(4) Закон энтропии (1/2)

«Твоё молчание словно заряженный пистолет, приставленный к моему затылку. Пули — невысказанные слова. Жду, когда ты спустишь курок. И, не дождавшись, стреляю сам».

С того момента всё меняется кардинально. И в то же время не меняется никак.

Чонгук не был наивным идиотом, имел критическое мышление и, более того, никогда не ловил звезд с неба, чего бы это ни касалось. Поэтому не ожидал, что теперь Тэхён вдруг оттает, и они станут гораздо ближе. Вовсе нет. Но тем не менее, проснувшись в пустой квартире, избежать противного привкуса разочарования не смог.

Конечно же, Тэхён сбежал, оставив его одного. Разве могло быть иначе? Компанию Чонгуку составила только чудовищная головная боль от жуткого похмелья. Первая мысль, мелькнувшая в голове после пробуждения: «Это всё было лишь сном». След Тэхёна простыл точно так же, как остыло на диване пустующее место, всё ещё хранящее призрачный отголосок древесного парфюма, который с недавних пор вызывал у Чонгука стойкие ассоциации с одним конкретным человеком. Нет, он точно был здесь. Тем хуже.

С трудом разлепив глаза и рассыпаясь на агонизирующие частицы, Чонгук тащит свое бренное тело до барной стойки, чтобы вдоволь напиться воды, которой так жаждет организм. Осушив пару стаканов, плетется в душ, где стоит под холодными струями, в полной прострации и потеряв чувство времени. Мысленно обещает себе больше никогда не пить или хотя бы так сильно не напиваться, но знает, что обещание это не сдержит. Он перед собой всегда честен.

Немного придя в себя, покидает ванную, не особо заморачиваясь над тем, чтобы стереть влагу с тела, и в банном халате шлепает влажными ногами по паркету обратно в гостиную. Почему-то уверен, что где-то там должен быть телефон. Обыскав всё и даже заглянув под диван (проклиная при этом весь белый свет из-за боли, отдающей резью в мозгах при каждом движении), ничего не находит. Зато находит в комнате под подушкой. Разряженный в ноль и отказывающийся включаться. Ставит на зарядку и, пока ждет отметки хотя бы в пару процентов, готовит себе черный чай с лимоном и большим количеством сахара. Он выбрал сахарную кому, выбрал быть счастливым.

Счастья в нем на данный момент, кстати, меньше, чем заряда на его мобильном.

Когда телефон включается, на кране ожидаемо всплывают уведомления о непрочитанных сообщениях и пропущенных вызовах от Чимина. Последнее, что он написал: «Я тебя прибью. Позвони, как проснешься». Чонгук усмехается: его друг себе не изменяет. Жмет на кнопку «перезвонить» и прикладывает телефон к уху, тут же морщась от звука гудков, которые кажутся чересчур громкими.

— Добрый день. Абонент не желает с вами разговаривать, если ваше имя Чон Чонгук, — чеканит недовольный голос.

— И тебе привет, Чимин-и, — улыбается, помешивая ложкой чай.

— Я серьезно, Чонгук. Так не делается.

— Давай отложим твою лекцию на потом, я себя, итак, паршиво чувствую.

— Рад это слышать, — нарочито суровый тон — лишь побочное явление вчерашнего беспокойства.

— Спасибо, друг.

— Ты хоть помнишь, что вчера позвонил мне и начал орать, что я бросил тебя одного в клубе?

— Нет… — он правда не помнит и половину из того, что с ним происходило. — Извини.

— Если бы не Тэхён, который заверил меня, что всё в порядке, я бы с тобой вообще не разговаривал ближайшую неделю.

Тэхён. Уходить и оставлять спящего человека в незапертой квартире — моветон. Вдруг по нелепой случайности поблизости орудует ещё не выявленный серийный убийца и именно сегодня у него обострилась гомицидомания, а тут такая возможность? Заходи, любой желающий. Именно это (а вовсе не то, что его просто задевает безразличное отношение к себе) Чонгук бы предъявил Тэхёну, если бы у него был контакт парня. Но его нет, поэтому рассуждать о чем-то попросту бессмысленно. Просить номер у парней не хочется, чтобы не наткнуться на ненужные вопросы. Чимин, оправдывая статус лучшего друга, наверняка бы понял, что лучше ничего не спрашивать, и промолчал, но это не значит, что в его голове вопросы бы не возникли. А обсуждать эту тему с кем-либо желание абсолютно отсутствует. Поэтому остается лишь один вариант — поговорить наедине вживую. Задача из разряда невыполнимых.

— Прости. Ты ведь знаешь, какой день был вчера, — Чонгук поднимается со стула и бредет на поиски сигарет.

— Знаю, — мрачно подтверждает Чимин. — Но это ничего не меняет. Ты не можешь изводить себя каждый раз. Столько лет прошло. Пора отпустить.

— Я отпустил, — безэмоционально бросает в трубку, пока одной рукой с чувством трясёт в воздухе джинсы, в которых был вечером. Безуспешно, потому что карманы оказываются пусты. Странно, вчера днем он купил новую пачку, это точно. Раздраженно швыряет любимые штаны в сторону и даже не смотрит, куда они улетели. — Но каждый год в этот день меня откидывает обратно в тот злополучный вечер. Как-будто всё могло быть иначе, — в нем нарастает внутреннее напряжение, и это слышно по голосу, который становится всё резче.

Не найдя то, что искал, Чонгук возвращается обратно, присаживаясь на прежнее место. Чимин молчит. Не говорит о том, что это как раз и называется «не отпустить». Они не раз обсуждали эту тему, но каждый раз очень трудно подобрать слова: правильных никогда не будет.

— Ладно, давай не будем, — он первым прерывает молчание. — Со мной всё нормально, не считая того, что моя голова будто сейчас расколется на миллион частей.

Глоток горячего чая внезапно о чем-то ему напоминает, но пока непонятно, о чем

конкретно.

— Скажи спасибо Тэхёну за то, что он доставил тебя домой, — теперь это звучит не как укоризненное замечание, а как просьба.

— Ты говорил с ним сегодня? — Чонгук интересуется как бы невзначай, но на самом деле услышать о нём хоть что-то ему сейчас необходимо.

— Нет. Звонил, но он не отвечает. Может быть, спит, не знаю. За него, в отличие от тебя, я спокоен.

— Понятно…

А вот Чонгуку на душе отчего-то неспокойно.

— Я приеду к тебе через несколько часов? Сам только вернулся домой.

— Не стоит. Увидимся завтра. Я еще отдохну, и тебе советую, — заканчивает

разговор.

Чимин в нерешительности замолкает, думает соглашаться или возражать. В итоге выбирает первый вариант. Когда Чонгук говорит «нет», это всегда «нет», не терпящее возражений, а забота, проявляемая свыше приемлемых для него объемов, без исключений воспринимается резко негативно, как гиперопека, ущемление свободы, сомнение в его способности позаботиться о себе самостоятельно, уязвляющее самолюбие.

— Хорошо, увидимся.

Чонгук не стал ничего рассказывать о прошедшей ночи. Отчасти, потому что помнил далеко не всё и не в подробностях. Но главная причина была в том, что отчего-то это показалось слишком интимным, чтобы делиться с кем-то третьим. В голове не отложилось, как Тэхён забрал его из клуба. Смутные, обрывистые воспоминания разглаживались и склеивались в единое полотно, хоть и не дающее полной картины, лишь к моменту, когда они сидели у реки и Тэхён слушал шёпот воды, а Чонгук его голос. Он не помнит, как и почему они там оказались, но теперь припоминает приятный вкус травяного чая; и то, как его ладонь накрывала чужую; вспоминает, что Тэхён не одернул рукú; помнит, что они долго разговаривали и между ними не было никакого напряжения. Помнит, что ему стало вдруг легче. А потом вновь накрыло, стоило войти в свою пропитавшуюся одиночеством квартиру и подумать, что сейчас опять останешься наедине с собой. Чонгук помнит, что Тэхён не отказался остаться, хоть и совершенно не понимает почему. А ещё помнит, что тот не стал яростно выпутываться из навязанных объятий и позволил так уснуть. Хотя делал он всё это, как догадывается Чонгук, скрепя сердце. И всё же зачем? Для чего? Почему? Зачем говорить по душам и оставаться с человеком, которого ты без конца отталкиваешь? С которым ты большую часть времени (девяносто девять и девять процентов) ведешь себя так, будто на дух не переносишь?

Допустим, что приехать за Чонгуком он согласился ради Чимина: не смог отказать другу. Почему тогда просто не вытолкал из машины возле дома и не уехал сразу же, не дожидаясь даже, пока хлопнет подъездная дверь? У него не было ни одной причины терпеть общество Чонгука ни секундой дольше, если он ему так уж неприятен. Почему поделился чем-то личным и болезненным? В этом нет никакой логики и никакого смысла. Это может быть как-то связано с его расстройством? Вряд ли, ведь с другими Тэхён вел себя совсем иначе. Ничего непонятно.

За прошедший месяц их отношения едва ли улучшились. И самообладание начинало сбоить. Началó это проявляться в резких вспышках гнева, а дошло до того, что вчера он, кажется, сказал Тэхёну, что тот ему интересен. И если за первое потом дико хотелось просить прощения, то за последнее извиняться желания не возникало. В любом случае, это ведь было правдой. Хотя не стоило ему это вот так говорить.

Будь он трезвым, держал бы язык за зубами. В этом нет ничего криминального, да и особенного тоже ничего нет. Мало ли в жизни людей, которые просто вызывают в нас интерес по разным причинам. Не в симпатии же он ему признался. Однако сейчас Чонгук понимает, что Тэхёна, человека, который тебя чурается, такое заявление точно оттолкнуло, пусть он и не подал виду сразу. Наверное, увидев состояние Гука в тот вечер, он просто пожалел его, как жалеют бездомных собак, которых не могут приютить. И как люди дают этим животным еды, чтобы заглушить неудобное чувство в груди, он, пусть ненадолго, но дал ему то, что было необходимо — компанию. Чтобы эта иллюзорная близость поуспокоила чужое скулящее сердце.

— Это была просто подачка с его стороны, — Чонгук вытягивает одну руку на столешнице и сокрушенно роняет на нее голову.

Он ненавидит жалость, не переносит, когда его жалеют. Нет ничего более унизительного в своей неискренности.

А ещё, спохватывается он, странно то, что сегодня ему, кажется, ничего не снилось. Или он просто не запомнил, и стоит всё списать на алкогольное опьянение и усталость?

Чонгук тяжело вздыхает. Голова и без того пухнет, ещё пытаться что-то сейчас анализировать у него просто нет сил. Он решает наплевать на всё, подойти к Тэхёну завтра в универе и вызвать на разговор. Поблагодарить, в конце концов. Потому что, насколько он помнит, спасибо за то, что довез, так и не сказал.

Время близится к четырем часам дня, но, не придумав ничего лучше, Чонгук выпивает таблетку обезболивающего и заваливается на кровать, не желая ни о чем думать и проваливаясь в беспокойный сон. Для него этот день уже закончился. И пусть завтрашний будет лучше.

Однако осуществить желаемое оказалось не так уж просто. В понедельник Тэхёна на занятиях не обнаруживается, как и в последующие три дня. Может быть, он заболел? Продуло, пока они сидели у воды ночью? Тень чувства вины тихонечко приземляется на чонгуковы плечи.

— Где Тэхён? — всё же решается спросить.

— Сегодня его не было, — Чимин беззаботно жмет плечами, будто ситуация совершенно обычная. Просто Тэхён, единственный студент из их компашки на памяти Чонгука ещё ни разу не прогулявший пары, игнорирует существование универа уже почти целую неделю. Ничего необычного.

— Он заболел?

— Нет. Но у него бывают моменты, когда он пропадает с радаров. Завтра обещал прийти, у нас семинар у дотошного препода.

— Мм, — разочарованно тянет он.

— Между вами что-то произошло?

— С чего ты взял? — Чонгук с толикой надежды смотрит на друга. Вдруг Тэхён что-то ему рассказал.

— Просто ты какой-то странный.

Надежда тут же гаснет, как уголек в вакууме.

— Нет.

И ничего особенного ведь, правда, не произошло. Но Чонгук отчего-то так зацепился за эти несчастные часы, что они провели наедине, не цапаясь и не бодаясь рогами. Тэхён будто ненадолго снял броню, отпустил себя, и мысль об этом теперь не отпускала Чонгука, маятником притягивала к себе его внимание, паутиной опутывала сознание.

В пятницу Тэхён действительно приходит на пары, но узнать об этом получается только со слов Чимина, потому что выцепить парня нигде не удается даже взглядом. В воскресенье все собираются у Намджуна, а Чонгук отказывается, ссылаясь на срочные дела, которых на самом деле не было. Ему просто необходимо проверить одну гипотезу.

Он приходит без предупреждения на два часа позже назначенного времени, когда парни смотрят какой-то незамысловатый ужастик, раскидывая по полу попкорн, потому что кидаться едой вдруг показалось им веселым занятием. Чонгук, педант и чистюля, на это только закатывает глаза и благодарит жизнь за то, что это не его квартира и убирать этот беспорядок не ему. Все его появлению безусловно рады: младшенький любимый тонсен все-таки нашел время на своих хёнов. Все, кроме ещё более хмурого, чем обычно, Тэхёна. Он даже не здоровается, только молча буравит его нечитаемым взглядом. Глаза будто более темные от отражающегося в них явно тяжелого чувства, которое Чонгук не может идентифицировать, но которое захлестывает и его с головой.

И когда Тэхён спустя минут пятнадцать внезапно заявляет о том, что ему срочно нужно куда-то бежать и под разочарованный гомон собирается уходить, догадка о том, что тот просто-напросто его избегает, все больше крепчает и походит на правду. С другой стороны, зачем ему это? Подумаешь, немного потусили вместе. С чего бы из этого делать трагедию?

Немного поколебавшись, Чонгук, ничего никому не объясняя, выходит следом. Игнорирует лифт, бежит по лестнице, перепрыгивая по полпролета, и нагоняет Тэхёна в нескольких метрах от подъезда. Окликивает, сгибаясь пополам и опираясь ладонями о колени, и старается перевести дыхание.

Тэхён останавливается, но разворачиваться не спешит. И если бы сердце Чонгука не колотилось так громко, то возможно (только возможно), он бы услышал, как у того что-то с противным треском разбивается внутри.

Не испытывая особого желания разговаривать со спиной, Чон, немного отдышавшись, окончательно сокращает дистанцию, обходит парня и останавливается прямо перед ним.

— Нам нужно поговорить.

Тэхён не отвечает сразу, выжидает несколько секунд, будто ждет пояснения к только что услышанному, а когда его не следует, ядовито усмехается, вопросительно выгибая бровь.

— А есть о чем?

— Ты меня избегаешь?

— А стоит? — ровный, безэмоциональный тон и беспристрастное выражение лица. Абсолютно не за что ухватиться.

— Тогда почему ты не появлялся в универе, и сейчас уходишь, стоило мне появиться на пороге? — Чонгук не хочет сдаваться, хоть его вновь больно жалит неприкрытым равнодушием.

— Мне перед тобой отчитываться?

— Тэхён! Отвечать вопросом на вопрос, как минимум невежливо. Как максимум ты ведешь себя… — на этот раз обиду в голосе даже не удается скрыть, она сочится из него, уязвленного и растерянного.

— Как мудак? — заканчивают за него.

Чонгук шумно выдыхает, пытаясь успокоиться. Прячет лицо в ладонях и судорожно соображает, как вывести этот диалог в адекватное русло. Но времени оказывается катастрофически мало.

— Я не хочу разговаривать, Чонгук, — апатично бросает несостоявшийся собеседник. — Плохо себя чувствую.

Он делает шаг в сторону и проходит мимо, едва задевая Чона плечом, — жест абсолютно случайный, без умысла и демонстративной неприязни.

Руки медленно опускаются вдоль тела. Да что с ним не так? И задавая себе этот мысленный вопрос, Чонгук не знает, кого именно имеет в виду под «ним»: Тэхёна или же себя. Возможно, обоих. Что не так с этим парнем, который ведет себя непоследовательно и чьим поступкам нет фактического обоснования? И что не так с Чонгуком, которого так старательно игнорируют? Чем он это заслуживает? Что делает неправильно? Не похоже, что бы Ким упорно и методично избегал контакта с другими людьми, отталкивал и жестко пресекал любые попытки приблизиться. В чем тогда причина? Она просто обязана быть. Иначе ведь не бывает. Чонгук злится. Клокочущее чувство ползёт, царапаясь, по пищеводу и застревает комом в горле. Хватит с него!

Он разворачивается, нагоняет Тэхёна за пару шагов и, хватая за предплечье, разворачивает к себе, сразу же убирая руку. Тот смотрит на него с осуждением и раздражением.

— Нет, мы поговорим. Сейчас, — с нажимом произносит он тоном, не терпящим никаких возражений.

Но Тэхён не был бы собой, не начни он препираться.

— Да о чём говорить-то, нечего тут обсуждать, — он разводит руками, будто пустое пространство, которое он очертил ладонями и есть доказательство того, что разговор ни о чём. — Что ты хочешь услышать?

— Если нам настолько не о чем говорить, — подчёркивает, — то на кой черт ты меня избегаешь?

— Я не избегаю, — непоколебимо продолжает гнуть свою линию.

— Ой, да ладно тебе, Тэхён! — сокрушенно повышает голос. Ему, если честно, уже хочется взвыть. Как можно быть настолько непрошибаемым? Общаясь со стеной и то больше толку добьёшься. — Имей смелость хотя бы признаться в том, что ты шарахаешься от меня и ныкаешься по углам, как будто я что-то тебе сделал.

Чонгуку требуется лишь пара мгновений, чтобы сказанные им слова, дошли до него самого и заставили округлить глаза то ли в неверии, то ли в испуге.

— Погоди…я ведь не… — говорить удаётся с трудом. Таких мыслей Чонгук не то что не рассматривал, даже не допускал. Но что, если… Вдруг память решила защитить его от собственного тупизма и мерзости? Вдруг всё не закончилось на моменте, когда он завалился спать рядом с Тэхёном? И чуть позже он проснулся в пьяном бреду и наговорил глупостей или наделал непристойных вещей?

— Нет, Боже, Чонгук! — Тэхён, наконец, теряет контроль, хоть и ненадолго. В его взгляде отзеркаленное беспокойство. Неужели переживает о том, что Чонгук может надумать о себе самом?

— Тогда что? — страх молниеносно сменяется раздражением. — Либо объясняй, либо я сам додумаю.

— Да делай что хочешь, — абсурдность ситуации начинает калить обоих.

— Почему ты меня избегаешь?

— Чтобы ты не решил, будто теперь мы будем общаться как настоящие приятели. Доволен? Ничего не было.

— Да я бы так и не решил. Разве можно с таким мудаком нормально общаться?!

— Ничего. Не было. — Цедит сквозь зубы.

— Тогда зачем ты… — но он не успевает задать вопрос, потому как Тэхён спешно его обрывает.

— Я действительно жалею, что остался. Нужно было уйти сразу, — Чонгук давится холодным безразличием в его голосе и разбивается о твёрдый, ничего не выражающий, взгляд.

— Нет, ну какой же ты все-таки невыносимый.

Блеклое подобие душевного равновесия Чонгука разваливается. С секунду он растерянно хлопает глазами, а затем закипает. Злость накрывает его с новой силой, и он ощущает, как планомерно теряет над собой контроль.

— Почему?

Тэхён вдруг теряется. Явно рассчитывал, что на этом диалог закончится, желательно навсегда. От неожиданности он выходит из своего амплуа и никак не может собраться, чтобы надеть на себя привычную маску. Потеря контроля лишь сильнее разжигает в нём неконтролируемый страх. Вся его дальнейшая реакция строится на нарастающей панике.

— Что? — переспрашивает, будто не расслышал, почти шепотом, с видом крайнего недоумения.

— Почему жалеешь? Я хочу это услышать, — делая паузу после каждого слова, цедит Чонгук, не в силах подавить глухое раздражение.

— Ты мне не интересен, — Тэхён избегает смотреть ему в глаза, бесцельно блуждая расфокусированным взглядом.

— Вот как? — Чонгук наступает, причем не только вербально: он делает шаг, сокращая дистанцию, и, в отличие от Тэхёна, не сводит глаз с его лица, ловя каждую микроэмоцию. — Поэтому ты приехал тогда за мной? Поэтому провел со мной всю ночь, разговаривая ни о чем? — ещё шаг; между ними уже не остается пространства. — Поэтому держал меня за руку? Поэтому остался в моих объятьях? — Чонгук сжимает кулаки, чтобы пресечь желание коснуться. — Потому что я тебе неинтересен?

Тэхён в панике, это видно по широко распахнутым с заполнившими всю радужку зрачками глазам, что беспорядочно бегают по лицу Чонгука, по слишком часто вздымающейся груди под облегающей футболкой и по подергивающимся кончикам пальцев.

— Что? Ты ведь думал, я не вспомню ничерта? Или что я, как и ты, сделаю вид, что ничего не было?

Тэхён сглатывает. Конечно, он не надеялся на то, что память Чонгука напрочь сотрет произошедшее. Каким бы угашенным в хлам не был Чонгук, когда его забрали у клуба, к утру он был уже далеко не в состоянии полнейшей абстиненции.

— Если ты хотел забить, то я тебя огорчу: я лично не собираюсь этого делать, даже если ты попросишь.

— Мне просто стало тебя жаль! В тебе нет ничего особенного! — запоздало пытается оправдаться Тэхён, на что Чонгук лишь презрительно фыркает, потому что больше это похоже на жалкие потуги убедить в чём-то самого себя.

Ещё полчаса назад эти слова очень бы его задели, но сейчас, распаленного и злого, лишь сильнее подстёгивают.

— Этими байками можешь кормить свой мозг, меня не надо, — произносит в миллиметрах от его лица. — Хён, — обращение, как финальный жест победителя. Он улыбается дьяволом, в глазах пляшет огонь злорадства.

Чонгук слишком близко, и жар его тела опаляет Тэхёна, вызывая ещё больший дискомфорт. Он в ужасе отшатывается, часто качая головой, будто стараясь прогнать какое-то наваждение, в глазах мутнеет и весь мир начинает вращаться по спирали со скоростью света. Учащенное поверхностное дыхание всё только усугубляет.

Самодовольная улыбка на лице Чонгука быстро сменяется гримасой беспокойства. Хватает пары секунд для того, чтобы бурлящая в жилах ярость полностью, будто её и не было, уступила место тревоге. Он не на шутку пугается, когда видит закатывающиеся глаза, и рефлекторно подхватывает падающее безвольной массой тело. Тэхён в его руках выглядит болезненно, даже безжизненно, бледнее смерти.

— Тэхён, — зовёт сначала тихо. — Тэхён! — уже гораздо громче. Ему становится по-настоящему страшно. Он не знает, как надо действовать в таких ситуациях. Пытаться привести в чувства самостоятельно или сразу же звонить в скорую? Но как быстро она приедет? И телефон остался в квартире, черт бы его побрал! Чонгука оглушает хаотичный поток собственных мыслей и пульсирующий шум в ушах, будто в его груди кровь разгоняет не мышца, а настоящий отбойный молоток. Он кладет руку парню на лоб, ощущая под пальцами ненормальную холодность кожи. Кажется, что он без сознания уже целую вечность, но сколько времени прошло на самом деле? И в этот момент Тэхён мучительно медленно открывает глаза. Чонгук облегченно выдыхает: он хотя бы пришел в себя, — но тревога всё равно не отпускает полностью, сжимая сердце в своих костлявых руках. Тот смотрит на него, но, кажется, не видит.

— Что с тобой? — Чонгук шепчет, потому что голос его подводит. В горле застревает комом гнетущее чувство. Никакого ответа не следует.

Ясность сознания постепенно возвращается, и Тэхён кое-как выпрямляется, выпутываясь из хватки чужих рук. Чонгук позволяет ему отстраниться, хотя не сводит озабоченного взгляда. Ноги парня держат не особо прочно, поэтому он пошатывается. Смотрит как-то растерянно и загнанно, как будто его только что ударили.

— Я провожу тебя, — тянется к чужой руке, но тот резко её одергивает, отчего его неслабо ведет в сторону.

— Не трогай меня, Чонгук! Не подходи и не разговаривай со мной! Ты! Это всё ты! — голос парня срывается на крик, отчего-то полный безысходного отчаяния, и по всем вербальным и невербальным сигналам Чонгук считывает, что тот панически, до ужаса его боится. Нестерпимая тоска сковывает сердце: почему? Что он сделал?

Тэхён, всё ещё пребывая в состоянии на грани бреда, разворачивается всем корпусом и быстро, насколько способен, нетвердой поступью уходит прочь. Снова сбежал.

Хотя на парковке напротив дома с вероятностью в двести процентов осталась стоять его любимая светло-серая машина. Сегодня Тэхён совершенно точно не пил, а значит, определенно ещё вернется.

Чонгук не догоняет и не пытается остановить. В этом нет никакого смысла. А ещё он чувствует необъяснимую тяжесть в груди и ответственность за произошедшее. Перед глазами застыл образ парня, пробиваемого дрожью первобытного страха, будто его пытались убить. Но ведь он бы никогда не сделал Тэхёну больно.

Чонгук стоит истуканом, уставившись на носки своих белых кроссовок, и чувствует себя полнейшим идиотом. На правом кроссовке шнурок близок к тому, чтобы выбиться из узла: видимо, плохо затянул, когда обувался. Сейчас он очень похож на этот самый узел: одно неаккуратное движение и вот-вот развалится. Тень чувства вины материализуется, подпитываясь негативом, что бурным потоком разливается в мыслях, и уже более ощутимо давит на плечи. Чонгуку вдруг кажется, что от него у всех вокруг только одни проблемы. Лишний, пустой, бесполезный. Может, Тэхён прав, что держится от него на расстоянии, может, он просто видит его насквозь. Может, Чонгук просто ничего не стоит и не заслуживает. В глазах неприятно щиплет, поэтому он запрокидывает голову и сжимает челюсти. Неприятно. На небе опять не видно звёзд, хотя погода, вроде бы, ясная. Интересно, в центре Сеула вообще можно увидеть звёзды, или за яркими огнями неспящего суетливого города никогда не проявляется ничего кроме зияющей чёрной пустоты? Раньше он об этом не задумывался.

Внезапно нестерпимо хочется закурить. Скурить вместе с сигаретой-другой всю тяжесть этого дня и выдохнуть с дымом ядовитое разочарование (прежде всего в самом себе). Но для этого надо сначала вернуться, ведь с собой он ничего не взял.

В квартире по-прежнему шумно. Он хватает пачку сигарет и зажигалку из кармана толстовки, висевшей как положено на вешалке в прихожей, и заглядывает в гостиную. Там Сокджин с чувством жалуется на работу, а Хосок, не стесняясь в выражениях, подстёбывает его, мол да, богатые, оказывается, тоже плачут. Чимин, расстелившийся на полу, задрав ноги кверху, легонько лягает его в бок, защищая любимого хёна. Юнги орет, что они мешают ему смотреть фильм, и кидает в галдящих парней очередную горсть попкорна. И как они ещё в нем не утонули, думает Чонгук. Намджун молча наблюдает за этой вакханалией со своего места, он явно больше всех из собравшихся устал за эту неделю.

А Чонгук почему-то вдруг чувствует себя здесь лишним.

— Хэй, Чонгук-а, принеси мне пива, будь другом, — кричит Хосок, отпинываясь от Чимина.

— Самообслуживание, хён! — отвечает он, направляясь на балкон через кухню, и его слова сразу же встречаются недовольным гомоном.

— Этого бессовестного человека больше не приглашаем! — доносится до него перед тем, как дверь закрывается, и губы на мгновение трогает лёгкая улыбка. Неискренняя и пустая.

Почему чужое присутствие не наполняет, как дóлжно?

Взгляд блуждает по ночному району. До омерзения спокойно, в контраст тому, что творится в душе. Фонари льют тусклый тёплый свет, редкие прохожие неспеша вышагивают по темному полотну тротуара, деревья тихо перешептываются, осторожничая, будто боятся, что кто-то может подслушать их секреты; на парковке автомобили спят глубоким сном, лишь некоторые из них молчаливо мигают в темноте синими маячками сигнализации. Но надо приглядываться, чтобы увидеть. Чонгук всматривается, потому что ждёт появления знакомой фигуры. Ждёт, потому что только тогда гнетущее беспокойство отпустит его из своего плена. По крайней мере, он на это надеется.

На плечо ложится тёплая ладонь. Чонгук поворачивается, чтобы встретиться с Юнги взглядами, и без слов протягивает пачку сигарет, прекрасно зная, что тот не откажется.

«Не курю». Где он в данный момент времени?

— Ну как он? — поджигая, зажатую в губах сигарету, спрашивает Мин.

— Кто? — голос Чонгука звучит абсолютно бесцветно, когда он возвращает взгляд картине снаружи.

— Тэхён. Ты ведь за ним убежал?

— А…да, — Чонгук запинается. — Он кое-что забыл, я хотел отдать, пока он не ушел слишком далеко.

— Понятно, — на лице старшего он успевает разглядеть промелькнувшую на мгновение странную ухмылку. Будто он понимает гораздо больше, чем говорит и показывает. — Не обижайся на него. Он бывает…отстраненным.

Обижаться? Странно, но это я чувствую себя бесконечно виноватым, думает Чонгук.

— Да уж, я знаю, — произносит вслух.

— И много ты знаешь?

— Кажется достаточно для того, чтобы он об этом пожалел, — он даже не пытается скрыть горечи в голосе.

— Если бы ему было все равно, он бы себя так не вел, — Юнги тоже смотрит вниз в сторону парковки.

Знает ли он, что машина Тэхёна всё ещё занимает там место? Знает ли он, в чём причина, по которой вечно задумчивый парень с медовыми грустными глазами и волосами цвета пшеницы боится его, Чонгука, который и мухи за свою жизнь не обидел.

— Значит, он меня ненавидит.

— Смешной ты, Гуки, — Юнги тушит окурок в пепельнице и ободряюще хлопает его по плечу, собираясь уходить.

— Хён? — Чонгук опирается локтями о раму, сильнее склоняясь вперед, а после поворачивается через плечо к старшему.

— Чего, малой?

— Он сам тебе сказал, что ему не все равно?

Юнги отвечает не сразу, пытливо всматриваясь в лицо, где в глазах плещется мольба, а залом между бровей слишком глубокий для поверхностного интереса. Он поджимает губы и, наконец, отвечает, но с сожалением в голосе и вовсе не то, что Чонгук хотел услышать:

— Если он об этом скажет, это будет началом конца.