(3) Roses don't know when they dead (2/2)

И это вторит мыслям Тэхёна. Именно так он объяснял себе поведение Чонгука, когда думал об этом. А думал он часто.

— Но чем больше я за тобой наблюдаю, тем больше во мне просыпается любопытства. Такую ледышку как ты растопить почти невозможно, да? Но ты мне интересен.

А вот об этом уже можно было бы и умолчать. Совершенно бесполезная информация.

— Чонгук. Ты пьян, — звучит очень серьезно.

— Можешь еще раз десять мне об этом напомнить. А ты мог бы просто не приезжать, — в долгу не остаётся.

— Мог бы.

— Но приехал.

— Не ищи в моих действиях скрытые смыслы. Их нет. Но я не козел, Чонгук. У меня есть эмпатия.

— А по тебе и не скажешь.

Тэхён на это только крепче сжимает пальцы на руле. Явная провокация. Чонгук хочет вывести его на эмоции, чтобы он сболтнул лишнего, выпалил как на духу то, что скребется внутри. Но эти стены не так легко осадить, еще сложнее разрушить. Что отвечать? Пытаться переубедить? Но он не преследует цель показать Чонгуку, какой он хороший, это скорее расходится с его интересами. Съязвить? Они только перестали цапаться. Согласиться? Это просто звучит глупо.

Песня заканчивается и начинается следующая. Freya Ridings — Elephant.

«Is it imprinted on my heart?

I don&#039;t forget» <span class="footnote" id="fn_37528139_3"></span>

Тэхён хотел бы забыть. Забыть всё и просто жить, не зная ничего наперёд. Как прекрасно неведение, и как глупо, что его совсем не ценят люди. Почему всем так хочется знать, что их ждет, чем обернутся их действия, к чему приведут отношения, как сложатся обстоятельства? Почему мало кто задумывается о том, что с этим знанием чертовски тяжело двигаться, что это вовсе не благодать, а балласт, тяжкое бремя, пригвождающее тебя к месту, цепь, сковывающая по рукам и ногам.

Он думал о словах, которые сказал ему Чимин. Про борьбу, про «изменить исход», про то, что всё решаемо. Эта песня стара как мир, ничего сверхнового. Но что делать, если именно этим он сейчас и занят? Пытается свернуть с заведомо тупикового курса, выстроить события иначе, изменить траекторию. Пытается всё решить. Снова. Какой это уже по счету раз? Но как у античных людей все дороги вели в Рим, у Тэхёна все дороги ведут к Чонгуку. Даже когда они ненавидели друг друга, даже когда один сбегал за океан (а лучше бы на другую планету), даже когда никаких дорог и даже захудалых тропинок не было вовсе. Они всегда оказывались рядом. Но разве Тэхён не боролся? Сил почти не осталось, надежды тоже. Смирение, безысходность, страх и жуткая боль. И лишь один вопрос: «А за что?» Ответа никогда не следовало. Кому-то просто нравилось наблюдать за его страданиями.

Чонгук совсем обычный. Не идеальный. На него не хочется молиться, за ним нет желания бежать на край света. Тэхён не влюбился с первого взгляда и вообще не почувствовал ничего, помимо кромешного ужаса. Полюбить? Да разве он вообще способен на любовь? Он видел эти картинки в своей голове сотни раз, но почувствовать что-то столь глубокое по-настоящему? Перспектива просто умереть по нелепой случайности кажется куда более реалистичной. Он не собирается любить Чонгука. Здесь и сейчас он к нему даже не привязан. Да и когда бы успел? Да, в нем никак не просыпается антипатия, которую он так нещадно пытается разбудить всеми силами. И на самом деле общество Чонгука не напрягает его ни на грамм (в чем он себе, конечно, не признается, потому что так проще), ведь тот, и правда, просто чудесный парень. Интересный. Со своими заебами, конечно, но у кого их нет? У Тэхёна вот вагон и далеко не маленькая тележка. От Чонгука не воротит. И злится большую часть времени Тэхён именно на себя. Но это еще ни о чем не говорит. Может, в этот раз все действительно не так? Может, нет никакой реальной опасности? В конце концов, тот ведь действительно не сделал ему ничего плохого на своей памяти. Может быть, он и вовсе окажется прав: узнав друг друга получше (хоть немного) они поймут, что совершенно никак не пересекаются, как две параллельные прямые? Всегда ведь есть хоть какой-то мало-мальски ничтожный шанс?

Шанс есть.

Но проблема в том, что даже параллельные прямые в конечном итоге пересекаются.

Из мыслей его выдергивает Чонгук, который начинает тихо, но с чувством подпевать на строчке «Don&#039;t leave me here», будто для него это не просто лирика, а отголоски собственных мыслей. Голос у него мелодичный и красивый. Тэхён приказывает себе ни в коем случае не смотреть, потому что чувствует странное шевеление в груди: Чонгуку отзываются столь значимые для него самого вещи.

Какая же нелепость, что тот поет эту песню, что они вместе едут по ночному городу, что они вообще встретились. Как же хочется провалиться сквозь землю и просто не быть.

Голос Чонгука становится громче, а эмоции в нем выразительнее. И Тэхён понимает, что в эту конкретную минуту он для Чонгука не существует.

«It&#039;s burning, still burning»<span class="footnote" id="fn_37528139_4"></span>

«Почему я здесь?»

Почему от того, как дрожит и кровоточит отчаянием чужой голос, буквально умоляющий «не оставлять» его здесь одного, хочется рассыпаться на мелкие частицы и развеяться по ветру, чтобы никто и никогда не собрал воедино? Это не то же самое, что подпевать любимой песне. С таким надрывом люди, находящиеся на грани, пытаются излить свое горе и докричаться, наконец, до глухонемого окружения. Не напрямую, а косвенно, потому что просить о помощи открыто — слишком страшно.

И Тэхён его слышит.

— Тэхен? — звучит очень мягко со стороны.

— Да, — голос хрипит. Он не поворачивается и не смотрит, сверлит взглядом дорогу, подсвеченную светом фар.

— Я не хочу домой. Давай поедем куда-нибудь в другое место. Куда угодно. Пожалуйста.

И в этой просьбе-мольбе столько невысказанной надежды и боли, что у Тэхёна в груди что-то ломается окончательно. Он не хочет видеть Чонгука таким разбитым, беззащитным, уязвимым. Это кажется таким неестественным, таким неправильным. Он сам слишком долго пребывал в таком состоянии, и просто не может позволить другому утонуть в этой пучине. Его самого никто так и не спас. И если сейчас он в силах облегчить чужую ношу хоть на грамм и хоть на секунду, то он это сделает. «Чисто по-человечески», — убеждает себя.

Долго не думая, он сбавляет скорость на ближайшем перекрестке, выворачивает руль, разворачивая автомобиль, и давит педаль газа в пол. Чонгук не задает вопросов, ему, очевидно, и правда всё равно куда ехать, лишь бы не оставаться в одиночестве.

Только на один вечер. Он позволит себе сдаться.

Голос в голове кричит диким ором: «Какой же ты дурак, тебе хватило одной секунды, чтобы сломаться». Тэхён его игнорирует.

По дороге они останавливаются у какой-то круглосуточной забегаловки, где Тэхён, оставив своего попутчика в машине, покупает кофе для себя и травяной чай для Чонгука. И немного еды: он не знал, ел ли тот что-то, пока вливал в себя реки алкоголя, поэтому для надежности нужно было обеспечить присутствие в желудке чего-то помимо высокоградусной жидкости. Чонгук принимает все с благодарностью и виноватым смущением.

Тэхён надеется, что небольшая прогулка по набережной хоть немного отрезвит и приведёт в себя парня, который явно достиг той стадии опьянения, когда хочется разрыдаться от резко накатившей безнадёги. Он не знает, насколько последняя обоснована, так как вообще мало что знает о жизни Чонгука, но не попытаться вытащить его из этого состояния было бы не по-человечески. Тэхён может быть плохим другом, возлюбленным, сыном, братом, но плохим человеком — никогда.

— Я видел это место в дораме! Тэхён, ты меня что на свидание привёз?

— Не заткнешься, я сейчас же увезу тебя домой, — шутит, конечно. — Рад, что ты немного оживился.

Он тут же осекается. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел подумать, и теперь хочется дать себе по губам за такую вольность. Но Чонгук его даже не слушает. Он уже плетется нетвердыми шагами в сторону реки, и Тэхён решает последовать за ним, предварительно захватив стаканы с напитками. Если он упадёт и утонет, то теперь это будет целиком его ответственность. Мысли о прогулке явно не соответствовали адекватной реальности: Чонгука без опоры качает как тонкую осину под порывами шквалистого ветра. Поэтому они устраиваются на одной из ступеней, ведущих к воде, сидя поодаль друг от друга. Чонгук, скрестив лодыжки в позе по-турецки и упираясь локтями в бедра, находит, наконец, точку опоры. Тэхён пихает в руки парню уже поостывший чай и сканирует его состояние. Вытягивает ноги перед собой и расслабленно откидывается назад, ладонями упираясь за спиной в каменное покрытие.

— Как себя чувствуешь?

— Давно тебя это волнует? — Чонгук делает глоток и косится с ехидным выражением лица.

— Говоришь, со мной сложно, а сам колючий как кактус, — глаза с прищуром впиваются в лицо напротив. На самом деле он знает каждый его миллиметр наизусть.

— Оно как-то само, — виновато. — Хотя ты заслужил.

Заслужил.

— Нормально чувствую. На свежем воздухе лучше, — в голосе уже нет беспросветной безнадеги, да и сам он уже гораздо меньше напоминает бесцветную тень.

— Хорошо.

Повисает неловкое молчание. Тэхён хочет спросить, почему же Чонгуку так невыносимо оставаться одному, но вопрос так и остается неозвученным. Ему нет до этого никакого дела. Не должно быть. Да и зачем лезть человеку в душу, если не собираешься открываться в ответ? Когда тебя посвящают в свой внутренний мир, это накладывает определенную ответственность. Зачастую человек ожидает взаимной близости. Этого он дать не может. К тому же он уверен, что Чонгук не захочет ничего объяснять и рассказывать, чувствует, что тема слишком болезненная, неотпустившая, личная. Достаточно того, что он не отказал в просьбе и составил компанию.

Поэтому они просто сидят, каждый утопая в собственных мыслях, смотрят на небо, на котором совсем не видно звезд, ведь оно снова затянуто грузными облаками, и слушают, как волны плещутся о камень.

Вокруг ни души. Именно поэтому Тэхёну всегда нравилось это место. Здесь, в водах реки Хан, он топил свои тревоги и ловил в сети адекватные мысли. И пока прохладный ветер играет в волосах, а разбивающиеся волны шепчут о никому неизведанных тайнах мироздания, чувство заземления, спокойствия и смирения не выпускает из своих тёплых объятий. Чонгук первый, кого он сюда привёз. Впервые он находится здесь не один. Точнее не в безжизненной компании телефона или блокнота, которые обычно за несколько часов наполняются сотнями строк непредсказуемого содержания. Сегодня они благополучно забыты в машине. Но это ничего не значит, и думать об этом не хочется. Не сейчас.

— Так может все-таки расскажешь, что за причина? — Чонгук переводит на него осоловелый взгляд и двигается поближе.

— О чем ты? — Тэхён же не может оторвать взгляд от бликов, танцующих на воде.

— Об алкоголе.

— Тебе так хочется меня напоить?

— Нет, я… Дело не в этом. Просто, очевидно, тут есть более сложная причина, а не банальная нелюбовь. Мне все равно, можешь никогда не пить, — спешит добавить, — но мне интересно.

— Спасибо, что разрешаешь, — Тэхён смеётся. Чонгук, кажется, впервые слышит его смех и даже не сразу различает эту новую эмоцию.

— Ты правда хочешь знать? — он смотрит на Чонгука неуверенно и явно пытается отыскать что-то в выражении его лица или во взгляде, что подскажет ему ответ на бьющий набатом в голове вопрос: открыться или опять сбежать. Чонгук едва останавливает себя, чтобы вслух не начать молить его не убегать.

— Да, — твёрдо отвечает, пытаясь вложить в это короткое слово всю свою решимость. — Хочешь откровение за откровение? М? Я тоже готов поделиться.

Ну что за детская непосредственность?

— У меня депрессия, — выпаливает Тэхён, прежде чем успеет передумать.

И тут же ощетинивается, пока Чонгук тупо хлопает глазами, не зная, что ответить.

— Забудь.

Поделишься — станет легче. Так, кажется, говорят? Но Тэхён при каждой попытке поделиться чем-то, имеющим для него хоть мало-мальское значение, чувствовал себя наоборот хуже. Будто стоишь обнажённый перед огромной толпой, в которой каждый прожигает осуждением, выкрикивает оскорбления, толкает, пытается исправить (ведь с тобой всё совершенно не так), и еще немного и тебя забьют камнями как прокаженного.

— Нет, подожди-подожди! — Чонгук хватает его за запястье руки, которой Тэхён опирается о бетон, и крепко сжимает, боясь, что тот сейчас исчезнет, хотя тот даже не двигается. — Давно?

Тэхену хочется скинуть чужую ладонь и вообще стереть это нелепое, неуместное прикосновение, но он почему-то этого не делает. Чонгук, разгоряченный алкоголем, приятно тёплый, контрастно Тэхёну, чьи холодные руки не могли согреться даже летними днями.

— Давно.

— И типо не такая, когда у тебя хроническая апатия, а прям…– Боже дай ему сил справиться с такой непростой задачей, как построение сложных предложений.

— Клиническая. Да. Тебе заключение лечащего врача показать? — плеваться ядом — привычная защитная реакция. Чтобы если осудят, быть готовым, ведь лучшая защита, как известно, — это нападение. — Я не люблю это обсуждать.

— Ты…раз ты ходишь к врачу, тебе становится лучше?

— Термин «терапевтически резистентная депрессия» тебе о чем-нибудь говорит? — Чонгук на это лишь хлопает большими круглыми глазами.

— Я хорошо знаю английский<span class="footnote" id="fn_37528139_5"></span>. Но само понятие мне мало что даёт. Поделишься?

— Это значит, что медикаментозное лечение мне не помогает. За несколько лет врач сменил не один курс препаратов. Действует пару месяцев, максимум полгода, затем становится только хуже, — он разъясняет всё настолько флегматично, будто просто зачитывает безликий пример из учебника по психиатрии, будто его это всё не касается ни в коем разе. Свыкся, сжился, смирился.

— И на каком ты сейчас этапе?

— Когда еще действует.

Тэхён отворачивается, потому что не может смотреть на то, как Чонгук болезненно морщит лоб и в тусклом свете фонарей выискивает на чужом лице любые намёки, отражающие внутреннее состояние. Не найдёт. И вовсе не потому что на лицо Тэхёна легла тень, а потому что всё давно выгорело, истлело и выцвело.

И почему ему не все равно? Почему он вечно такой сочувствующий, понимающий, принимающий? Аж тошно.

— Спасибо, — шепчет и с запястья скользит на ладонь, почти невесомо накрывая её своей, как бы говоря: «Ты не один».

«Я всегда один. Ты не заставишь меня думать иначе. Чувствовать иначе». Люди приходят и уходят, и ещё никому, ни единой живой душе, Тэхён не сумел открыться. Для него этот процесс был болезненным буквально физически. Он никому не доверял, хотя ему доверяли многие. «Ты понимаешь меня как никто. Ты замечательный, никогда не осудишь, всегда выслушаешь. Этот секрет я доверяю только тебе». Здорово быть близким и надёжным человеком для других. Здорово знать, что на тебя могут положиться. Здорово чувствовать себя от этого ещё более никому не нужным, ведь они клянутся тебе в любви, называют лучшим другом, хотя ни черта о тебе на самом деле не знают. Никто не копнул поглубже чем «поверхностно», не встретился лицом к лицу с тем, что скрывается внутри. По ощущениям, никто даже не пытался. По курсу психотерапии, Тэхён знал, что это — лишь искаженное восприятие реальности, затуманенное депрессивными установками, и со временем он научился делать рациональные выводы о том, что подобные мысли необъктивны. Но чувства остались прежними. Точнее прежним осталось их отсутствие. И каждый раз, когда кто-то говорил о привязанности и теплых чувствах, Тэхёну хотелось лишь биться о стену и кричать, что это ложь, ведь он ничего этого не чувствовал. А так хотелось.

Именно поэтому время от времени он забывал о том, что кому-то был нужен и важен, что кто-то по нему скучал, кто-то думал о нём и ждал весточки, хоть какого-то проявления. Ведь если честно — никогда толком в это не верил. Чисто физически не мог. Это не укладывалось в голове и не вписывалось в его картину мира. Будто в его мозге отсутствовали необходимые нейронные связи или не функционировал отдел мозга, отвечающий за осознание подобных вещей (если такая функция существовала). Он никогда этого не ощущал. «Пустышка» — думал он и продолжал тихо себя ненавидеть. Возможно, некоторые люди, такие как он, просто не созданы для построения крепких социальных связей. Возможно, некоторые люди созданы быть одинокими.

— За что? — Тэхён все же бросает на него взгляд и тушуется.

— За то, что поделился. Я это ценю.

Тэхёну хочется содрать с себя кожу. Он ненавидит себя за каждый момент, когда делится чем-то личным, даже если в моменте чувствует себя от этого лучше. Он не считает, что его внутренний мир — пустая трата чужого времени. Просто не верит, что кто-то может принять его такого, какой он есть. Останешься ли ты, если узнаешь меня? Нет, нет и нет.

Молчание вновь присаживается между ними прямо на ступени, но в этот раз не тяготит своим присутствием, а доброжелательно приобнимает обоих за плечи, позволяя расслабиться.

И спустя время уже начинает казаться, что дымка в чужих мозгах постепенно рассеивается, когда Чонгук снова выдаёт что-то непонятное.

— Ты любишь розы? — вопрос прилетает прямо в лоб.

— Неожиданно. Почему ты спрашиваешь?

— Тебе не кажется странным и парадоксальным, что они одинаково красивы и до и после того, как их срезают с куста?

— Полагаю, что срезанные розы живут куда меньше.

— Да, но ведь менее красивыми они от этого не становятся. А знаешь, что волнует меня еще больше? Розы никогда не знают, что они уже мертвы.

— Что? — Тэхён не совсем понимает, какую эмоцию ему стоит использовать в ответ на подобные речи.

— С людьми ведь так же. Все мы — розы в чьем-то саду. Всем нам суждено умереть и зачастую совершенно неожиданно. Человек может быть обречен, но он никогда об этом не узнает, пока не станет слишком поздно. Он думает, что у него ещё всё впереди, живет жизнь полную сиюминутных бытовых проблем, а на самом деле его стебель уже срезан чьей-то твёрдой рукой, обратный отсчёт запущен и значение на таймере неумолимо приближается к нулю.

О ком он думает, когда так рассуждает? О людях в целом? О ком-то из прошлого? О себе? Какие события могли посодействовать рождению подобной мрачной метафоры? У Чонгука, конечно же, свои причины, но сам того не зная, он описал страхи человека, сидящего рядом.

Тэхён не замечает, как в этот раз сам берет чужую ладонь в свою.

— Закурить бы, — свободной рукой Чонгук хлопает себя по карманам, а Тэхён вдруг заливается смехом.

Чонгук уже прочнее стоит на ногах и не болтается как неваляшка, пока они неспеша идут к парковке. Когда они вновь забираются в тёплый салон автомобиля, Тэхён ёжится от мурашек, пробежавших по коже, успевшей впитать прохладу влажного ночного воздуха. Он проверяет телефон, чтобы убедиться в наличии нескольких сообщений и пары пропущенных от Чимина, быстро набирает короткий ответ, подтверждающий, что с Чонгуком все в порядке и он не валяется где-то в подворотне, и торопится вырулить с парковки на главную дорогу: он не рассчитывал, что за разговорами о вещах, о которых он уже даже не помнит, они проведут столько времени. По правде сказать, он и на разговоры в целом не рассчитывал. Каждый из них уже давно должен был быть у себя дома.

— Теперь твоё откровение, — не иначе как месть, око за око, все дела.

— У меня есть носки с Железным человеком, — Чонгук сонно бормочет, пристроившись головой к окну и закрыв глаза.

— Я сейчас высажу тебя посреди трассы.

— Ладно-ладно, — он подбирается, протяжно вздыхая и накрывая глаза ладонью. — Меня несколько лет…много лет…преследует один и тот же сон.

— Какой?

— Это кошмар. На самом деле, он не выглядит как обычный дурной сон, где ты убегаешь от маньяка, в тебя стреляют или где тебя рвёт на части стая собак…но ощущается ещё хуже.

— И что именно тебе снится?

— Расскажу в следующий раз.

Следующий? Тэхён сомневается в том, что он будет, но решает Чонгука в это не посвящать.

— Так ты видишь его каждую ночь?

Тот согласно кивает.

— И как ты высыпаешься?

— А ты?

— Эй, я ничего тебе не говорил про бессонницу, — брови поднимаются, а короткий непонимающий взгляд требует объяснений.

Для чужих людей они поразительно хорошо чувствуют состояние друг друга.

— Да у тебя на лице все написано, — Чонгук прыскает и размашисто бьёт водителя ладонью по плечу. Этот индивидуум о правилах по типу «не отвлекать человека, сидящего за рулём» ничего никогда не слышал.

— Неужели я так плохо выгляжу? — Тэхён бросает на него еще один быстрый взгляд.

— Ты выглядишь прекрасно, хён. Можно же…мне тебя так называть?

Чонгук невероятный. То он агрессивный настолько, что страшно становится, то настолько робкий, что хочется спрятать его от всего мира, чтобы никто никогда не смог ему навредить. И все это так естественно живет в нем бок о бок.

Тэхён поджимает губы, выдавливая блеклое подобие улыбки, и ничего не отвечает.

Квартира Чонгука встречает их неуютной тишиной и эфемерным холодом от царящего там духа одиночества, часы показывают «3:45». Благо, это утро воскресенья, и не нужно вставать с утра пораньше, чтобы нестись галопом на пары. Только теперь Тэхён чувствует, насколько на самом деле вымотался и устал. А впереди ещё, хоть и короткая, но дорога домой.

Надо признать, что обстановка и интерьер помещения указывают на хороший вкус того, кто здесь проживает. Тэхён знал, что Чонгук богат, поэтому представлял, что тот живет в огромной квартире, кричащей о количестве нулей на банковском счету, но все оказалось иначе. Сейчас они стоят на пороге двухкомнатной студии с да, дорогим ремонтом, но нет, без хоть каких бы то ни было элементов помпезности. Минималистично, в спокойных тонах с преобладанием темного оттенка серого. По левую и правую стороны — две двери из черного дерева (очевидно в спальню и ванную), прямо по коридору кухня-гостиная. Да, Чонгук совсем обычный. И квартира у него обычная. И пусть красивая, как из каталога дизайнерского агентства, но абсолютно бездушная, стерильная, неуютная, будто бы необжитая.

Настроение хозяина квартиры, казалось бы, только пришедшее в некое подобие нормы, стремительно скатывается в бездну прямо на глазах, и Тэхён, заметив это, разочарованно поджимает губы. Чонгуку, как выяснилось, очень не к лицу эмоциональная блеклость. Прикрыв за собой дверь, он стоит, как вкопанный, и напряжённо наблюдает, как Гук скидывает обувь и безучастно семенит, шаркая ногами, к барной стойке на кухне, чтобы налить себе воды из графина.

— Ложись спать. И утром напиши Чимину, он волновался, — по-хорошему ему бы сейчас уйти, но он выжидает; что-то не дает ему сдвинуться с места. Он ждёт какого-то подвоха, странное неприятное чувство сосет под ложечкой.

— Ненавижу эту квартиру! — дно стеклянного стакана звучно встречается со столешницей, из-за чего остатки воды расплескиваются. В давящей тишине голос звучит чересчур громко. — Ненавижу.

Вот оно.

Тэхён резко отворачивается: нервное напряжение лупит ему пощечину, — и шепчет про себя все проклятия мира, пока мечется в нерешительности. Незачем брать на себя ответственность за другого дееспособного взрослого человека. Сам справится, переживет, перепсихует, переспит это состояние, передумает ненужные мысли, и еще ряд глаголов с приставкой «пере», указывающей на то, что всё проходит.

— Ненавижу, — теперь шепчет.

И (Тэхён отчего-то не думает, а точно знает) эти слова обращены не вовне: Чонгук ненавидит себя.

Он разувается и тихо, практически бесшумно подходит к парню, стоящему к нему спиной, и едва ощутимо касается его плеча, ненавязчиво напоминая о своем присутствии. Чонгук слегка вздрагивает; может от неожиданности, а может просто снова слишком взвинчен. Заторможено поворачивается и заглядывает Тэхёну в глаза, ничего не говорит и даже не моргает. О чем он думает? Какие демоны рвутся наружу, царапая острыми когтями нутро, не щадя душу и превращая ее в кровоточащее месиво?

— Останешься сегодня со мной? Раз уж мы все равно полночи провели вместе.

— Звучит очень неоднозначно, больше такого не говори, — ему хочется немного разрядить обстановку, но выходит из рук вон плохо.

— Так ты останешься? — Чонгук игнорирует шутливые нотки, оставаясь максимально серьезным. — Я не хочу оставаться один. Меня сжирают разные мысли.

«Поделишься?» — хочется вернуть Чонгуку его же вопрос.

— Хорошо. Только сегодня, — произносится вслух.

Он не знает, зачем соглашается. Зачем всё ещё остается наедине с Чонгуком. Зачем провел с ним эти несколько часов вместо того, чтобы скинуть его возле подъезда, уехать домой, спокойно уснуть и никогда не вспоминать о событиях этого вечера.

— Мы все ещё не друзья? — горько усмехается Чон.

Тэхён ожидаемо ничего на это не отвечает, даже в глаза не смотрит. Не может. Сил не хватает. Знает, что если сейчас ответит, если сейчас посмотрит, то шаг назад сделать уже не будет представляться возможным: останется, и не только на сегодняшнюю ночь…наверное, навсегда.

Броня подвела, ледяной панцирь пошёл трещинами. Сдать оборону, объявить капитуляцию — командует полоумный голос в голове.

Чонгук ненавидит, когда его жалеют. Тэхён не испытывает ничего даже близко напоминающего жалость. Но его не оставляет равнодушным откровенность Чонгука, его готовность открыться, даже, может быть, показаться уязвимым, несмотря на внешнюю колючесть.

Парень направляется в сторону спальни и уже открывает дверь, когда до Тэхёна доходит происходящее.

— Я посплю на диване.

— Боишься меня?

— Не люблю делить с кем-либо спальное ложе.

— Да брось, на моей кровати можно впятером спать, мы друг с другом даже не встретимся. На диване спят только извращенцы-мазохисты.

— Пожалуй, я побуду мазохистом, — нервно трет ладонью заднюю часть шеи, оглядываясь на предмет мебели.

— Как знаешь.

С этими словами он исчезает в дверном проеме и возвращается через минуту со стопкой аккуратно сложенного постельного белья, домашних вещей и полотенца.

— Ванная комната прямо и налево.

Тэхён принимает душ быстро, переодевается в предоставленные ему белую свободную футболку и серые штаны. Когда выходит, Чонгука в гостиной не обнаруживает. Дверь в комнату осталась приоткрытой, и он заглядывает внутрь. Парень лежит на оставшейся застеленной кровати, развалившись звёздочкой и уткнувшись лицом в подушку. Он там, интересно, не задохнулся хотя бы?

— Чонгук, — постукивает костяшками по деревянному полотну двери, реакции ноль. — Чонгук, эй, — не придумав ничего лучше, Тэхён открывает дверь шире и кидает в него влажное полотенце, которым только что ловил капли с волос. Оно приземляется парню на спину, и раздается недовольное мычание.

— Мне, конечно, без разницы, но лучше бы тебе сходить в душ.

— Я усну там, — Чонгук бубнит, слегка повернув голову вправо, чтобы весь звук не съедала подушка.

— Как знаешь, — вторит Тэхён его же словам и тут же уходит, дверь так и не закрыв.

Он устраивается на диване, застелив его чистой простынью, приятно отдающей кондиционером, и слышит возню в коридоре: шаркающие тяжёлые шаги, клацанье выключателей, хлопки дверей, — этот непутевый всё-таки принял благоразумное решение.

Тэхён закрывает глаза, слушает приглушенный шум воды, доносящийся из ванной, и пытается уснуть. Но сон не приходит ни через пять минут, ни через пятнадцать.

Чонгук от одиночества бежит как от огня. Тэхён к нему уже привык, хотя по сей день оно причиняет ему боль. Они разные. Один отчаянно ищет малейшего подтверждения, что он не один, другой устает от людей и любит проводить время наедине с самим собой: так спокойнее. Сбегать и замыкаться в себе — любимое его занятие. И он погряз в этом, словно в зыбучих песках: плавно и безболезненно его затягивает всё глубже, и однажды, он знает, уже окажется нечем дышать. Всё начинается малого. С одной отмененной встречи, с одного пропущенного вызова, с одного непрочитанного сообщения, с одной безобидной мысли «просто нет настроения, пройдет». Кажется, что нужно немного времени, всё образуется само по себе, силы вернутся, энергия на социальные взаимодействия восполнится. Просто немного побыть одному, просто никуда не пойти, просто остаться на весь день в кровати. Но никто не говорит, что апатия — не всегда банальная усталость, иногда она — сигнальная тревога, возвещающая об истощении нервной системы, иногда она — предвестник того, что зовут полуденным бесом. И этого беса ты подпитываешь каждый раз, когда запираешься дома, не находишь сил на бытовые дела, оставляя все на «потом», которое никогда не наступает, когда начинаешь корить себя по поводу и без, но однако не находишь в себе сил что-либо исправить, когда все чаще задаешься вопросом «А действительно ли всем этим людям есть до меня дело?». В конечном итоге глубоко погружаешься в неоправданное чувство вины, лишенное всякой объективности, и наполняешься уверенности в том, что все тебя ненавидят. И чем больше ты думаешь, чем дольше ждёшь в бездействии, тем глубже и прочнее тебя засасывает. И чтобы разорвать этот порочный круг нужно пересилить себя, тащить волоком, за шкирку вон из дома и поближе к людям, даже если не хочется, даже если перспектива не доставляет удовольствия. После обязательно будет легче. Другое дело, что не всегда получается найти в себе силы даже на то, чтобы утром открыть глаза и встретить новый день.

Тэхён одиночества больше не боится. Ведь, как выяснилось, стоило ему по-настоящему привязаться к кому-то, и рядом селился куда более страшный зверь — страх быть брошенным и непонятым. И этот последний (Тэхён прочувствовал на своём опыте сполна) способен толкать на отвратительные вещи. Ведь никто не выглядит более жалко, чем тот, кто истерически боится, что его оставят. Тэхён не знал меры: либо всё, либо ничего; либо полностью в человека, либо никак. И если одиночество сравнимо с тупой ноющей болью — неприятно, но не критично, жить можно; то отвержение — боль на грани безумия, за гранью болевого порога, когда сделаешь что угодно, лишь бы прекратить страдания — даже лишишь себя жизни: настолько они невыносимы и сводят с ума. Поэтому из двух зол он начал выбирать меньшее.

Тэхён не боится одиночества. Он боится быть отвергнутым. Боится открыться и услышать в тишину в ответ. Боится потянутся к человеку и увидеть лишь его удаляющуюся спину. Тэхён боится быть ненужным, нежеланным, брошенным. И от этого страха оказалось неимоверно сложно избавиться.

Он слышит, как хозяин квартиры выходит из ванной, как в очередной раз щёлкает дверная ручка и решает, что подождёт ещё полчаса, пока Чонгук точно уснёт, и тогда поедет домой. Что он вообще тут делает? Ну что за бред? Он настолько же лишний в этой квартире, насколько лишний и в жизни Чонгука.

Строя в голове план, он пропускает приближающиеся шаги и шарахается, когда рядом бесцеремонно заваливается чужое мужское тело.

— Какого..?!

— Тшш, ты сам согласился остаться, — бормочет Чонгук, устраиваясь поудобнее у него под боком.

Тэхён от такой наглости буквально задыхается: воздух застрял глубоко в лёгких, раскаляясь с каждой секундой все сильнее и обжигая внутренности, а глотнуть новую порцию кислорода никак не выходит.

— Вали к себе в комнату! — пытается спихнуть с себя чужие руки, но оттолкнуть как следует всё равно не получается — Чонгук выигрывает по комплекции, а ещё в наглости.

— Технически, это тоже моя комната, — еле ворочает языком, и его отяжелевшая рука окончательно падает на чужие ребра и обессиленно сползает чуть ниже. Больше он ничего не говорит, сразу же провалившись в глубокий сон, а Тэхён чувствует, как накатывает приступ панической атаки.

Сегодня всё идёт не по плану. Но то, что Чонгук дышит перегаром ему в висок и обнимает поперек живота — это уже за гранью абсурда. Если у него еще остался инстинкт самосохранения, то сейчас самое время бежать, сверкая пятками, и ни за что не оглядываться. Но, говорят, что у современного человека больше нет инстинктов. Возможно поэтому Тэхён продолжает лежать, оглушенный собственным сердцебиением, и клянет себя за то, что несколькими часами ранее вообще ответил на звонок Чимина.

«Розы никогда не знают, что они уже мертвы»

«Спасибо, что поделился»

«Ты единственный, кого он послушает».

Тэхён в эту ночь не смыкает глаз. Каждый болезненный вдох, как и лихорадочные мысли, впивающиеся в отказывающийся функционировать мозг, призваны напомнить о неотвратимости наказания за никогда не совершенное и навсегда забытое. Он дрожит, рассыпается в чужих объятьях, с ужасом пялится в темноту перед собой и, кажется, плачет, потому что в данный момент как никогда ясно понимает, что обречён. Что он проиграл не в тот момент, когда делился личным, не тогда, когда приехал за Чонгуком, не когда пожал ему руку на балконе, и даже не тогда, когда их взгляды встретились в самый первый раз. Он проиграл задолго до этого. Его стебель срезан, и он об этом прекрасно знает. Сердце в агонии бьется о ребра: не рвётся наружу, хочет лишь проломить кости и уродливо дотлеть в развороченной грудной клетке, как символ поражения, которым побрезговали бы даже в качестве жалкого трофея. Начало конца на ощупь как крепкие горячие руки, по запаху как аромат мятного геля для душа и алкоголя, на вкус как кровь на языке от нервозно прокушенной щеки, по звуку — мирное дыхание под ухом, прошибающее разрядом в тысячу вольт.

Чонгук же слишком крепко спит, чтобы заметить чужое состояние, ведь в эту ночь, впервые за очень долгое время, он совсем не видит снов.