Эпилог. 1 год, 2 месяца и 13 дней спустя. (2/2)

Нет, ну хотя бы простую мелодию он перебодать-то должен! В конце концов, он умеет играть на нормальной гитаре. Человеческой. А значит и, прости Жанна, эту — для детей, карликов и йордлов — покорить сможет.

Только вот пальцы едва ли не целый лад занимают. Джейс занимает себя музицированием. С переменным успехом.

— Прекрасный соль-мажор, — Виктор, укутанный в свой любимый (льняной, длиннющий, по щиколотку) халат, проскальзывает на веранду почти неслышно.

Джейс бы дернулся, но его сдала с потрохами тарахтящая, как хекс-комбайн, Рио, пригретая на плече.

— Это ля-минор, — вздыхает Джейс со всей скорбью натуры музыканта. — Гадина долбанная. Я ж умею на нормальной гитаре, почему здесь-то…

Виктор фыркает.

— Рио свидетель, я пытался тебя подбодрить.

Спускает ее с плеча, сам лезет к Джейсу под бок. Угощается уже еле теплым кофе.

Они болтают в полном спокойствии.

О сегодняшнем пролетевшем дне: что нужно из грохнувшегося со стола докупить, а закатившееся — найти, о найденном песке с пляжа в самых неожиданный местах, о его структуре и составе, о гипотетическом маршруте одного лесбийского семейства и что конкретно они притащат с прохудившимися кошельками, и позарится ли Вай на огромного надувного фламинго, который они едва не купили, впервые оказавшись на центральной площади (ошибка всех приезжих).

О планах: надо бы бассейн купить и поставить вот туда, нет, сюда — чтоб хрень всякая с яблони в воду не летела, а то задолбаешься чистить. Кстати, у Рио корм кончается, надо в список внести, завтра сходим, когда жара спадет, или утром, хотя в очереди стоять неохота.

О погоде: Талис, клянусь, еще пара градусов — и я прикипать начну, давай хекс-охладитель придумаем, чтоб куполом сразу пространство охватывал, а то работать невозможно.

Об изобретениях и наработках: слушай, надо бы как-то добычу хекс-кристаллов модернизировать; а рудокопные перчатки еще под пилтоверской монополией? Да? А как же исключительное право? Ладно, хрен с ним, другое что-нибудь придумаем. Может, автоматона? Вик, хочу автоматона. Большого такого. С глупой мордой, как у виллумпов. Не, не будет жутким. Мы глаза ему лампочки сделаем. Надо записать. Как? Блицкранк? Хорошо, как скажешь. Блокнот в кабинете остался, но ты запомни.

И так спокойно на душе.

Через час небо заволокло сочными розовеющими облаками. Виктор, какое-то время просто молча слушающий бодание Джейсовых пальцев с малюсенькими ладами на укулеле, вдруг спрашивает:

— Талис, ты в душ собираешься или нет? Я, вообще-то, только и жду.

До-мажор. Четвертая струна посипывает.

— А, — Джейс невинно хлопает глазами. Соль-мажор. Позвонче получилось. — Оу. Ты такой романтик.

— Дуй давай, брынчек!

И Джейс откладывает укулеле до лучших времен, хотя куда уж лучше…

Тратит на душ девятнадцать минут. За это время Виктор перебирается в их спальню, вытянувшись на застеленной широкой кровати с кованным изголовьем и с самым «ебейшим» — со слов Виктора — ортопедическим матрасом, с книжкой в руках. Что читает? Джейсу, если честно, сейчас все равно.

— Я чист душой, телом и помыслами, — рапортует он, привлекая внимание.

Виктор отрывает взгляд от книги и чуть подвисает. Неосознанно прикусывает губу, следя дымными глазами за тем, как несколько капель ухают с кожи, впитываясь в ворс полотенца, завязанного на бедрах.

— Ц. Как досадно, — он откладывает книгу на тумбу и подтягивается по матрасу, встав на колени в изножье, — что я чист только телом.

Он замирает так, что между лицами остается с десяток сантиметров. Так предвкушение сильнее щекочет кожу изнутри. Джейс следит, как Виктор медленно развязывает пояс халата. Вытаскивает полоску ткани из шлевок, от чего льняные полы заманчиво разъезжаются, демонстрируя голое тонкое тело с черными точками-родинками. Естественно, он без белья. Естественно. Ждал ведь.

Любование Джейса прерывает рычащее, тихое и весьма властное:

— Талис. Руки.

Джейс покорно протягивает кисти вперед. Лен приятен к коже. Пара восьмерок вокруг запястий, движения быстры и ловки — Джейс даже отследить не успевает из-за недостатка кровообращения в мозгах:

— Ты и теорию изучал?

— Нет, — хмыкает Виктор, следя за движениями собственных пальцев. Раз, два, три… — действую… Интуитивно.

Талиса хватает только на глухое: «Угу», когда полоска ткани затягивается на его руках. Конец пояса покоится в пальцах Виктора. Чуть тянет — Джейс делает шаг. Чудесно.

— Развяжу, если попросишь.

— Постараюсь не просить, — Джейс ловит полыхающий взгляд и медленно ложится на кровать.

Последний штрих — полоска ткани просачивается через декоративную перекладину кованного изголовья. Руки Джейса послушно зависают над головой, та — тонет в вздыбленной подушке. Виктор седлает его бедра. Оценивает надежность крепления конструкции. Щупает пальцами, обмотанными поясом, напрягшийся бицепс Джейса.

— Восхитительно, — сыто улыбается он.

Джейс смотрит на него снизу вверх: волосы собраны в нетугой пучок, лен едва держится на веснушчатых плечах, он весь такой гибкий и ладный, само воплощение изящества и сексуальности.

— Да, восхитительно, — соглашается Джейс и ведет бедрами, слегка качнув тело на себе.

— Не дергайся, — строго щурится на него Виктор и склоняется, замерев в крохотном расстоянии между лицами, — а то и ноги твои привяжу.

— У тебя только один пояс, — шепчет Джейс, кося глаза к тонким и чувственным губам, что улыбаются так сыто и сдержанно, а еще выглядят безумно вкусными.

— Я что-нибудь придумаю, не сомневайся, — выдыхает Виктор прежде, чем глубоко и развязно поцеловать его.

Целует долго, спешить им некуда. Вечер только начался.

Это достаточно быстро заводит так, что едва пар из ушей не валит. В полотенце и халате тесно. Мешает.

— Будь умничкой, — Виктор разрывает поцелуй.

Его губы — вишневые, искусанные — блестят от слюны, глаза как позолоченная линза. Он изящным движением выпутывается из пояса, перехватывает натянутым пальцами двух рук так, чтобы Джейс смог видеть, отчетливо и медленно подносит полоску ткани к его лицу и поучительно-ласково говорит:

— Вот… так.

Джейс понятливо прихватывает лен между зубами. Пульс от этого подскакивает так, что в ребра гулко отдает, а член каменеет, упершись во внутреннюю сторону бледного и нежного бедра. (Виктор аж бровью ехидно дергает.)

— Блядь, — заглушенно цедит Джейс сквозь зубы, — Виктор…

— Тише-тише, — узловатые пальцы ощутимо проводят по напряженной челюсти, прихватывают подбородок, помогая задрать голову чуть выше. Он невероятно доволен своим решением. — Это временная мера.

Талис взгляд не спускает с того, как Виктор спускает с себя халат. Ему приходится с Джейса слезть, и тот от ненужного облегчения почти протестующе мычит. Виктор развязывает полотенце, жестом просит его приподнять бедра. Вытаскивает.

Вот теперь точно ничего не мешает.

Виктор протягивает руку к лицу Джейса, в намерении забрать пояс, но в последний момент останавливается.

— А хотя… Знаешь, — клонит голову, с хитринкой любуясь картиной перед глазами, — останься пока вот так.

Устраивается сбоку, сидя на коленях. Касается широко, всей узкой ладонью от скулы по шее, минуя подрагивающую от сбивчивого дыхания грудь, втискивает сосок меж фаланг пальцев, покато сжимая и отпуская, не усердствуя, стремится ниже, к напряженному животу. Пах обходит нарочно. Дразнит касанием на внутренней стороне бедер, от которых колени дергаются почти непроизвольно.

— Я же сказал не дергаться, — вздыхает он с шутливым разочарованием, руку сжимает чуть крепче, сорвав со рта Талиса рваный вдох.

— Да не специально я… — от промелькнувшей перспективы быть зафиксированным еще и ногами ответить у Джейса выходит с плохо скрываемой мольбой.

— И почему мне раньше в голову не приходило привязать тебя? — бормочет Виктор себе под нос, задумчиво наглаживая напрягшееся, но беспомощное тело в своих руках.

Джейса от его касаний и сжимает и колотит. Желание сорваться в первый раз клюет его в мозги громким: «Надо!», но Джейс упорнее стискивает на полоске ткани зубы, надеясь продолжить убийственную игру.

Потому что это заводит. Потому что план Виктора воспользоваться добровольно-зафиксированным Джейсом будоражит до трясучки.

— Умная мысля-… ля-ядь! — Талис захлебывается, не закончив остроту, пачкая ткань собственной слюной, когда эти несносные ехидные губы без объявления войны смыкаются на крайней плоти, обнажив головку неглубоким наклоном шеи.

Виктор довольно усмехается. Джейс этот смешок чувствует под кожей.

Вот же слюнявый…. Ах, ты… Черт.

Виктор хочет, чтобы на него смотрели. Он выпускает головку изо рта, та — покрасневшая, налитая и блестящая от размазанной слюны вперемешку с естественной смазкой. Чуть придерживает член у основания, гипнотизируя Джейса мелкими и мягкими движениями белых фаланг красивых пальцев, и, не разрывая зрительный контакт, скользит губами от уздечки вдоль всей длины, голову склонив набок. Это мягко. И мокро. Хорошо, боже. Джейс чувствует теплые губы на лоснящейся и гладкой коже, чувствует его всеми налитыми венами и взгляд оторвать не может.

Пальцы чуть сжимает, едва ускоряя темп, делая его выверенным. Широко мажет мокрым и мягким языком по поджавшимся яйцам, и Джейс гортанно стонет, едва зубы не разжимая.

Нельзя. Но хочется. Ох, как хочется.

— Держись, хороший мой, — гад, издевается ведь! — я верю, что ты справишься.

— Солнце, какая ж ты скотина, — Джейс дышит носом и старается держать лицо, но Виктор этому явно не помогает.

— Мгм-м, — мычит согласно Виктор, вновь насадившись плотным и горячим ртом на его член.

Входит в кураж. Добавляет движение руки, подкручивает, затягивает, но не по основание, хотя может, сука такая… Просто дразнит. И знает, что Джейс знает, что он дразнит. Лен плотнее впивается в кисти рук. Джейсу до скрежета в зубах хочется руку на пучке этом — чтоб аж меж пальцев — стиснуть и насадить как следует. Но пока что на зубах скрежещет только пояс. Лишь бы насквозь не прокусить. Остается только, прости Жанна, поскуливать от этой пытки.

А время идет, и Виктор, наслаждаясь, красуется. Смакует. Громко. Мокро. Горячо.

— Ви, еще пара минут — и все закончится прежде, чем начнется, — предупреждает Джейс, когда искры в глазах уже начинают слепить сплошным пятном.

Виктор отрывается почти сразу же, напоследок взяв до упора, чисто из вредности и нервной судороги в джейсовых ногах. Поднимается. По-шлюшьи вытирает уголки губ подушечкой большого пальца. Разминает затекшую шею, качнув головой из стороны в сторону. Глаза пьяные-пьяные. Господи. Сожрать его хочется.

— Ладно-ладно, — наконец подцепляет пальцами полоску пояса. Оценивает результат стараний. Укоризненно качает головой: — Ц-ц-ц… С тебя новый халат, Талис.

— Да хоть десять, — он дышит глубоко и челюстью расслабленной шевелит, разминаясь. — Просто поцелуй меня.

Виктор дергает за полоску, впивая тыльные стороны ладоней в холодный металл изголовья, и целует его, совсем развязно посасывая и прикусывая иссохшие от частого дыхания губы.

Наматывает плотнее, сам будто приковываясь, и лезет снова на него. Свободной рукой, на ощупь, сжимает их обоих и не торопясь ведет, играется, ласкается, помыкивая в распахнутые губы и дрожащий язык.

Надо бы смазки добавить. Слюна быстро высыхает.

Виктор хмыкает, руля процессом, тянется к тумбочке — там уже все готово. Щелк. До Джейса доходит сладковатый химозный запах пахучей ванили и сливок. Всему виной силиконовая основа, но это так — неважные детали.

Виктор приосанивается. Пояс принципиально не отпускает и умудряется одной рукой щедро смазать их обоих.

Джейс дергает руками. Обнять его хочется. Прядь выбившуюся за ухо заправить, а то мешает целоваться. Прижать к себе крепче хочется, аж руки чешутся.

А еще схватить, перевернуть навзничь и по заднице отхлестать за его идеи. Но чуть позже.

— Вот и пробел в твоей идеальной схеме, — насмешливо хмыкает Джейс, пошевелив пальцами, когда Виктор приподнимается бедрами, заскользив смазанной головкой в мокрой расселине. — Как растягивать тебя будем?

Виктор поднимает на него взгляд. И ухмыляется так, что у Джейса живот судорогой сжимает.

— Справлюсь сам.

Джейс не видит, что он делает. Он чувствует, как мокрые пальцы перестают сжимать его член, и от этого почти хочется досадно хныкнуть. Но. Он также чувствует легкие и случайные прикосновения от двигающихся пальцев. Такая небрежная легкость.

Виктор подается вперед, зависая в коленно-локтевой. Обмотанную руку крепче впивает в подушку, не оставляя Джейсу даже шанса дотянуться. Лицом зависает на расстоянии ладони.

— Ах-х, — он довольно коротко жмурится, вдыхает прерывисто, поверхностно.

Джейс слышит прикосновение Виктора к себе. Слышит всхлип смазки и мокрой кожи. Дразнящее проникновение, осторожное, балующееся. Джейс видит своими глазами, как дрожат ресницы, пуская дымку золота во взгляде мелкими помехами. Как на белом лице проступает распаленный румянец. Как взгляд медленно теряет осмысленность, становясь тяжелее и гуще.

Его лицо опаляет выдох. Снова движение, крепче, плавнее, чаще. Сомкнутые губы зажевывает. Мычит низко, на одной ноте.

Еще. Еще. Еще.

Это пытка.

Виктор искусывает губы, Джейсу кажется, будто это делает он сам. Так близко. Еще ближе. Пяток сантиметров. Сантиметр. Ну же.

Виктор не целует. И хватает ведь наглости. Кажется, что вот-вот, сейчас, но:

— Ох-х, нет, боюсь, сам сорвусь, — замирает, отстранившись. — Мне так нравится твое лицо.

Джейс хочет заменить привкус ткани на языке на эти вишневые губы. Хочет заменить пальцы, растягивающие, неторопливые, узловатые, на собственные.

Однако игра есть игра. И Виктор идет ва-банк.

Деловито привстает, и воздух в комнате от его отстранения Джейсу кажется слишком холодным и пустым.

— Пойдем музейным путем, — беспечно бормочет Виктор и вновь сует Талису в рот пояс: — Подержи пока.

Джейс тихо рычит от этой наглости. Кажется, у него сегодня на ужин вместо заунита лен с вкраплениями хлопка. Виктор поворачивается к Джейсу спиной, отодвинувшись.

Вот теперь точно не дотянуться. Замирает, оседлав на уровне пупка, слегка наклоняется вперед, уперевшись ладонью чуть выше колена Джейса. Взгляд из-за плеча. Фрескоподобный. Томный.

Пальцы блестят. Ползут с выгнутой поясницы ниже, призывно сжимают заметно округлившуюся ягодицу. Шлепок небрежный, провоцирующий. (О, да он правда нарывается…) Джейс откидывается на подушку, хотя от желания хочется вмазаться темечком в металлические прутья перекладин.

— Смотри. На. Меня.

И Джейс загипнотизирован нахуй. Эта спина — прямая, напряженная, призывно выгнутая, с пунктиром из родинок. Этот профиль — с аппетитной розовеющей скулой, четким углом челюсти, с застывшим выражением получаемого удовольствия. Эти ноги — едва елозающие от нетерпения и манипуляций.

Эти пальцы. Эти. Блядь. Пальцы. Узловатые. Длинные. Блестящие. То появляются, то исчезают. То появляются, то исчезают. То появляются. То исчезают. И Виктор хрипло мычит, дразнясь и растягиваясь. Насаживается на два, потом на три, быстрее-быстрее-быстрее. Манит. Влечет. Раздвигает. Распаляет. Он тонет в самодовольной демонстрации, доводя Джейса до белого каления, у того едва писк под висками не слышится.

Джейс дергает руками. В мозгах костенеет не желание, а четкие команды. Сорвать. Сжать. Укусить. Облизать. Всосать. Заменить — собой — глубже. Языком. Пальцами. Членом. До упора. Немедленно.

Член стоит колом, зубы начинают ныть.

— О, — Виктор едва-едва гладит его кончиками пальцев вдоль длины, будто только сейчас заметив (сукасукасука), — смотрю, тебе нравится.

— Смотрю, тебе тоже, — вязко жует ответ Джейс, непроизвольно дернув членом от прикосновения.

Виктор самодовольно угукает и перехватывается свободной рукой удобнее, подползает, пристраивается и… давит так м е д л е н н о, что красные искры из глаз летят у обоих. Ахает гортанно, красиво, запрокинув голову, очертив острый кадык. Господи. Само совершенство. Джейс едва не просит развязать его второй раз, но кусает себя за язык.

— Ахг-х, чер-рт, — Виктор рычит акцентно, низко, сдавленно.

Очень плотно. Он просто забавлялся, сводя с ума Джейса, или готовился, блядь?

— Не туго? — уточняет Виктор, мазнув взглядом искристым и острым, как ледяное шампанское, на стиснутые кисти рук.

О, очередная провокация. Но Джейс принял правила игры и отступать не намерен. Пока что.

— А тебе? — Джейс нагло ухмыляется, качнув бедрами навстречу просто убийственно.

— Мне — заебись, — честно отвечает Виктор и насаживается еще чуть глубже. Привстает и снова опускается.

Смазка чавкает под бедрами. Кровать скрипом попискивает. А они вдвоем тонут в стонах друг друга, пружиня в покатых и размеренных движениях, постепенно увеличивающих амплитуду и скорость. Виктор уже на него не смотрит: глаза прикрыты, лицо расслабленно, от реальности отсоединенное. Блядь. Сорваться хочется нестерпимо. Джейс цепляется пальцами в холодный металл, стопоря необдуманное желание. Это не беспомощность — это добровольное подчинение, которое он контролирует.

Жарко в нем. Жарче, чем в самый солнцепек в августе.

Виктор берет упор на руки, упираясь Джейсу в колени, бедрами качает так, что совсем шальным становится. Забывается, стонет в голос, порнографично, глаза полуприкрытые и довольные закатывая.

Джейс подмахивает бедрами, и Виктор даже его за это не журит — напротив, стонет громче.

— Ви-ик, — молитвенно.

— Ты. Помнишь. Правило, — (ох, так это было правилом) и находит ведь силы говорить, дробя паузы звучным шлепками двух тел. — Попроси — и отпущу.

Ох. Блядь. Сам ведь изъерзался целиком. Жаждет касаний Джейса. Хочет сжатых рук на коже, но продолжает мучить их обоих. Молчать уже дело принципа. Играть так играть.

Но у этого паршивца был припрятан козырь в рукаве.

Виктор, опьянев от куража, отстраняется от него. Разворачивается лицом. Быстро выдергивает ленту пояса из стиснутых зубов, что те аж клацают, и суетно наматывает мокрую полоску на указательный палец. Рывок к взмокшей груди — руки Джейса вновь впечатываются в изголовье. Пристраивается и, — о, господи, — подволакивает ноги, устраиваясь на корточках. Смотрит лихо, пьяно, с вызовом. Направляет член в себя.

Угол — бомба. В Джейсе что-то сначала сжимает. И взрывается. Его лицо перекашивается от звучного стона. Виктор сдерживается от крика и качается. Матрас отвечает на импульс покатой волной, который только углубляет и усиливает ощущения. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Подтянутые бедра. Тугое проталкивание. Хриплый отзывчивый отклик на каждое движение. Это порнографичный гипноз. Ах. Блядь. Блядь-блядь-блядь.

Жанна, благослови йогу и тех, кто ее придумал.

— Какой ты охуенный, — сквозь зубы, сдерживаясь, едва не рыча. — Блядь. Виктор! С-с-с… М-мгх!

— Нравится? — его мышцы на икрах рельефнее, чем у скульптур.

Его вид — распаленного, открытого, свободного, развратного — это лучшее, что Талис мог видеть в жизни.

— Да. Блядь. Да.

— Наслаждайся… — выдыхает он, жмурясь, и уже сам тянет в рот полоску ткани, вцепившись в нее зубами. Упирается раскрытыми ладонями Джейсу в грудь и скачет так, что у Джейса из мозгов любая осмысленность выдалбливается.

Пояс натягивается, как струна, Виктор запрокидывает голову назад и мычит на одной хриплой довольной ноте. Это слишком. Это действительно слишком. Хочется до разъебанных десен.

— Вик! Молю! Пусти!

Виктор разжимает челюсть, и комната наполняется громким стоном, хрипящим от активно работающих связок. Джейс остервенело ведет руками, выпутываясь, порывисто поднимается к нему и цепляется, цепляется, цепляется, едва руки свои ощущая на взмокшем и напряженном теле. Виктор впечатывает лицо ему в шею, впивается зубами в плечо и продолжает кричать, уже задушенно, сыто, на грани. Джейс чувствует на лопатках жгучие кометы от полосящих ногтей, но остановиться двигаться — едва шевелясь, но до упора, — уже не может.

Виктор протягивает дрожащие ноги. Подставляет шею, лицо, себя. Плотно и потно. Джейс берется за пучок, запрокидывает голову, глазами пригвождает. Это Виктора только сильнее задорит. Он упирается в плечи, давит, укладывая Джейса на подушки, берет за руки и зажимает на собственной талии. Устраивает ноги удобнее, подогнув в коленях. И скачет-скачет-скачет, срывая собственное горло.

— Сколько же в тебе дури, а… — восхищенно сипит Джейс, пока Виктор ужом извивается в жадных движениях. С ума сойти. Колет ехидством: — И как тебе только совести хватило так нагло врать девчонкам. Я смотрю, ты вовсе и не устал.

— А ты так рвался с ними на торговую площадь? — Виктор искрит во взгляде ответным ехидством. Темпа движений не сбавляет, но мозг сосредотачивает на разговоре.

Это горячо.

— Нет, мне и здесь хорошо, — Джейс ведет рукой по взмокшему животу, накрывает член Виктора грубой ладонью, отчего тот пыжится и задыхается лишь сильнее.

— Врешь, — плюется, двигается едино, — ты опять хочешь в эту ебучую бакалею. К херу этому патлатому.

— Ревнуешь?

— «О, как я рад вас видеть, Иль Талис-бан», — корчится Виктор, а сам жадно, резво, резко вдалбливает в себя член, от шлепков обжигая кожу на бедрах, — «Вам так идет черный. Очень благородно».

— Ревнуешь.

— Я тебя на цепь посажу, — подается забывшись вперед, жжет дыханием лицо. — И к ноге своей прикую.

— Я уже.

— О, недостаточно. Ты — мой. Джейс, — расплавленное золото сжигает разум. — Ты только мой.

— Я — твой, — выдыхает Джейс, до скулежа сжимая Виктора за задницу.

— А я — твой, — голос дрожит. Он на грани.

— А ты мой, — кивает Джейс, губы зажевывая. — А теперь моя очередь.

Виктор едва успевает мелькнуть во взгляде осмысленностью, прежде чем Джейс достаточно расторопно и ловко их переворачивает. Вдавливает тонкие кисти в подушку. Волосы истрепленные рассыпаются по наволочке. Виктор смотрит на него бездонными зрачками и игриво стопорит движение Джейса коленом.

Ехидство. Дрогнувший уголок губ. Приподнятая бровь.

— Поможешь с растяжкой?

Ступню ему на надплечье закидывает. Какой же он все-таки… Ах!

***

— Блядь, Талис! — слышит он обреченное шипение из глубины дома.

А Джейс просто на веранду выполз. Что он опять уже натворил? Грозно разносится злостное и торопливое шарканье мягких тапок с резиновой подошвой. Виктор — злой и резкий, как бешеный шакал, — замирает в проеме двери, ведущей на веранду. Молнии из глаз мечет. Молча распахивает халат, обнажив шею и грудь. А если быть точнее, то два здоровенных лиловых засоса, красную крапинку раздражения от щетины и весьма недвусмысленные следы прикуса Джейса, берущего ареолу и сосок на левой груди в вишнево-фиолетовое кольцо.

Джейс изображает на лице глубокое раскаяние.

— О, не смей. Это ведь еще не все! — он грозно поворачивается, взмахнув полами халата, показывая аналогичные следы на внутренней стороне бедер. И мелкую россыпь синяков на заднице. Продемонстрировав, фыркает: — Вот. А теперь можешь делать эти свои глаза.

Джейс, по-скотски, поднимает руку, давя в себе придурковатое веселье, и говорит максимально ровно:

— Ты же знаешь, что я подписываю каждую свою работу.

Виктор тут же взвинчивается и, подвывая, свирепо пуляет в него маленькой подушкой с софы, так удачно подвернувшейся под руку.

— Ай!

— Скотина! Еще и смеешься надо мной?

Джейс неверяще качает головой, впихивая подушку под себя, и примирительно подвигает к Виктору его чашку кофе (последнюю на сегодня). Даже еще горячую.

— Ты как будто в первый раз…

— Да мне обидно! — Виктор падает на софу, слегка кривясь от приземления. Надувается, как мокрый воробей, тем самым веселя Джейса еще сильнее. — Почему, как бы я ни пытался — на тебе ни следа, а ты… А я… Как жертва домашнего насилия, блядь!

Он закидывает на него ноги, и Джейс привычным жестом берет холодные ступни в свои ладони. Чуть надавливает, массируя, и вся злостная обидчивая спесь заметно блекнет на лице, заменяясь слабой расслабленной улыбкой.

— Кожа, наверное, у меня такая, — Джейс простецки пожимает плечом, сильнее надавливая на напряженные узлы мышц.

— Какая — такая? Полиурета..- ах! - …новая? — Виктор довольно изламывает брови (да, нашел нужную точку), дышит сквозь зубы, и разочарованно выдыхает: — Я завтра с вами на пляж не пойду.

А они, вообще-то, договаривались…

Джейс уже не корчит жалобную мину, а показывает ее вполне искренне.

— Ты расстроился?

— Нет, — отмахиватся он, но под пытливым взглядом и мягким массажем ступней долго гордость играть не может и сдается: — Ну чуть-чуть. Но неважно. У меня все равно есть дела.

— Какие? — передает ему кружку, чтоб совсем честным стал.

— Я тут один домик приметил, когда мы с пляжа возвращались…

Джейс непонимающе морщит лоб, и Виктор поясняет, звуча подозрительно, осторожно и рекламно:

— Первая линия от берега. Пять минут до торговых рядов. Театр в пятнадцати. Центральная больница в семи. Одноэтажный. Светлый такой. Красивый. Хороший вариант. Продается…

— Ты хочешь переехать? — Джейс все еще не понимает. Они буквально три месяца как переделали их дом, сделав все по уму и под себя. И снова переезжать? — Нет, конечно, если он и правда, э-э, «хороший вариант», то…

— Это не нам, — смеется Виктор, пряча улыбку за кружкой. Делает нарочно глоток побольше, чтобы дольше держать Джейса озадаченным. Смотрит на него, мол, сам догадайся, но Джейс решительно не понимает. После секса игра в «угадай-ку» идет особо неповоротливо. — Ох, Джейс… Да для мамы.

Джейсу на секунду кажется, что вокруг наступил Новый Год и ему, совсем мелкому, вручили огромный подарок в красной обертке с большущим золотым бантом.

Он хлопает глазами и вообще перестает что-либо понимать.

Виктор его молчание трактует по-своему. Заметно тушуется, впившись пальцами в кружку сильнее.

— Ты, если не хочешь, то скажи лучше, ладно? Я просто подумал, что ты скучаешь по ней, а она по тебе, и… Да и домик действительно классный, мне кажется, ей бы понравился, и-...

— Ох, Солнце ты мое!

Джейс заваливается на софу, вжав и сжав Виктора так сильно, что тот закряхтел.

— Задушишь! — пыжится он из последних сил.

Джейс затыкает его звучным и коротким поцелуем.

— То есть ты согласен?

Джейс в ответ целует еще раз.

— Хочешь со мной?

Джейс с бестолковой игривой покорностью кладет руку себе на сердце и отвечает, затрепетав телячьими ресницами (эффект всегда бесподобный):

— С тобой — хоть на край света, любовь моя.

— Какой же ты претенциозный павлин, — вздыхает Виктор.

Джейс перехватывает его руку, дурашливо целуя костяшки. Смотрит на то, как взгляд янтарных глаз искрит от предвкушения (ведь Виктору очень хочется поделиться подробностями и он явно не договорил), и сердце, кажется, начинает петь от любви.

— …Я все посчитал. Дом находится на идеальном расстоянии от нашего, чтобы она могла заглядывать в гости, но не чаще одного раза в неделю, что позволит нам сохранить продуктивность и не отвле-…

— Я тебя люблю.

Виктор затыкается самостоятельно. Смотрит на него искристо и любяще, брови свои заламывает, слишком растроганный. Шепчет тихонько:

— И я тебя, — целует его в нос и, переполненный от нежности, ворчит с притворной небрежностью: — Но на самом деле я просто злостно и эгоистично соскучился по ее выпечке. Да и морской климат ей будет полезен.

Джейс наваливается на него, готовый от дурацкого счастья мурчать и вилять хвостом одновременно. Чувствует, как в его волосах копошатся узловатые пальцы, почесывая и гладя. Улыбается. Прислоняется ухом к узкой груди, едва укрытой тканью халата, и болтает с Виктором до глубокой звездной ночи под размеренный пульс такого же счастливого сердца до тех пор, пока входная дверь — заметьте, ровно в полночь! — не распахивается и не доносится такое веселое и запыхавшееся: «Мы дома!»