Часть 8. Воспоминания. (1/2)

***

5 лет и 3 месяца назад.

— Вик… Виктор?!

Виктор неохотно разлепил глаза, чувствуя, как его настойчиво тормошат. В сумраке потолок его спальни норовил запасть куда-то вверх. Или это его тяжелая голова так сильно кружилась? Спросонья ничего не понятно.

Виктор попытался вдохнуть, но получилось только шмыгнуть горячей и соленой кровью. Закашлялся, подорвавшись резко. Тошнота дернула глотку в позыве. Дрожащие руки ринулись рефлекторно, прикрывая рот, ловя пальцами горячий ком из слизи и крови. Пространство закачалось сильнее. Джейс поймал Виктора собственным плечом и ужасно обеспокоенно прижал его к себе.

— Господи, Вик, — сокрушенно выдохнул Джейс, помогая сесть ему так, чтобы голова была чуть наклонена к коленям.

Талис нашаркал рукой в ящике тумбочки салфетки и щелкнул кнопкой светильника. Мягкий оранжевый свет приглушенно разлился по маленькой студии, подсветив наволочку, залитую кровью, бордовые пятна на покрывале и двух человек.

Сгорбленные. Перепуганные оба.

Виктор с тихой злостью зажал салфеткой нос, не смотря на Джейса, но позволяя ему осторожно стереть со своих щек и волос густую и липкую кровь. Глаза слезились. Тошнило.

— Я заклинаю тебя: спи на животе, — бурчал Талис в унисон с бумажным шуршанием.

Виктор тихонько фыркнул, но это больше походило на сморкание.

— Дай еще, — пробубнил он, поняв, что салфетка пропиталась насквозь, став бесполезной, и швырнул комок на тумбу.

— Пойдем лучше в ванную, — Джейс заботливо прижал к его носу новую.

Встал обеспокоенно, поднял Виктора следом и тихонько повел его к умывальнику. Голова Виктора кружилась, боль в колене была такой жгучей, что ему казалось, будто в его суставе методично елозил длинный ерш с острыми и твердыми лезвиями, которым обычно пользовались для прочистки труб.

— Тише, пожалуйста, — охнул Виктор, припадая на Джейса ослабленным телом. — Больно…

Джейс подхватил его на руки и донес остаток пути. Щелкнул светом в ванной, держа Виктора одной рукой, скрипнул вентилем на умывальнике, мягко поставил слабое тело на здоровую ногу. Загудел сифон, набирая воду в ленивую воронку. Виктор уперся на вытянутых локтях в края раковины, роняя голову и просто наблюдая, как кровь крупной и редкой очередью бавила прозрачную воду бордовыми горошинами. Больную ногу на весу держал, разогнуть ее в нормальное положение казалось невыполнимой (и невыносимой) задачей.

Убедившись, что Виктор стоял более-менее крепко, Джейс ненадолго вышел из ванны за наволочкой. Его не было ровно три капли крови. Виктор считал от скуки. Вернувшись, Джейс поравнялся с ним у умывальника и принялся застирывать еще не успевшую засохнуть кровь. Виктор флегматично наблюдал за пеной от мыла красно-коричневого цвета. Она ползла от бруска к стиснутым пальцам и кистям, взбивалась по чавкающей ткани и таяла на поверхности журчащей воды. Воронка помутнела. Боль в голове сменилась с пульсирующей на тихо гудящую, перестав зудеть в висках и пазухах горячим шмелем. Взгляд прояснился.

— Так больше продолжаться не может, — вздохнул Джейс ровно и спокойно, старательно растирая ледяную и мокрую наволочку между фалангами, — тебе надо к врачу. Ты себя самолечением в могилу сведешь. И меня заодно.

Виктор поднял тяжелый взгляд на собственное отражение. Огромные воспаленные глазища блестели, как снежки из мартовского грязного снега, над лилово-черными синяками.

— Надо лампочку в ванне сменить, — хмыкнул Виктор, — освещение херовое.

— Виктор! — Джейс впился самым укоризненным взором в осунутый бледный профиль, что даже не смотрел на него в ответ.

— Со мной все в порядке, — отчеканил он, харкнув в раковину юшкой из слизи и сгустков крови.

— Это уже третий раз за эту неделю!

— Три из семи… Уровень даже не близок к критическому.

Джейс вздохнул снова и принялся стирать так яростно, что, казалось, был готов изрешетить разрывами ни в чем не повинную ткань. Молчал слишком громко, закусив нецензурную тираду между внутренней стороной щеки и стиснутой челюстью. Знал ведь, что от его интонирования у Виктора лишь сильнее заболит голова.

Виктор смочил ладонь ледяной водой и осторожно стер с нижней части лица размазанную кровь, прекрасно понимая правоту и тревогу Талиса. Но признавать ее вслух означало запуск принятия неизбежного.

Как там психиатры говорили? Отрицание, Гнев, Торг, Депрессия, Принятие? Виктор, пока что, все отрицал. Потому что ему было страшно. Страшно признавать, что за последний год его здоровье не просто просело — оно со свистом летело в пропасть из боли, немощности и бесконечных страданий. И даже смастеренный ортез, наглухо фиксирующий треклятое колено, не помогал. Но он настойчиво это игнорировал. Как и игнорировал свою подозрительно нывшую спину в районе поясницы, благодаря которой даже сидеть он долго не мог. Игнорировал потерю аппетита. Мигрени. Носовое кровотечение. Он похудел за последний месяц визуально килограмм на пять-семь. Но черт. Слабость. Слабость игнорировать не получалось. Виктор не помнил, когда в последний раз чувствовал хоть какие-то силы вставать по утрам.

Ему жутко надоело ощущать себя так, будто его забыли вытащить из-под роллера асфальтоукладчика.

А еще жутко надоел Джейсов гундеж и паникующий вид. Ведь последнее, что он хотел, — это выглядеть жалким и немощным в его глазах. Потому что нет на свете ничего унизительнее, чем быть вот таким в глазах Джейса Талиса. Правда, даже на это яростное нежелание у него стремительно кончались силы.

— Солнце, — тихонько позвал Джейс, мягко положив свою ладонь ему на щеку и вытащив Виктора из горьких раздумий, — посмотри на меня, пожалуйста.

Виктор тяжко вдохнул и выдохнул, позволив Джейсу повернуть свою голову и коснуться лбом лба. Вода фонила тихо и гулко, заполняя тишину между ними.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, — Талис мягко гладил мокрые впалые щеки и говорил тихо, почти шепотом, — и я не могу видеть твои страдания и оставаться в стороне. Умоляю. Иди к врачу. Я буду рядом.

Чертов убедительный тон. Виктор чувствовал, как от него становилось чуть менее паршиво. И он сдался.

— И я тебя люблю, — он слабо боднул носом нос Джейса, прикрыв глаза. — Ладно. Схожу как-нибудь…

— Сегодня же, — горячие ладони накрыли обе щеки. Тон не подразумевал пререканий. — И если надумаешь откосить, то я на руках тебя в кабинет притащу, а ты сдохнешь от стыда.

— Убедил, — Виктор поставил точку в их разговоре, чмокнув рот Джейса влажными холодными губами.

Талис на пару мгновений прижал его лицо к себе, превратив точку в многоточие. В короткое, звонкое и мягкое многоточие. Виктор слабо улыбнулся сквозь поцелуи.

— Ну хватит тебе. Колешься…

— Утром побреюсь, — отмахнулся Джейс, звуча без тени усталости и упреков. Вновь легко и буднично. — Ты как себя чувствуешь? Вернешься в постель?

— Да, пожалуй, лекарствами закинусь сперва и лягу, — Виктор слабо кивнул и поспешил заверить: — Мне уже легче.

— Отнести тебя?

Виктор фыркнул, посмотрев на него с деланным возмущением.

— Наседушка, сам дойду.

Талис пропустил журение мимо ушей:

— Тогда я закончу здесь и вернусь к тебе.

— Жду тебя. И… Спасибо, — он коротко клюнул Джейса еще разок и неспешно побрел в сторону постели, опираясь на стены.

***

— Что скажете, доктор Каган? — спросил Виктор, осторожно поправляя брючину на больной ноге, выцепив зажевавшую ткань из металлического фиксатора.

В кабинете чувствовался сквозняк, но все равно пахло формалином и спиртом. Запах залеплял ноздри намертво. Виктор чувствовал себя пятном неясного биологического происхождения, размазанного по кафельному полу этого кабинета. Он сопротивлялся зябкости голыми плечами и надеялся поскорее одеться полностью после осмотра.

Доктор Каган, мужчина примерно того же возраста, что и Виктор, смотрел на него очень задумчиво. Глаза змеино-зеленого цвета ярко блестели из-под очков-половинок на сером и гладком лице. Виктор когда-то видел это лицо. Давно. Память упорно подсказывала, что лицо доктора было ему чертовски знакомо. Только не мог его вспомнить.

— Буду честен, у меня есть несколько предположений, но они вам вряд ли понравятся, мистер… — Доктор Каган скосил глаза в сторону карточки пациента, где должны быть написаны все его данные.

— Виктор. Просто Виктор.

Доктор хмыкнул понятливо и слегка усмехнулся:

— И угораздило нас, Зауновских отщепенцев, встретиться здесь.

Мозг судорожно зацепился за его комментарий, отворив в памяти нужную дверь с воспоминаниями. Нет, быть не может, что это он…

— Теодор? — его удивление выразилось тихо, но искренне. Виктор едва смог признать в этом статном мужчине в идеально выглаженном и накрахмаленном халате давнего знакомого, что теперь улыбнулся ему чуть шире и выглядел немного добрее.

Этот человек дал Виктору надежду и цель много лет назад. Теодор. Тео-глиста. Слепень Тео. Такой же забитый и всеми гонимый в их районе юноша с горящими глазами, живущий с ним почти по соседству, рядом с грязной речушкой, где Виктор в детстве любил запускать самодельные кораблики. Весть о том, что он уехал поступать в Пилтоверскую Академию на медицинский факультет, звучала, как причудливая легенда и сказка. Злые языки по соседству ждали его провала. Даже родная мать Теодора пеняла сына и кляла любого, кто спрашивал о нем у нее, все дожидаясь, когда нерадивый отрок с позором приползет назад.

Но Теодор не приполз. Теодор поступил. И дал надежду Виктору, что жизнь в захолустье можно подчинить себе. Что не обязательно умирать в токсичных подворотнях Зауна.

В стенах Академии Виктор застал его только на доске почета. Он улыбался с фотографии, крепко сжимая пальцы в рукопожатии с профессором Хеймердингером, а позади них гордым орлом расправлял плечи декан медицинского. Лучший выпускник прошлого года.

Опоздал, так и не удосужившись хотя бы поблагодарить за то, что Тео, сам того не ведая, стал для него примером.

Потом Виктор узнал, что после выпуска его направили в главную клинику, на хирургическое отделение. Сейчас же на Виктора смотрел не полный энтузиазма заунитский юноша с горящими глазами, а уже видавший страшное мужчина, занимающий должность главного хирурга. Даже фамилию себе придумал для статусности и благозвучности, чтобы, видимо, убрать следы своего заунитского происхождения и вызывать больше доверия у нежных пилтоверцев.

Что ж, у Судьбы отменное чувство юмора, раз давнее желание Виктора поговорить с ним тет-а-тет воплотилось именно сейчас.

— Не думал, что встретимся здесь, — подытожил собственные мысли Виктор после недолгой паузы. — Я едва узнал Вас.

— Это взаимно, однако, я не очень рад таким обстоятельствам, — тон доктора был профессионален и сдержан, но все равно растормошил предчувствие. — Скажите, результаты анализов крови у Вас на руках?

— Да, — кивнул Виктор, рассеяно заметав взгляд по пространству. Потом вспомнил, что оставил толстый конверт в кармане пальто.

Прошла неделя с того злополучного ночного инцидента и журения Джейса. Виктор действительно пошел к врачу. А потом еще к одному. И еще к одному. И еще, и еще, и еще, до тех пор, пока огромная цепочка различных специалистов не привела его к Кагану. Крови было пролито много, но вся она разлилась по пробиркам, остыла на стеклах и рассказала выдающимся химикам Пилтовера всю Викторову суть.

В конверт заглядывать он боялся.

Виктор отдал его Теодору и принялся одеваться, стараясь не смотреть на реакцию доктора. Шелест бумаги и тишина затягивались. Терпение истончалось.

— Хм…

— Ну что там? — Виктор на доктора не смотрел. Он поправил свитер. Поправил манжеты рубашки. Волосы поправил. Воротник. Скрывать волнение не получалось. Терпеть молчание со стороны Теодора тоже. — Запущенный артрит? Остеоартроз? Переутомление и скачущее давление?

Доктор молчал. Виктор обернулся, все больше не контролируя свое волнение. Щека задергалась от неуместной ухмылки, похожей на нервный тик. Почему он молчит? Почему? Почему? Почему?

Виктору показалось, что зеленые глаза врача, поднятые на него медленно и тяжело, похожи на фары мчащегося на него кэба посреди ночи на пустынной улице. В этом взгляде не за что зацепиться: это пропасть, бездонная и темная.

— Мне жаль. Саркома.

И мир на пару секунд остановился.

Это слово пришлось сначала в затылок небрежной и даже дразнящей затрещиной. Оно сжало горло коротко и отчетливо, забирая у Виктора возможность вдохнуть. Увело землю из-под ног.

Виктор стек на край кушетки, не понимая, куда ему смотреть и что делать. Не понимая, как реагировать.

Саркома? Саркома… Саркома. Рак костей.

Виктор слышал об этой болезни немного, но достаточно, чтобы осознать, что он не жилец.

— Как это возможно? — он не узнал собственный голос, да и сама способность производить звук ему казалась инородной и требовала недюжинных усилий. Словно звук послышался из чужого, невидимого рта.

Доктор Каган зашевелился: встал, подошел к книжному шкафу, достав несколько медицинских справочников, сел подле Виктора, раскрывая их на нужных страницах. С картинками.

— Видите ли, Виктор, — начал он осторожно. — Воздух в районе, откуда мы родом, очень токсичен. Когда ваша мать носила Вас под сердцем, она дышала им, что привело к некоторым изменениям в развитии. Из-за этого Вы родились с патологией коленного сустава. В последствии в неправильно сформированном суставе образовалась доброкачественная опухоль.

— Спрятанная бомба, — Виктор рассматривал иллюстрации перед собой, звуча бесцветно. Глаза вперились в изображение черепа, пораженного болезнью.

Он выглядел как коралловый риф.

Новость не просто огорошила, она выпотрошила его до основания. Шок тихо и гулко вибрировал во всем нутре. Шок держал его разум под надежным щитом, он заботливо оберегал психику от удара, затыкал мысли, что могли истерзать его во внутреннем вопле. Виктор захлебывался этой тишиной. Руки дрожали. Он стиснул край кушетки что было силы, стараясь держать лицо перед Теодором. Одному Богу известно, сколько истерик застал этот человек в своем кабинете. Виктор справится. Виктор сильный.

— Абсолютно верная аналогия, — участливо закивал доктор Каган, — нельзя было предугадать, когда эта бомба могла бы активироваться. Судя по вашим анализам, я могу предположить, что опухоль превратилась в злокачественную чуть меньше года назад. И теперь медленно разрушает Вас.

— Вы можете ее вырезать?

— Боюсь, нет, — еще одна затрещина, точно поддых, похожа на выстрел. — Данный вид опухолей неоперабелен.

Нет. Нет! Нет! Нет-нет-нет…

НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТЕНЕНТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТЕНЕТ!

— Тогда отрежьте мне ногу! — Надежда озлобленно вцепилась в глотку, повышая тон Виктора сильнее, чем он хотел. Сама мысль казалась спасением.

Ну и что, что он останется без ноги? Они с Джейсом на пару смогут смастерить ему классный протез… Джейс.

Джейс. Жанна. Как сказать об этом Джейсу?!

— Виктор, я могу понять ваше отчаянье. Но, прошу вас, не возлагайте слишком больших надежд на ампутацию. Есть большая вероятность, что опухоль уже дала метастазы на позвоночник. Для более точного диагноза и понимания, с чем мы имеем дело, нужно сдать еще пару анализов и обследований. Я Вам все напишу.

Виктор отчаянно ничего не понимал. Как на позвоночник? Как метастазы? Не может быть. Нет, это злая шутка. Это ночной кошмар. Сейчас он проснется, залив кровью собственную наволочку в четвертый раз на неделе и опять перепугает Джейса.

— Поймите, — голос Кагана заземлял тихо и вкрадчиво, — слишком много времени прошло. Ваша поясница, судя по симптоматике, уже поражена новым очагом образований. Мне жаль. Мне очень жаль. Но я ничем не смогу вам помочь.

Виктор чувствовал, как глаза запекло от слез. Он зажмурился, пряча лицо в ладонях. Боль в спине, дразнясь и издеваясь, ошпарила поясницу. Легкая такая, почти щекочущая. Нет, позвоночник отрезать себе он не сможет. Да и мысль превратится в железного рыцаря из легенд, что когда-то читал он в детстве, вселяла в него первобытный страх, сметающий со своего пути весь самоконтроль.

— Такую операцию, боюсь, никто не сможет провести, — доктор Каган в утешающем жесте положил ему руку на плечо, — наши технологии и научный прогресс еще не достигли таких высот.

Корин Ревек бы смог. Но Виктор лучше умрет, чем обратится к нему. Уж слишком хорошо он знал, чем заканчивали подопытные этого мясника-ученого. От воспоминаний Виктора чуть передернуло, лишний раз убеждая его самого в собственной правоте. Виктор медленно вдохнул, считая до шести, и выдохнул, считая до восьми:

— Сколько у меня времени?

— Срок примерный, но при должном приеме препаратов, я думаю… Четыре года. Не больше. Если протянете больше, то это можно считать чудом.

— Что ж, доктор, — Виктор собрал остатки воли в кулак, смахнул с уголков глаз скопившиеся слезы и глянул на него прямо, — значит, у меня есть четыре года, чтобы это чудо сотворить.

***

Виктор не помнил дороги. Не помнил, какие рекомендации оставил Каган в толстом буклете, что лежал сейчас во внутреннем кармане пиджака. Не помнил, когда назначена следующая встреча, но благо хоть рядом с буклетом лежала записка от Теодора. Не помнил ровным счетом ни-че-го.

Он пришел в себя, когда дверь родной лаборатории встала последним бастионом перед неизбежной встречей. За ней слышался приглушенный разговор. Виктор дернул руку в нерешительности. Отпрянул. Снова положил. Сердце горькое стучало шумной рябью. Вдруг в глотке пересохло. Паника. Паника. Паника.

Сказать? Сказать. Скажу. Да, скажу. Черт, как дышать-то?

За распахнувшейся дверью он ожидал увидеть Джейса и кого-угодно, но не Миссис Талис. Нет, черт, нет, она не должна быть сейчас здесь. Виктор прервал их на середине разговора, застыв на пороге негнущимся пугалом.

Талисы уставились на него одинаковыми добрыми фамильными глазами.

— Виктор! — Химена вскинула руками, быстро пересекла лабораторию и крепко обняла его, со всей материнской лаской потрепав по волосам. — Я уж думала, что не застану тебя.

Виктор положил закостеневшую руку ей на лопатку, робко отвечая на объятие. Встретился взглядом с Джейсом — тот заваривал чай.

— Солнце, мама нам пирог с патокой принесла, — Джейс кивнул головой на стол, где под клетчатым полотенцем их ждал шедевр кулинарии, от которого у Виктора предательски заурчало в животе. — Ты как раз вовремя.

— Вы совсем ничего не едите! — Химена страдальчески вздохнула. — Безобразие! Признавайтесь, одной пылью с кофе питаетесь, да?

Ее причитания — любимая пластинка, что Джейс слушал с чуть виноватой улыбкой. Виктор прошел на негнущихся ногах до своего законного места. Желудок сводило, язык в гортань запал.

Пахло вкусно. Джейс суетился: откопал с полок-хламовников пустую кружку, дунул в нее, выстреливая облаком пыли неизвестного происхождения, и перекосился в лице. Гости у них бывали не часто. Вернулся к столу, прихватив по пути ветошь для прочистки. Химена резала пирог металлическим транспортиром, продолжая оду бурчания со всей нежной ворчливостью:

— Совсем исхудали, птенчики вы мои сизые, — транспортир ловко превратился из импровизированного ножа в лопатку. — Джейс, заведи уже здесь набор столовых приборов, ну что это за смехота-то?

— Лучше сразу нарезанным приноси, — отшутился он, принявшись разливать чай.

Виктор наблюдал за ними молча. Думал. Поймал себя на двойственном ощущении: быть отгороженным за стеклом наблюдателем и участником этой семейной идиллии. Иллюзорное стекло перед глазами звенело, делая внешний вид Джейса и его матери чуть дрожащими.

Он и до этого чувствовал себя немного странно, едва простые основы семейности укоренились в его жизни.

Своей родной семьи он почти не помнил. Детский приют никогда теплотой не отличался. Сейчас ему двадцать восемь лет, и то, как живут нормальные люди, он начал понимать только сейчас.

Джейс встречался с Виктором всего ничего, каких-то три (два и десять месяцев) года. Невообразимо мало, по его меркам, для столь нежного обращения. Желудок сводило сильнее. Перед ним на лист черновика шлепнулся ароматный кусок пирога. Сладкий, с мелко крошащимся песочным тестом и чуть подтекающей патокой. Только из духовки.

— Спасибо, миссис Талис, — голос, предатель, шептал.

— Ну что ты, зайчонок мой, — Химена расплылась в улыбке и снова дотронулась до него, ласково погладив между лопаток, — пустяки. Кушай-кушай скорее, а то остынет.

И как у нее так ловко получалось? Говорить столь нежные, почти сахарные, слова, но не взывать к желанию отбрыкиваться? Так складно у нее это выходило, так приятно и сладко, что диву можно даться.

— Мамуль, присаживайся, — Джейс (гора учтивости) уступил ей свой стул, присев на край стола, ловко схватил предложенный кусок и запихнул в рот целиком в два укуса.

Химена фыркнула, протянув сыну его чашку чая:

— О, боги, Джейс, теперь понятно, чего Виктор такой худой, — она придирчиво прошлась по нему глазами с головы до ног, — ты ж, наверное, ему ничего и не оставляешь! Ты посмотри на него… Кожа да кости! — она в сердцах махнула рукой, едва услышав возмущенное сыновнее мычание (прожевать не успел), и резко обернулась на Виктора, зазвучав участливо и немного пугая Виктора: — А давай ты ко мне обедать будешь приходить? И ужинать! А то знаю я его троглодитную морду, скажи честно, он тебя совсем не кормит, да?

Джейс, наконец, прожевал и загундел со всем пылом задетого самолюбия:

— Вик, скажи ей!

— Ам… Кхм, — от такой напористой заботы (гены Талисов, чтоб их) слова встали комом в горле, — что Вы, миссис Талис, кормит, конечно. Просто… Тип телосложения у меня такой. Все в порядке.

Химена тяжко вздохнула, нехотя принимая его слова, и решила сменить тему: