себе смелости подойти к Тэхёну первым. Ему казалось, что он вторгся в чужое личное пространство. Хотя так оно и было. Поэтому он чувствовал себя еще больше виноватым, а вкупе с тем, что произошло между ними в воскресенье, он и вовсе боялся попадаться парню на глаза. Это было нерационально, ведь, если смотреть на голые факты, то его вина была лишь в том, что он не умеет сдерживать свой гнев, в остальном никаких недопустимых вещей за ним не водилось. И всё же от липкого, вязкого, ядовитого чувства вины избавиться никак не получалось. Поэтому внутреннее напряжение он сублимировал в танцевальную практику.

Тэхён, согласившийся с Юнги насчет извинений, тоже так и не подошел. К тому же в последние дни обеденные перерывы он проводил со старшим, из-за чего, по сути, с Чонгуком они и вовсе не пересекались. Лишь пару раз виделись в коридорах, ограничившись короткими приветственными кивкам. Чонгук заключил, что тот просто передумал. И в отношении такого непоследовательного человека это даже не вызывало удивления, скорее было вполне ожидаемо.

И ему бы перестать мусолить эту тему, но вопрос «почему?» никак не оставлял, постоянно донимал его уже смертельно уставший теряться в догадках мозг.

Если бы Тэхён действительно был так равнодушен, как пытался казаться, Чонгук бы не ловил на себе виноватые побитые взгляды. Да и отталкивал он постоянно будто в полсилы, растратив остальную половину на борьбу с самим собой. Если бы Тэхён был действительно равнодушен, он бы не сбежал так нелепо и трусливо. Что-то скрывал. И это не помогало. Ничего не помогало, если честно, даже оглушающая музыка, играющая из надрывающихся колонок и отдающая вибрацией в грудной клетке.

Чонгук психует. Связка не получается, и он нервно отворачивается от зеркала и идёт к скамейке, на которую кинул свой рюкзак. Падает на деревянное полотно, достает пол-литровую бутылку воды и осушает её залпом, а после зло сжимает пластик в руке. Пустая тара издает жалобные звуки, но никто не приходит ей на помощь, даже когда она с глухим стуком падает на пол и катится пару метров. Потом поднимет, перед уходом. Вытащив полотенце, стирает текущие по лицу и шее струйки пота. Влажные волосы всё равно неприятно липнут прядями ко лбу. Всё бесит. Чонгук нервозно дергает ногой, отчего психует ещё больше. Чимин прав, он стал слишком нервным, раньше за ним такого не наблюдалось, по крайней мере не настолько ярко.

Внезапно дверь в танцевальный зал открывается с тягучим скрипом, ножом разрезающим густеющую массу мыслей, множащихся в голове в геометрической прогрессии. Надо обязательно смазать петли, думает Чонгук, и только потом удивляется неожиданному визиту. Он поворачивает голову на звук, и даже его ноги, наконец, замирают.

— Тэхён? — явно не ожидал его здесь увидеть. Поток сознания замирает и сжимается до одного слова — имени собственного, что отдает горечью на языке. Он берет в руки телефон, чтобы убавить громкость музыки, пока парень в бежевом пальто жмётся в нерешительности у входа. — Если ты к Хосоку, то он уже ушёл, занятия закончились, и он упорхал на свидание.

Этот ловелас обзавелся новой пассией и уже успел все уши прожужжать друзьям по поводу того, что, кажется, встретил наконец своего человека. Однако её имени ещё никто не знал, видеть не видел, и только сейчас Чонгук ловит себя на мысли, что это немного странно. Но откладывает тему для размышлений на другой раз.

— Нет, я не к Хосоку, — тихо произносит Ким, не отрывая взгляда от пола.

— Тогда…– Чонгук не припоминает, чтобы Тэхён тоже занимался танцами. Хотя он очень много о нём не знает. Ничего, если быть точнее.

— Нет, — отрицая любое предположение (уверен, что ни одно из них не верно). — Я пришёл к тебе. Хотел поговорить наедине.

Чонгук размыкает губы, чтобы что-то ответить, но в итоге лишь хлопает ртом как рыба на суше. Происходящее кажется ему наваждением или сном.

— Как узнал, где я? — поднимается, чтобы подойти ближе.

— Ну…

— Чимин сказал?

— На самом деле я просто слышал, что Хосок разрешил тебе заниматься здесь по вечерам. Поэтому я решил, что, возможно, застану тебя тут, — ему впервые доводится увидеть настолько неуверенного и смущенного Тэхёна, не прикрытого пренебрежением и надменностью. И это оказывается настолько дико, что Чонгук не знает, как реагировать. Он привык к тому, что за Тэхёном приходится гоняться, вытягивать каждое слово, получая побочным продуктом колкости в свой адрес, а сейчас он появляется сам и заявляет, что приехал в студию специально, даже не будучи уверенным, что Чонгук окажется здесь? Это что, шутка какая-то? Попытка поиздеваться? Вакуум в голове рассеивается, смятения, потушившего огонь раздражения, не хватает надолго, и Чонгуку снова начинает планомерно сносить крышу. Он чувствует так много, что не в силах ни держать свое состояние под контролем, ни выразить его каким-либо не деструктивным способом. Его лицо принимает мрачное и жёсткое выражение.

— Что, больше меня не боишься?

— Хотел извиниться, — Тэхён наконец поднимает глаза, но почти моментально вновь отводит взгляд.

Что-то это напоминает. Опять?

— За что именно? Извинения без конкретной причины никогда не звучат искренне.

— За то, что избегал тебя.

— Ага! — даже не пытаясь скрыть своего триумфа, язвительно кидает Чонгук. Он прячет ладони в карманах спортивных штанов, вызывающе проводит языком по внутренней стороне щеки, всем своим видом выражая готовность наблюдать чужое поражение. Но чего он не ожидал, так это того, что Тэхён, наоборот, одарит его прямым твердым взглядом, стряхивая с себя нерешительность.

— Подожди, я не закончил.

Чонгук выпрямляется и складывает руки на груди, как бы говоря «Ну давай, давай, послушаем, что ты скажешь». Мысль о том, что он и сам задолжал Тэхёну извинения, забывается им напрочь, будто это не его ещё недавно сжирало чувство вины.

— Я хочу извиниться за свое непонятное поведение. У меня правда есть причины тебя сторониться, — Чонгук выгибает бровь в немом вопросе, но парень сжимает кулаки и непреклонно продолжает. — Но мне самому очень некомфортно, когда ты злишься или расстраиваешься. Знаю, что ужасно себя веду порой…

— Да, — перебивает его Чонгук, — как полный придурок, — на что Тэхён лишь дарит ему укоризненный взгляд исподлобья и поджимает губы, прежде чем продолжить.

— И за это я прошу у тебя прощения. Искренне. И не потому, что кто-то меня об этом попросил, — намекает на парней. — Я сам этого хочу.

— А я хочу объяснений, — гнет свою линию, продолжая сволочиться.

— Я не могу их тебе дать.

— Что ж, тогда нам не о чем больше разговаривать, — он демонстративно разворачивается и идёт обратно к зеркальной стене. Если Тэхён пришёл извиниться лишь из эгоистичных соображений, чтобы его перестала мучить совесть, то это дохлый номер. Демоны внутри Чонгука хотят рвать и метать.

— Правда не могу, — акустика в помещении хорошая, поэтому повышать голос необязательно, однако Тэхён всё же это делает, будто боится, что Чонгук не услышит. — Но я хочу нормально общаться. Мы, вроде, можем и неплохо ладить.

— Неплохо…ладить? — Чонгук вспыхивает с новой силой, поперхнувшись возмущением и смеясь скорее от абсурдности ситуации и нелепости чужих слов, а не от того, что ему действительно весело. Происходящее нисколько не кажется забавным. — Это когда ты думаешь, что я ничего не запомню, или когда ты убегаешь, сверкая пятками?

Тэхён не отвечает, поэтому он продолжает сам.

— Зачем тебе это? Чтобы потом опять передумать? Снова сказать, что не хочешь общаться? — он наблюдает за ним через отражение, сердито прожигая глазами.

— Нет. Давай попробуем нормально…

— Если ты не заметил, я только это и пытался делать! — негодующе обрывает его Чонгук. Он видит в зеркале, как Тэхён дергается от его слов и снова начинает превращаться в загнанную зверушку, на жизнь которой покушается опасный хищник. Чонгука это бесит еще больше. Он разворачивается и широкими шагами подходит ближе.

— Именно поэтому я не понимаю, почему ты так ко мне липнешь! — Тэхён пятится назад, в защитном жесте выставляя перед собой руки. — Я всё отталкиваю, а ты никак не отстанешь.

— Да потому что ты сам позволяешь! Видимо, когда совсем скучно. Ты то грубишь, язвишь, демонстративно игнорируешь. То кидаешь виноватые и сочувственные взгляды (думаешь я не вижу?!), извиняешься, покупаешь мне чай, успокаиваешь мои вспышки ярости, как будто знаешь меня. Остаешься рядом, потому что я попросил. Я не ненавижу тебя, Чонгук. Мы не друзья, Чонгук. Успокойся, Чонгук. Ты мне не интересен, Чонгук. Ты имя моё произносишь чаще, чем все остальные люди в моей жизни вместе взятые. Если ты настолько не хочешь сближаться, на кой черт ты всё это творишь? Зачем сейчас сюда припёрся? Извиниться? Чтобы что? Чтобы потом продолжить не замечать меня или морозить пуще прежнего? Тебе нравится изводить меня? Хочешь покатать меня на эмоциональных качелях? Тогда сразу лучше сходи нахуй, мне и без тебя проблем в башке хватает.

— Я соврал, — всё, что Тэхён сдавленно отвечает на крики прямо в лицо.

Чонгук всё-таки вспоминает, что днями ранее был полон желания извиниться. Вспоминает, что с благодарностью и трепетом воспринял желание Тэхёна сделать то же самое. Но, несмотря на это, сейчас, за пеленой негативных эмоций, он не видит ни причин, ни возможности успокоиться. Негодование, обида и раздражение сливаются воедино, масштабируются и выплескиваются наружу, потому что им больше не хватает места внутри.

— Знаю! Я, блять, не тупой. И это неприятнее всего! Но как бы я ни хотел, чтобы мне было всё равно, меня задевает твоё ублюдское отношение.

— А ты думаешь, я этого не хочу?! — Тэхён вдруг тоже начинает кричать. Только теперь Чонгук замечает, что музыка оборвалась, как и, очевидно, выдержка их обоих. — Если бы тебе было все равно, не было бы никаких проблем. Но я вижу в тебе всё, кроме грёбаного равнодушия, — каждая фраза — удар тяжёлым тупым предметом по голове. — Вечно чем-то интересуешься, улыбаешься дружелюбно, смотришь побитой собакой, злишься, а все равно ни шагу назад не делаешь. И куда я не посмотрю, ты там, ты здесь, ты всюду. Ты… — шипит и, переполненный эмоциями, он с силой толкает Чонгука в грудь, отчего тот отшатывается, по инерции делая пару шагов назад. Недоумение и возмущение оглушают, вырываются тяжелым дыханием, толкают на продолжение перепалки. Кажется, апогей никогда не наступит.

— Ну так не обращай внимания. Игнорируй. Будь безразличен. По-настоящему!

— Я не могу! — выкрикивает Тэхён, едва Чонгук успевает закончить мысль. Нервозно пробегает ладонью по волосам, разлохмачивая их, и смотрит прямо в глаза. — Не могу, — гораздо тише, и настолько надломлено, что колючая злость осыпается с Чонгука моментально, устилая пол невидимыми осколками, оставив его стоять обнаженной душой. Тэхён хватается за ткань своего серого худи в области груди и морщится от фантомной боли.

А Чонгука прошибает электрическим разрядом в тысячу вольт. «Если он об этом скажет, это будет началом конца». И именно это видит Чонгук в темных глазах напротив: осознание неминуемого конца. Что более всего странно: он чувствует то же самое, хотя пока не понимает причину. Сердце пропускает пару ударов, пока они стоят в полной тишине, внезапно затопившей пространство, и смотрят, не моргая, друг другу в глаза. И этот немой напряженный диалог — громче любой перепалки на повышенных тонах, интимнее любой исповеди, ёмче любого озвученного слова и искреннее любого признания. Игнорируя метр физического расстояния, разделяющего тела, души сплетаются в единое целое, благодарные, что их больше не удерживают вдали друг от друга. Нет, сейчас всё иначе, чем когда Тэхён пришёл с повинной впервые. Иначе, потому что он пришёл вовсе не извиняться. Он пришёл сдаться. И осознание этого факта выбивает из Чонгука весь воздух с остатками искрящейся враждебности. В первую их встречу он, помнится, заключил, что ничего хорошего из неё не выйдет, и сейчас не отказался бы от своих выводов. С одной лишь оговоркой. Ему плевать на сосущее под ложечкой смутное неприятное чувство, ему плевать, как будет «в итоге». На что ему не плевать, так это на блестящие безнадегой глаза, на дне которых ещё чертыхается какая-то фантомная, но очень живучая надежда.

Вселенная Чонгука стремится к хаосу, стоящему напротив и не сводящему с него умоляющего взгляда. И кто Чонгук такой, чтобы противиться естественному движению вещей? Может именно так его душа обретёт, наконец, успокоение, может именно этого хаоса ему всегда не хватало? Он был готов сдаться ему с самого начала, а теперь и подавно. Внезапно Чонгук понимает всё. Понимает, из-за чего постоянно был на взводе и вспыхивал словно спичка от любой мелочи, из-за чего его мотало и разрывало в противоречиях: его так сильно тянет к Тэхёну, что любая попытка отстраниться ощущается противоестественной. И титанических усилий ему стоит не броситься вслед за душой и не сжать в эту же минуту Тэхёна в объятьях, лишь бы почувствовать, что он действительно рядом.

Тэхён не сбегает, не надевает поспешно масок, не торопится защищаться от вымышленных ударов и не спрашивает, почему Чонгук смотрит на него так, словно своими глазами наблюдает чудо рождения новой галактики. Лишь покорно ждёт от него хоть чего-то, как подсудимый ожидает последнего слова судьи и вынесения приговора. Ему страшно, но одновременно с этим гораздо легче на сердце, уставшем от изнурительной борьбы.

От рукопожатия до переплетенных судеб — меньше, чем кажется; крепче, чем думается; больнее, чем можно вынести.

— Пройдёмся? — шепчет Чонгук.